Эти окна подернуты инеем, Эти стекла запаяны льдом. Только свечкой да собственным именем Оживил я заброшенный дом. И сижу. Пригорюнилась рядышком Тень, во тьме потерявшая спесь. Одиноко жила моя бабушка, Александра Ивановна, здесь. Все сыновние жизни, дочерние Озаряла ее доброта. Час, как областью стала губерния, Пропустила, была занята. В наших судьбах являясь провидицей, Малограмотна бабка была. И нехватку обоев в провинции Возмещала чем только могла. Клей ведерными лился замесами, Одевали стену за стеной И газеты с большими процессами, И плакаты любой стороной. Назубок и парады и бедствия Знал по стенам бревенчатым я, Педагогов пугала впоследствии Образованность эта моя. Там, где окна мне кажутся льдинками, Помню, возле кровати моей Две огромных бумаги с картинками, Льва Толстого большой юбилей. Помню выезды Анны и Вронского. Помню Левина, Кити, каток, И собаку парения броского, Узколицую, длинную. Дог? Печь, как бабка, поет в полутемени. Помогают мне с легкой руки Сообщения нового времени И попутные черновики. О малине, о черной смородине, О годах, уносящихся прочь… Помогают и стены на родине, Отчего же им нам не помочь! 1967 «Пластинка должна быть хрипящей…»
Пластинка должна быть хрипящей, Заигранной… Должен быть сад, В акациях так шелестящий, Как лет восемнадцать назад. Должны быть большие сирени — Султаны, туманы, дымки. Со станции из-за деревьев Должны доноситься гудки. И чья-то настольная книга Должна трепетать на земле, Как будто в предчувствии мига, Что все это канет во мгле. 1967 «В дни, когда рано темнеет…»
В дни, когда рано темнеет, Сразу становится поздно. Но тем не менее веет Ранью. Туманно и звездно. Шел я. Менялась погода. Жил, не считая мгновений. Ждал я тебя, как прихода Лучшего из вдохновений. Вот и возникла, как завязь, Ты — из любви и участья. Вот и запел я, склоняясь И улыбаясь от счастья. Дерево к ночи синеет. Листья качаются грозно. В дни, когда рано темнеет, Сразу становится поздно. 1968 Разлад
Сразу несколько стихотворений Я пишу, ни одно не выходит. Сразу несколько книжек читаю, Ни одна далеко не уводит. На бумаге нелепо смешались Времена миновавшего года. В дом, где окна распахнуты в зелень, Снег является с черного хода. Начинается бестолочь, глупость… Затевая интимную свару, Третий лишний огромным мольбертом Заслоняет влюбленную пару И рисует себя, горемыка, А выходит соперник счастливый. С этим каверзным автопортретом Он уходит, такой сиротливый. Он идет в голубом пересвисте, И хотя все цветы процветают, Над душой его желтые листья Совершенно спокойно витают. Мне ужасен подобный художник, Потому что хорошего мало: Все-то краски смешал, перепутал, Потерял и концы и начала. Сразу несколько пишет портретов, Ни один у него не выходит. Сразу несколько книжек читает, Ни одна ни к чему не приводит. 1968 «Белые гнезда снега…»
Белые гнезда снега Тают под переклик Птиц, осадивших небо Пристанционных лип. Насыпью там, где тает Наст под березняком, С грохотом пролетает Ветер порожняком. Там, перед ним, — перроны, Встречные города, Встречные перегоны, Встречные поезда. Солнце по всем Россиям Фабрик и деревень. И облака на синем Белые, как сирень. 1968 «Черные ветки России…»
Черные ветки России В белом, как небо, снегу. Эти тропинки глухие Я позабыть не смогу. С веток в лесу безымянном Падает маленький снег. Там, в отдаленье туманном, Тихо прошел человек. Между сугробами дровни Прошелестели едва. Белая ель, как часовня, Ждет своего Рождества. Белые ветки России В синем, как небо, снегу. Эти проселки седые Я позабыть не смогу… Острое выставив ушко, Белка, мала и бела, Как часовая кукушка, Выглянула из дупла. 1968 Этюд I
Я ощущал прямую связь Меж тонким голосом ребенка И уходившей прямо в ясь Звездой, светившей тонко-тонко, И одинаковость огня Моей под ветром зыбкой лампы С тем, за шесть станций от меня, Туманом театральной рампы. Я был артистом. Я слагал Себя из тысячи явлений И без раздумья полагал, Что только мир и бог, и гений. Что два плюс два совсем не пять. Я растворялся в этом мире, Чтоб сотворить его опять Свежо, как дважды два четыре. Чтобы итогом и концом Моих самозабвенных бдений Он с тем же собственным лицом Восстал из всех несовпадений. Я был артистом. В этот миг Я строил мир, как он велит мне, Чтоб с ним зажить в таком же ритме, В каком живет он, милый мир. С развалинами чувств моих Восстановленьем расквитаться, Стать человеком. И остаться Им до скончанья дней своих. Я слишком яростно тужил, Чтоб утешаться чашкой чая… А мир, как прежде, жил да жил, Моих страстей не замечая. Он пел, работал, ел и спал. Но в том-то все и было дело: Как надо мир существовал. Земля как следует гудела. Я, как младенец, наяву Всплывал из пламенного мрака, Я жил. Я отыскал траву, Как заболевшая собака. Ты снова шла ко мне лицом, А стих, дыша росой и мятой, Бросался в руки и во всем Послушен был, как виноватый. 1955, 1968 Этюд II
…А если ты искал дорогу, Выискивал в ухабах путь И подвернул в тумане ногу Так, что без друга не шагнуть? И спутники, ну, скажем, двое, Товарищи твои, уйдут Одни и даже взгляд с собою, Твой взгляд последний не возьмут. И унесут не только слитки Открытий на ученый суд. Виденье солнечной калитки, Любимый голос унесут? Скорей, скорей вздохнуть в тени, В кусты глаза и плечи пряча. Как будто это не они, А ты сильнее, ты, лежачий… Днем прелых веток тяжкий дух До головокруженья. Ночью ж Не иней — снег. Не сделать двух Шагов. Да ты уж и не хочешь Стоять, идти; лишь бы ползком, Рывком, лишь бы водички ржавой Испить под тем гнилым пеньком, К воде припав щекой шершавой. Лишь бы трухлявый ствол какой Не лег бы поперек дороги. Когда, как горные отроги, Вершины пихт над головой. Когда и звать на помощь лишне. Ползком, рывком, почти без ног, Лишь сердце собственное слыша, Ты думаешь, ты одинок? Тогда зови на помощь силы, Последние, что есть в крови, Зови на помощь облик милой, Порог родительский зови. Все, что не сделано тобою, Все, что огромной целиной Лежит вдали. Все, что весною Не поднято. Былой весной. И все, что будущим апрелем Замахивался — молодым — Поднять, охвачен дела хмелем, Апрелем, будущим, твоим. … … … … … … … … … … … … … … И человек сквозь хлябь и тьму Придет и не найти не сможет. И ухо чуткое приложит С надеждой к сердцу твоему. Ты думаешь, что те — ну, двое, Ну сколько, бедных, было их — И вправду унесли с собою Все, что дано на всех живых? 1955, 1968 «Была зима белым-бела…»
Была зима белым-бела. Мы часто окна отпирали. На раме бабочка жила, И птицы в комнате летали. Потом мы выпустили птиц. Куда-то бабочка пропала. И так растаял лед ресниц, Как будто их и не бывало. Зачем же мне все шепчет стих О том, как ты в мерцанье чистом На лыжах с хлопаньем и свистом Летишь по склону дней моих? 1968 «Все чернила вышли, вся бумага…»
…Птица малая лесная.
А. Пушкин Все чернила вышли, вся бумага, Все карандаши. На краю бузинного оврага Стой и не дыши. Сквозь туман просвечивает зелень, Клейкая пока. Где-то здесь, среди ее расселин, Он наверняка. Вот! Ни с чем, конечно, не сравнимый Сколок с пенья льдин. Первый, пробный, но неоспоримый. Вот еще один. Вот опять! Раскатисто и тесно. Тишь… В листах куста Происходит перемена места — Веточка не та. И покуда тишь не раскололась Льдиною на льду, Есть во всем Извечный жаркий голос: «Что же ты, я жду». Замиранье целого оврага, Листьев и души. Все чернила вышли, вся бумага, Все карандаши. 1968 Пригород
Здесь вешний бор с залетными пичугами, В канавах снег, лежащий как-то боком, Здесь деревянные дома с причудами Скрипучих лестниц, корабельных окон. Куда плывут сугробы обветшалые? Куда по ним скамья плывет, как лодка? Под синим небом птицы небывалые Здесь влажно каркают, что жизнь — находка. Кто этих сов из деревяшек выдумал? Путем каких подсказок и шпаргалок? Когда на соснах видимо-невидимо Синиц, и снегирей, и первых галок. Не думайте о нем, о том мечтателе. Он знал: растают наледи и глянцы. Когда ж я здесь — вослед за мной, читатели, Плетется след Летучего Голландца. Не может быть, чтоб люди в этом здании, Исполненном немого благородства, Всем чудакам копили в назидание Одну лишь сажу, копоть да уродства. Ведь вот сбегает по ступенькам девочка, Вся в голубом и белом, чтобы, чтобы Пощекотать сырой весенней веточкой Ушко большого старого сугроба… 1968 «Листья прыгают, как лягушата…»
Листья прыгают, как лягушата, Через стежку туда и сюда. Только миг! Через край из ушата Дождевая польется вода. Только ветер еще, а не туча. Только облако в пятнах сырых. Но малинник уже взбаламучен, А ведь был удивительно тих. Может быть, с этим ливнем осенним Что-то с сердца и схлынет у нас. Я могу с небывалым уменьем Рассказать все, что будет сейчас… Прекращаются вздохи и всхлипы, И спокойно несет водосток Опрометчиво сорванный с липы, Словно яблоко круглый, листок. Но, бумажному влажному змею Улыбаясь, как дети лучу, Я опять ничего не умею И уметь ничего не хочу. 1968 «Шумящие глухо деревья…»
Шумящие глухо деревья. Качанье ветвей и стволов. Зачем ты нужна мне, ночная Тропинка в тенях облаков? Я знаю, как зелены кроны И как сиротливы стволы. Для них и седой, и влюбленный Превыше любой похвалы. Когда я иду от любимой, Я счастлив, как брошенный дом. Шумящие глухо деревья Одни только знают о том. Шумящие глухо деревья. Качанье ветвей и стволов. Шумящие глухо деревья. Тропинка в тенях облаков. 1968 Перемены
Завидовать нечему. Осень Подкинула несколько дней К началу весны. С безголосьем Лесов и безличьем теней. Снег выдал, как только растаял, И лес, и листы на земле В том виде, в каком их оставил Октябрь, уступая зиме. Огромные желтые кочки. В сухой паутине паук. И ласточки, поодиночке На небе возникшие вдруг. Слетались они и сплетались (Потом появлялись стрижи), Их на небе обозначались Невидимые чертежи. Завидовать нечему. Осень Подкинула несколько дней К началу весны. С безголосьем Лесов и безличьем теней. Я помню, Что желтой землею Как будто бы нам по пути, — Я с девушкой шел неземною, Велевшей, куда мне идти. Меня не томило тиранство. Я думал, что это любовь. И мучит меня постоянство, Хоть все не появится вновь. Мне дорого то, что весною Меня посетили они (Как будущее за спиною), Осенние дальние дни. И странная девушка эта, И листья в сырой тишине, На дереве мертвого цвета Возникшие как бы извне. 1968 Девятое мая*
В. Кожинову
У сигареты сиреневый пепел. С другом я пил, а как будто и не пил. Как хорошо на зеленой земле — Небо в окне, цветы на столе. У сигареты сиреневый пепел. С братом я пил, а как будто и не пил. Пил я девятого мая с Вадимом Неосторожным и необходимым. Дима сказал: «Почитай-ка мне стансы. А я спою золотые романсы, Ведь отстояли Россию и мы, Наши заботы и наши умы». У сигареты сиреневый пепел. С другом я пил, а как будто и не пил. …Как вырывались сирени из рук У матерей, дочерей и подруг… Мы вспоминали черты и детали. Мы Боратынского долго читали И поминали почти между строчек Скромную песенку «Синий платочек». У сигареты сиреневый пепел. Жалко, что третий в тот день с нами не пил. Он под Варшавой остался лежать. С ним мы и выпили за благодать. <Конец 60-х> «Боже, как ей все это знакомо!..»
Боже, как ей все это знакомо! И внезапные вспышки, и бред Полуночных побегов из дома На одну из соседних планет. И внезапные, как наущенья, Возвращения с кипой стихов, Чтенье вслух и момент отпущенья Тех коварных, как детство, грехов. Боже, как ей все это известно, Как от буквы до буквы ясны Те стихи, где черты ее лестно Карандашиком обведены… 1968 «Нужно плотно прижаться…»
Нужно плотно прижаться Лицом к стеклу, От вагонного света Рукой отстраниться, Чтоб увидеть, как в ночь, Не успев появиться, Исчезает вокзал С фонарем на углу. Нужно плотно прижаться Лицом к стеклу, Чтоб увидеть в окне Не понурые спины Задремавших людей, Не узлы, не корзины, А дома и деревья, Кустарник и мглу. Нужно плотно прижаться К стеклу лицом, Сжав дыханье в груди, Чтоб глазам не мешало, Чтоб волненье твое На стекло не дышало, Чтоб увидеть в окне То, что есть за окном. 1969 «Я снова юность повторяю…»
Я снова юность повторяю, Уроки давние твержу. Приобретенное теряю, Потерянное нахожу. Теряю старости начатки, Пустой иронии смешки. Теряю теплые перчатки И костяные мундштуки. И шапка, видимо, по Сеньке. Со лба откидывая прядь, Теряю сон, Теряю деньги, Хоть их не стоило б терять. Пропажи эти не зловещи. Мой день каникулам под стать. А нахожу… О, эти вещи! Их не купить и не достать. 1969 «Я не боюсь воскреснуть…»
Я не боюсь воскреснуть. Я боюсь, Что будет слишком шумно. Потому Я медленно стихи свои читаю. Я оставляю паузы. Для шумов Технических и прочих. Будет час, И человек, похожий на меня, Найдет мою потрепанную книжку, И я в душе грядущей оживу На миг. И в этом все мое бессмертье. Светлейте, птицы, зеленейте, травы. Да упасет вас время от потравы. И нам другой совсем не надо славы, Как только той, что будет. Иногда. 1969 «Я славы не искал…»
Я славы не искал. Зачем огласка? Зачем толпа вокруг одной любви? Вас назовут, в лицо метнется краска, Сбежит со щек, и где она — лови. Он целый мир, казалось, приобрел, Но потерял товарищей немногих, Зато нашел ценителей нестрогих, Их ослеплял незримый ореол. Когда проходит, глаз с него не сводят, Его же взгляд для них под стать лучу. Но просто так, как раньше, не подходят, Ну хоть бы кто-то хлопнул по плечу. Уйти бы в лес, оставив пустяки. Собрать минут рассыпанные звенья И написать прекрасные стихи О славе, столь похожей на забвенье. 1969 «Все время чувствую вину…»
Все время чувствую вину. Одну. Потом еще одну. Когда судьба и не судьба. Когда не рано и не поздно. Вину тирана и раба. Вину больных и вши тифозной. Все время чувствую вину. Как будто я разжег войну, А не она меня палила. Все время чувствую вину. Бессилье это или сила, Когда и малую твою Я ощущаю как свою. 1969 Ноябрь
В мое отсутствие… В мое отсутствие деревья Так обеднели, похудели. Они так много потеряли В мое отсутствие. В мое отсутствие сломали Дом двухэтажный деревянный. И всех жильцов переселили В мое отсутствие. В мое отсутствие возникли Чужие сны, чужие вздохи. Был кто-то выпущен и впущен В мое отсутствие. Тот здесь ходил и отражался, Тот говорил и улыбался, Тот делал то, что я, не больше, В мое отсутствие. В мое отсутствие деревья Так обеднели, исхудали. Они так много потеряли В мое отсутствие. Мне не вернуть им этих листьев, Как не вернуть былого дома. И впредь да будет незаметным Мое отсутствие. 1969 «Как страшно с тобой расставаться…»
«Как страшно с тобой расставаться…» Какие простые слова. Зачем журавлю оставаться, Когда улетает листва? И, руки подняв от испуга, Что неба опять не боюсь, Кричу я: «Подруга, подруга» — На всю поднебесную Русь. Прощай. Я в любви не прощаю. Прощай, поминай обо мне. Я помнить тебя обещаю, Как в юности, как на войне. 1969 «Открытая внешняя рама…»
Открытая внешняя рама В большом полукруглом окне, Как ставня скрипела — упрямо. Незлобно, в любой тишине. Тогда-то под ветер надсадный Простою казалось избой Пустое подобье мансарды, Где мы пребывали с тобой. А что еще было? Деревья Скрипели, как двери, в лесу. На них, как гусиные перья, Качался снежок на весу. Деревья, овраги, сугробы, Потемок серебряный дым Сходились и таяли, чтобы Не так было скучно двоим. 1969 «Мой учитель был берегом, улицей, домом…»
Мой учитель был берегом, улицей, домом За сетями дождей, меж мостами двумя, Парой книг на столе у меня, под альбомом, Где шумела под корками юность моя. Тени хлопьев летели скорее, чем хлопья, Ветер славы чужой холодил до костей. Я шепнул его строки, но встретили в копья Мои слабые строки желанных гостей. Мой учитель был домом январских карнизов, Жутким вздохом открывшейся враз полыньи. Я шепнул его строки, но гневно, как вызов, Встали вдруг побледневшие строки мои. Я его ненавидел за то, что предвидел Он все то, что случится с ребячьей душой. Но меня он ничем и никак не обидел, Просто за руку взял и повел, как большой. Я уже никогда не забуду об этом. За сетями погод, за мостами двумя Ученическим синим морозным рассветом Был учитель мой старый белее луня. Был он первою каплей весеннего пенья, Был последнею каплей терпенья стиха, Вырывавшего руку из повиновенья И не знавшего больше, чем кража, греха. Я шепнул его строки, стараясь потише, Но шепнули мои: ничего, ты шепчи! Поднимись и птенца, соскользнувшего с крыши, Подними, он живой, это наши грачи! Это наши деревья, и почки, и споры. И подрос, и под небо птенец мой ушел… На столбах напевали птенцы и монтеры, На окраине вновь зацветал частокол. Из окна паровоза махнула мне кепка. Я не сразу узнал эти роскиды верст. Мой учитель был краном, что взял меня крепко И, смеясь, на крюке от себя перенес. 1969 Артист
Е. Е.
Мой товарищ, сегодня ночью На Четвертой Мещанской с крыши Снег упал и разбился в клочья Под надорванною афишей. Как живешь ты? Куда ты скачешь? Как от аха летишь до вздоха?.. Где и что про тебя ни скажешь — Получается очень плохо. Говорю, удивляя граждан, Обожающих просторечья: Я люблю твои лица. В каждом Есть от сутолоки столетья. Но одно лишь неоспоримо, Навсегда, сквозь любые были: То, единственное, без грима, За которое полюбили. Не отделаешься от славы, Даже если томит дорога. Говорят, ты играешь слабо — Отсебятины слишком много. Это к лучшему. Так! И выше. Облака как немая карта. Вьются клочья большой афиши, Как последние хлопья марта. 1969 Пейзаж с дорогой
Интеллигентной милой недотрогой Сидела б дома возле мамы строгой, Задумав свой лесной пейзаж с дорогой. Он целый год туманился во мне. И в тишине. И в шуме. И во сне. Я рассказал — мы тут как тут. С треногой. Знай черный ворон каркает в лесу. Не «никогда», а «навсегда» вопит он. Поскольку плохо, видимо, воспитан. Сосну заденет, мглой веков пропитан, — Сосна роняет иглы и росу. Огромный бор. Он нынче свеж и темен. Поскольку ливень тоже был огромен, Как ворон древен и как голубь чист. А ты, мое любимое созданье, Уже бежишь, не приходя в сознанье, Когда к тебе осина тянет лист. Стой, у рябины — ягоды в горсти. Возьми. Знакомых дома угости. Черт надоумил взять тебя с собой. Да. Я влюблен в свою же ученицу. И даже — хоть сейчас готов жениться… Какой, однако, все же разнобой. Столбы лучей сияют меж стволами. Взлетает ворон, каркая над нами Уже по-иностранному почти. На «невермор» от злости переходит. От черных крыл вершины так и ходят. А ты дрожишь. Тебя волненье сводит. Я понимаю, бог тебя прости. Ты говоришь: а где ж пейзаж с дорогой? Вот это все и есть пейзаж с дорогой. А впрочем, там, за выселкой убогой, Есть электричка… Клумбы. И пути. Я повторяю: вот пейзаж с дорогой. Гуляй. Но красок масляных не трогай. Ширяет черный ворон над треногой В художническом пристальном лесу. Он чует запах, душами пропитан. Не «никогда», а «навсегда» вопит он. Качнет сосной, поскольку так воспитан, — Сосна уронит иглы и росу. Еще ты будешь счастлива, я знаю. Смотри, как тянет просека лесная. Ее считать дорогою не след. Вернусь сюда один, На склон пологий. Под шум вершин. Я не собьюсь с дороги. Я не скажу тебе, что весь секрет В том, что дороги не было и нет. Она пройдет сквозь строй стволов в итоге. Просветом. Птицей… Мало ли примет? 1969 Моление о разлуке
Пишу, а сам уже не понимаю, Кого письмом нелепым донимаю, Кому, зачем, о чем напоминаю? Вы все смешались у меня в уме. Еще чуть жив один последний абрис, Но я забыл его обратный адрес, Он так расплылся, этот абрис бедный, Как бледный промельк чей-то в полутьме. Я уходил — меня вы находили. Я приходил — вы тотчас уходили. Так, значит, что ж, разлуки все же были? Ведь вы навзрыд холсты мои рубили; Сбегали плача (от любви ко мне?). Я понимаю, это очень трудно — Знать, что художник — это неподсудно. И не ославит, и что есть — оставит. Ну разве что прославит. «Но кого? Ведь на ином московском вернисаже Себя самой и не узнаешь даже. А вся толпа опять вокруг него. Какое „испытанье на разрыв“? Вы! На разрыв испытывали женщин. Те, кто увенчан, И те, кто развенчан. Как сладок был кратчайший перерыв. В индустриальном явимся пейзаже. Со счетоводом полежим на пляже. Устроимся. Найдем. Но все же даже… Какой-то отблеск ваш — зачем он жив?» Любимая, прости. Я не премину. Но я сейчас пишу одну картину! Но я забыл: с которой говорю? Я вспомню всех. Но я ломаю руки. Ведь я пишу картину о разлуке. Я вас любил. Любя, а не от скуки. И за разлуки не благодарю. Я вспоминаю только встречи, встречи, Чистейшие, как снег, черты и речи. Улыбки ваши, слезы, очи, плечи — И жду свою последнюю зарю. 1969 СЕМИДЕСЯТЫЕ
Соловей
Птицы свищут в мокрых перехлестах Ветра и ветвей. Где-то там, без памяти о гнездах, Замер соловей. Сколько в свистах новостей, посылок, Радостей лучу! Только голос вдруг, как после ссылок: «Я домой хочу». И дрожмя дрожит листва сырая, Лепестки бренчат. Это — он! О гнездах забывая, Певчие молчат. Но как только, отпылав, отщелкал, Замер соловей, Все опять по гнездам, тихомолкам Дупел и ветвей. Лишь трава пятнистая, ночная Встрепенется, чу! «Я домой хочу, куда — не знаю, Я домой хочу». 1970 «Ты плачешь в зимней темени…»
М. Роговской
Ты плачешь в зимней темени, Что годы жизнь уводят. А мне не жалко времени, Пускай оно уходит. Оно так долго мучило Своим непостоянством, Что мне с ним жить наскучило, Как дорожить тиранством. Я так боялся сызмала Остаться в жалком прахе! Я делал все. Но сызнова Томился в том же страхе: Бежит, бежит, не поймано, Не повергаясь в трепет, Что мне своей рукой оно Лицо другое лепит. Ты плачешь в поздней темени, Что годы жизнь уводят? А мне не жалко времени, Пускай оно уходит. Есть в нашей повседневности Одно благое чувство, Которое из ревности Дарует нам искусство, — Не поддаваться времени, Его собою полнить И даже в поздней темени О том, что будет, помнить. Не надо плакать, милая, Ты наших поколений. Стань домом, словом, силою Больших преодолений. Тогда и в зимней темени Ты скажешь и под старость: А мне не жалко времени, Уйдет, а я останусь! 1970 Болезнь
Третий класс. Температура. Значит, в школу не идти. Апельсин. Лимон. Микстура. Сладковатая почти. Полежим тихонько дома. Порисуем для себя, Почитаем «Детство Темы», Книжки умные любя. Ишь как холодно снаружи, Как там свищет и метет. Как тепло! Хотя все туже Окна стягивает лед. Как тепло. Как небывало Многоточия растут! С головой под одеяло С прячься, съежься — не найдут. Жар проходит. Вяло-вяло Дни с картинками Бегут. Звонко шаркает терраса. Бьет сосулька по ведру. Капитана Гаттераса Приключения беру. Впечатленье производит Все, где шум, отвага, звон. Одноклассница приходит. Навещает. Я влюблен. Я лежу такой красивый, Как солдат, что ранен был. Говорит она: «Счастливый, Две контрольных пропустил. Находилась. Научилась. Заболею к декабрю». Я рисую «Наутилус» И на память ей дарю. 1970 Памяти Афанасия Фета
Здесь человек сгорел…
Ничего от той жизни, Что бессмертной была, Не осталось в отчизне, Все сгорело дотла. Роковые изъятая. Неназначенный бал. Край светлейшего платья Разве я целовал? Как в иную присягу На погибель и рай Небывалого стяга Независимый край… Ничего от той жизни, Что бессмертной была, Не осталось в отчизне. Все сгорело дотла. Все в снегу, точно в пепле, Толпы зимних пальто. Как исчезли мы в пекле, И не видел никто. Я грущу о зажиме Чрезвычайной тоски, Как при старом режиме Вашей белой руки. Вспомнить — сажей несметной Так и застится высь. — Да была ли бессмертной Ваша личная жизнь? Есть ли Вечная запись В Книге Актов благих? — Только стих. Доказательств Больше нет никаких. 1970 Новый снег
Не хочу я идти домой. А хочу быть самим собой. Вот на ветках висят сосульки, Будто флейты или свистульки, Вот на ветках комки, комки… Будто кто-то играл в снежки. Будто были, в снежки играли, Разлюбили и убежали. И остались снежки висеть На ветвях, как клубки, как сеть. Не хочу я идти домой, А хочу быть самим собой. Потому что мне этот снег, Словно родственный человек. Не хочу по телефону аукаться С тем, что мне почти незнакомо, Потому что только на улице Я чувствую себя как дома. Вот на ветках висят сосульки, Будто флейты или свистульки. 1970 «Когда мы были незнакомы…»
Когда мы были незнакомы, А только виделись во сне, Твои таинственные гномы Сошлись подумать обо мне. Они, предвидя все на деле, В кружок присели на пеньки. И так печально прозвенели Их голубые колпачки. Они решали и решали, Шептали: — Это ни к чему. — Но ничему не помешали. Не помешали ничему. Неудивительно, что служат Тебе и мне они теперь, Но по весне о чем-то тужат… Звенит бубенчиком капель. 1970 «Не торопись…»
Не торопись. Погоди. Обожди. Скоро пойдут Проливные дожди. Не говори мне того, Что я сам Скоро узнаю По чьим-то глазам. Не торопись. Помолчи. Погоди. Ведь у меня Еще все впереди. Тают дороги. Ломаются льды. Дай постоять На пороге беды. 1970 «Я вторгся в маленькой уют…»
Я вторгся в маленькой уют Ее открыток и заметок. Так часто дети достают Гнездо из путаницы веток… Разворотив ее альбом И полудетскую шкатулку, Что так напоминала дом И отвечала переулку, Ночной таинственной порой Искал ненужно и устало. И возмутился, как герой, Когда она меня застала… Я думаю, верней всего Доверить искренности пыла И не касаться ничего, Что было — было, было — было. Ведь так легко свою вину Понять как крах, перестараться — Вдруг устыдиться, растеряться И… накричать на тишину. 1970 «Надо писать…»
Надо писать О том, чего больше не будет, Надо спасать То, что другой позабудет. Маленький миг, Незаметный для мира большого, — Все, даже крик, Там, где надо бы тихое слово. Липы и вязы, Кажется, полнятся слухом О том, что рассказы Напишут о них одним духом. Тропка аллей, Кажется, исподволь знает: Вспомнят о ней, Когда и сугробы растают. 1970 «Нет школ никаких…»
Нет школ никаких. Только совесть, Да кем-то завещанный дар, Да жизнь, как любимая повесть, В которой и холод и жар. Я думаю, припоминая, Как школила юность мою Война и краюшка сырая В любом всероссийском краю. Учебников мы не сжигали, Да и не сожжем никогда, Ведь стекла у нас вышибали Не мячики в эти года. Но знаешь, зеленые даты Я помню не хуже других. Черемуха… Май… Аттестаты… Березы… Нет школ никаких… 1971 Игрушки
Помню первые игрушки, Словно первые мечты. Металлические стружки Небывалой красоты. Во дворе многоголосом (Бросив книжечный уют) Задавался я вопросом, Где и как их достают. Но однажды возле дома Задержался грузовик. Блеском сказочным ведомый, Подбежал я в тот же миг. Самым радостным из грузов, Стружкой остро завитой, Полон был зеленый кузов У полуторки у той. И пока шофер вернулся За баранку, за штурвал, Целый двор перемигнулся И сокровищ нахватал. Было время первых елок, Время первого метро. Как сияло меж иголок Это злато-серебро. Как иголки зеленели, Помнишь ты и помню я. Металлическая стружка… Подмосковная хвоя… Сколько елочных игрушек Получали мы потом! Тьму наборов и хлопушек, Все с серебряным дождем. И на елочке ветвистой Сколько раз перед войной Плавал дождик серебристый, Золотистый, покупной. Только первую игрушку, Словно я у ней в долгу, Металлическую стружку Не забуду, не смогу. 1971 Стихи Марианне
1. «А мне надоело скрывать…»
А мне надоело скрывать, Что я Вас люблю, Марианна; Держась и неловко и странно, Невинность, как грех, покрывать, Мечтать о балконе твоем, О дереве на перекрестке, Где ждали, наверно, подростки И ждут… Ну, а я-то при чем, Раз мне надоело скрывать, Молчать глубоко и пространно, Что я Вас люблю, Марианна. Невинность, как грех, покрывать. 
С Марианной. 19772. «Счастливое славя житье…»
Счастливое славя житье, Вдруг личное счастье представив, Я выдумал имя твое, Из двух его нежно составив. Вот Машенькин дом под сосной, Вот Аннушкин дом под березой… В России, как в сказке лесной, Надолго надышишься прозой. Конечно же, помню и я, Что имя твое долгосрочно. Но все ж и его и тебя И я сочинил. Это точно. По городу Машенька шла, Узнав меня, вкось поглядела… Такие уж, видно, дела. Такое уж, видимо, дело. Прощайте, и дни и часы Доверчивости и опаски. Нельзя! Но я выпью росы За Ваши Анютины глазки. 1971 «Она души не принял…»
Она души не приняла. А я старался. Так старался, Что и свои забыл дела, И без иной души остался. Я говорю о ней: была. Нехорошо. Она живая. Она по-прежнему светла. Она живет, переживая, Но — там, где я сгорел дотла, С ней все на свете забывая. Я говорю о ней: была. Она души не приняла. Но это — малые дела Среди дерзаний и сказаний. Живи, да будет лик твой тих И чист, как той весною ранней, Среди оставшихся в живых Воспоминаний… Поминаний. 1971 «Дождь оборвал на полуслове…»
Дождь оборвал на полуслове. Качнулись желтые круги… Твои шаги теперь во Пскове, В Михайловском твои шаги. Льет дождик, пахнущий полынью, Над омраченною Москвой. Мне хорошо, что ты под синью, Что ты под зеленью святой. С каких-то лип очей не сводишь, Твердишь рассеянно «да-да»… Мне хорошо, что ты там ходишь, Ведь я там не был никогда. 1971 Снег
О, я еще не изучил Его манеры и повадки. Он не такой, он старой складки. Его никто не приручил. О том, что где-то вас не ждут, Он вам нашепчет без запинки. И будет рисовать картинки, Какие в голову взбредут… И складывать свои снежинки. Внезапно вздумает помочь Тому, кто от безделья тужит, Кому от темноты невмочь… Вдруг выпадет. И обнаружит Все, что хотела спрятать ночь. 1971 Встреча
Шутка. Шубка. Взгляд мерцающий. Монастырские ворота. Синий, Желтый, Белый, Тающий Снег осеннего прилета. И ряды стволов томительных, Веток, выглядящих голо, — Словно сонмы существительных В ожидании глагола. 1971 Пятигорские стихи
Не в музейном пыльном кивере, Не в странице шелестящей, Я его увидел в кипени, Сломя голову летящей. Я в бессмертно наплывающем, Романтическом тумане Ощутил его товарищем И Сомненью, и Тамаре. Тень героя… От лица ее Повторяю — вслед за тенью — Щит и шпагу отрицания Он держал как утвержденье. И когда они сумели бы Свергнуть кодекс вахтпарада, Птицы райские запели бы На ветвях родного ада. Сразу вместе мглой и яркостью Даль давила. Я на воды Уходил, томясь двоякостью Переменчивой погоды. Днем дожди по крышам топали. Ночью стужа шла, стеная. Утром к каждой ветке тополя Жалась ветка ледяная. И, любуясь белой тихостью, Можно было без зазренья Счесть ночной минутной прихотью Настоящие деревья. И не столь уж удивительным Было б — шуткой, понарошку — Льдяный тополь счесть действительным, Став на скользкую дорожку. И, учтя все эти данности, Заскользил я стежкой детства. И пришел ко мне из давности Мой герой, поэт и деспот. …Ранним утром, поздним вечером, В полдень, в полночь, днем и ночью Сталью взгляд его отсвечивал, Мною видимый воочью. Что там бурка! Бурки не было. Так входил он в куртке жесткой, Словно сам меня затребовал К этой скуке пятигорской. Словно должен отчитаться я Перед ним, как юный юнкер, Словно ждет меня нотация, — И тянулся я по струнке. Над учтивостью поспешливой Хохотал он, крут и пылок, Некрасивый и насмешливый, Сбив фуражку на затылок. Но как только рот я скашивал, Улыбнуться тоже силясь, Он, откидываясь, спрашивал: «Вы-то что развеселились?» И действительно — я чувствовал, Мне, по правде, не до смеха. Он костяшками похрустывал, Словно б все ему потеха. Предо мной в тумане стынущем Машука двоился конус… Но потом, потом все иначе — И слова, и смех, и голос. И торжественно обрадован — Все, чем рад, с чего печален, Я как на духу выкладывал, Хоть не знал исповедален. И застенчивость несносная Истончалась, льдинка точно. И смывалось все наносное, Оставалась только почва. О, как трепетно я впитывал Жест и мановенье ока! Как он пристально выпытывал, Как ответствовал жестоко! О, когда б от взгляда этого У меня в глазах осталась Искорка металла светлого, Бьющая и сквозь усталость! О, когда б во всей сохранности Я унес сквозь смену буден Эту смелость, в высшей крайности Лучшим свойственную людям! Я не хвастаюсь по младости, Я ко лжи не прибегаю. Но как много тайной радости Я с тех пор приберегаю! Говорили мы… И в ропоте Не качали головами. А подробности… Попробуйте Побеседуйте-ка сами. Пятигорск. Погода вешняя Наконец установилась. На цветы сырые здешние Я глядел. Земля дымилась. Шли с источника нарзанного, Пел фотограф у Провала. Лед растаял. Сада льдяного Словно бы и не бывало. 1971
