Это вечное стихотворенье...

Художник должен быть закрепощен, Чтоб ощущал достойную свободу, Чтоб понимал, когда и что почем, Не суете, а доблести в угоду. Художник должен быть закрепощен, Как раб труда, достоинства и чести, Ведь лишь тогда, питомец мира, он, Как слово точно взятое, — на месте. Художник должен быть раскрепощен, Когда мальчонка ритмы отмеряет Своей ручонкой — явь его и сон, — Но он тогда от счастья Умирает. Художник знает музыку и цвет, Он никогда не бог и не безбожник, Он только мастер, сеятель, поэт. На двух ногах стоит его треножник. Одно замечу, обрывая стих, Хоть в нем одном и участь, и отрада, — В монархии подобных крепостных Царей-освободителей Не надо! 1963

Цикады

Я думал — рассветные птицы поют, А это цикад свиристенье. Внушает им пенье их темный уют, Дрожащие ночью растенья. А я пробудился.    Как будто в окне Большая заря наставала. А было черно.    И подумалось мне: Лишь этого недоставало. Но так и случилось.    В оконный проем Шумели кусты-невидимки. И думал я долго о прошлом твоем, Что в бедной скрывается дымке. От этого зябко щемило в груди, И будущее закрывалось Все тем, что угасло давно позади, Но все ж позади оставалось. И всю эту влажную южную ночь С открытыми спал я глазами. И было уже мне мириться невмочь С бездомными их голосами. Но вот они смолкли, зажав в кулачке Рассветной росинки монету… И снилось тебе о домашнем сверчке, Которого все еще нету. 1963

Указ Петра

Незаконнорожденных записывать в художники.

Петр I Забавна эта мысль Петра, Но сколь мудра и величава, Пронзающая до нутра, Смешная с первого начала. Мне интересен лик его В тот миг, когда он быстро взвесил Все «да» и «нет» до одного. Он был тогда угрюм иль весел? Он, может, так захохотал, Что терем колоколом грянул, А может быть, чертеж скатал В трубу подзорную и глянул? И увидал, как на страду, — По всем колдобинам России, С холстом и кистью не в ладу, Идут внебрачноприжитые. И, маясь дивною судьбой, Находят лад и знаменито Всей неприкаянной гурьбой Грехи отмаливают чьи-то. Пусть в нас иной, несхожий пыл Великой волею заронен, Нам надо помнить, как он был, Художник русский, узаконен. 1963

Звезда полей

«Звезда полей, Звезда полей над отчим домом И матери моей Печальная рука…» — Осколок песни той Вчера над тихим Доном Из чуждых уст Настиг меня издалека. И воцарился мир, Забвенью не подвластный, И воцарилась даль — Во славу ржи и льна… Нам не нужны слова В любви настолько ясной, Что ясно только то, Что жизнь у нас одна. Звезда полей, звезда! Как искорка на сини! Она зайдет? Тогда зайти звезде моей. Мне нужен черный хлеб, Как белый снег пустыне, Мне нужен белый хлеб Для женщины твоей. Подруга, мать, земля, Ты тленью не подвластна. Не плачь, что я молчу: Взрастила, так прости. Нам не нужны слова, Когда настолько ясно Все, что друг другу Мы должны произнести. 1963

Селигер

Ты помнишь, как молоды были Мы той обручальной весной, Где сосны водою сквозили Вдоль нашей тропинки лесной? Крученые ветхие листья Да ветки желтели обочь, И дождь еще первый не лился, И холод прихватывал ночь. Но вздохи озерного ветра Ледок обращали в ничто. Была ты в косыночке светлой И в кожаном синем пальто. Была ты мила без оглядки И тем, что за мною вослед Так смело на третьем десятке Достигла шестнадцати лет. Теперь я нисколько не знаю, Ты помнишь ли это.    Но я Себе хорошо представляю: Синь, волны, косынка твоя. Двух лип вековая обнимка, Вчерашнего года трава Да робкая вешняя дымка, В которой висят дерева. 1963

Живописцу

Да что мы словно сговорились Природу русскую считать (Не оттого ль, что ель не ирис?) Унылой скромнице под стать? Я говорю о том,    что зренье Не всем реальное дано. Иной лишь смутное виденье Переведет на полотно. Другой лесок сквозь мелкий дождик Умело выдаст напоказ, И говорит уже художник: «Она застенчива у нас». А что ей, собственно, стесняться? Чего ей скромничать,    когда Такие краски в ней теснятся И в май,    и в зной,       и в холода! Да взять хоть май,    когда природа Такой являет нам размах, Что у детей и цветоводов Змеятся радуги в глазах. Или январь,    когда так дивно Возносят иней,    не листву, Деревья, словно клубы дыма, Застывшего по волшебству. Ах, даже малый подорожник Такою сложностью богат, Что ты,    застенчивый художник, Ему ни сват уже, ни брат. Не оттого ль и солнце,    в окна Сквозь лиственный влетая быт, На наши робкие полотна Так снисходительно глядит. 1963

Осташков

Осташков древний,    травянистый, Устав от сутолоки туч, Поймал сегодня жарко-чистый, Слегка колеблющийся луч. Поймал на радость окнам,    скверам, Вдруг просиявшим оттого, И отразил всем Селигером, Всем водным зеркалом его. И сразу солнечные пятна Пошли,    блистая,       нарасхват. Молочной зеленью стократно Раздался Набережный сад. Волной и дегтем пахла пристань. Пел катер в млеющей дали. И увеличивались листья, И усыхали колеи. …Гнал ветер тройку туч    отставших… Пройдя сквозь домиков ряды, Мы с дамбы видели Осташков, Встававший прямо из воды. Его заборы,    стены,       крыши В лучах пестрели.    И рвалась Над жестью,    дранками все выше Листва. И радовала глаз. Там,    в стороне,       неутомимо За колокольней кожзавод, Подъяв трубу,    метелкой дыма Прозрачный чистил небосвод. А здесь —    законом под опеку Взята —    в пейзаж внося свое, Стена осьмнадцатого века Оберегала кожсырье. И все из озера вставало, По пояс в солнечной воде. Моторка голос подавала, Скользя по синей борозде, А в переулках тишь стояла, Как будто время там не шло, А только бабочкой сновало Да из-под лип травой росло. Но невозможно оторваться От общих действий ни на час. Но в дождь и вёдро    жадно длятся Дела,    связующие нас. И на ходу в машину села Душа,    предчувствуя поля, Где дыбилась в горячке сева Тревожно-влажная земля. 1963

Ночные бабочки

Я жил в горах. Легко и гордо. Но по ночам,    как злая новь, Мне перехватывала горло Моя старинная любовь. Она депешею влетала В мой дом,    не трогая дверей, Ночною бабочкой витала Над желтой лампочкой моей. Я уходил.    И под ветвями, Как будто мальчик во хмелю, Перед садами и плодами Винился в том, что я —    люблю. Что я — опять! — забыл о деле, А надо мной,    полонены, Ночные бабочки хотели Достичь мучительной луны. Я бормотал свои тирады, Не поднимая головы, Но иронически цикады На них свистали из травы. Они одни мне отвечали, Смеясь на тысячи ладов. А виноградники молчали, Уже грузнея от плодов. А на горе желтела точка И вспять звала меня,    к крыльцу, Где в стекла рамы билась строчка, Роняя с крылышек пыльцу. Тогда-то,    это все изведав, Давно,    средь этих же долин, Живой склонялся Грибоедов Над бедным правнуком своим. Он ничему не удивлялся. Он просто веровал и знал. И белый дух над ним склонялся, И лик ронял, и горько звал. Зачем смеяться над любовью? Мы не годимся в свистуны. Мы чистой завистью и кровью Не суесловью преданы. Я шел домой сквозь шорох ночи. Там разбирал свои листы. И южных звезд смотрели очи В мое окно. Совсем как ты. И если что-то мне мешало, Так только то, что за стеной Пора осенняя шуршала Да мышь летучая летала, В окно влетала.    И витала, Как тень,    за бабочкой ночной. 1963

«Все выпадает снег…»

Все выпадает снег И тает, тает, тает. Зачем я слово дал Деревьям и весне, Что первая капель Меня другим застанет И что зеленый шум Появится во мне? Холодный, ясный час. Горит зари полоска. Зачем я пил вино, И плакал, и шумел? Я вовсе не хотел Такого отголоска, Такой тоски в себе Я вовсе не хотел. Я сетовал на снег, Я проклинал погоду, Я повторял слова пустые горячо. Но как я мог винить Любимую природу В том, что стихи мои Не выросли еще? Все вовремя живет. Ничто не пропадает. Никто не виноват… А между тем в окне Все выпадает снег И тает, тает, тает, Как будто слово дал Деревьям и весне. 1963

«Ты камнем упала, я умер под ним…»

Ты камнем упала, я умер под ним. Ты миг умирала, я — долгие дни. Я все хоронил, хоронил, хороним Друзьями — меня выносили они. За выносом тела шел вынос души. Душа не хотела, совала гроши. А много ли может такая душа, Когда и у тела уже ни гроша. Однако могильщики ну и народ — Умелые руки, большой оборот. И знаешь, все просят подумать о них: Работать на пару, а пить на троих. И знаешь, как шутят, дыша в кулаки: Метро наменяло на всех пятаки. …Там желтая глина, там воздух сырой. Там люди сговорчивей между собой. Кто звезды попутал, кто карты смешал? Кто боженьке в ухо чего надышал? Я что-то не помню — за что бы с меня — Дарованной ночи, дареного дня. Уж так ли высоко на свете я жил, Чтоб бог мне на душу тебя положил. И так ли остался, в таком ли долгу, Что сам до земли долететь не могу. 1963

«Друзья мои, не умирайте…»

Памяти А. Фатьянова

Друзья мои, не умирайте. Не засыпайте насовсем. Ложитесь спать, но и вставайте, Неважно, в десять или в семь. Чтоб не стоял я, как под дулом, Под вестью, бьющей на ходу. Чтоб я на кладбищах не думал: Пусть лучше раньше я уйду. Друзья мои, не исчезайте, Не покидайте мрак и свет. Что люди есть, не уверяйте. Других таких на свете нет. Но если час придет, и свалит, И погребет ваш лик земной, Я буду с вами, буду с вами, Как вы, хоть изредка, со мной. 1964

Ока

Мы так и не доехали тогда… Какой-то лодки не было под боком. Запомнилась река да лебеда На берегу довольно невысоком. Да то село, глядевшее с откоса, — Голубоглазо и желтоволосо. Да ребятня, да лодка на мели. Да чей-то дед при всех его притворствах: — Мол, нету лодки. Нет. Не завели… — Да мы без шапок, трое стихотворцев. Да как вдали автобус наш гудел, Что люди ждут, что все же есть предел… Да мысль о том, что родственные сени Когда-то называл Сергей Есенин Не Константиновом и не Окой, А просто лесом, полем да рекой. Мы так и не доехали тогда. Оки не переехали…    Ну что же, Прав лодочник, седая борода: — Поэты? Как же, знаю. Был Сережа… 1964

«Пожалей меня за то…»

Пожалей меня    за то, Что у меня дар, А у тебя    и пальто, И меховой жар. Пожалей меня    за то, Что у меня страх За ускользающее    в ничто, А ты всегда здрав. Так пожалей меня    за то, Что у тебя есть, А у меня —    только то, Что ничего нет. Но —    поэмы стоят       позади И впереди,    трубя. Пожалел меня? Иди, Пожалей себя. 1964

«Легко обремененный снегом…»

Легко обремененный снегом, Зеленый,    постоянный бор Возносит вровень с желтым небом Свой пухом веющий убор. На плавных вогнутых сугробах Мерцают иглы и сучки, А между елей густобровых Проталин черные очки. Иду сквозь эту колоннаду, Прислушиваясь на ходу К улегшемуся снегопаду. Он слушает,    как я иду. Я здесь прямею и не трушу Того, как даль вступает в близь, Когда приструнивает душу Сосна,    настроенная ввысь. Здесь,    где сомнения нелепы, Милы мне всплески зимних птах И снега влажные прилепы На бронзовеющих стволах. 1964

«В продолжение долгого времени…»

В продолжение долгого времени Ворковала по крышам вода. В продолжение долгого времени Зной качался и шли холода. И, мелькая под ветром, как веточка, Не однажды в течение дня Выбегала прозрачная девочка Из-под солнца Взглянуть на меня. 1964

«Время пройдет. Охладеет…»

Время пройдет.    Охладеет Имя мое для тебя. Буду я спать,    не вставая, Не лепеча, не грубя. Но и забыв о колоде, Легшей на прах моих мук, Чье-то заслышав «Володя!», Как ты оглянешься вдруг… 1965

Застава

Я здесь, усни, моя родная. Спи. Я с тобой. Я не уйду. Трава за окнами ночная Тихонько клонится в саду. Там на изведанных дорожках Следы вчерашние пока. Там на высоких тонких ножках Белеют звезды табака. А там, где вишни созревают, Там отдыхают ветерки, Что наши лица обвевают Днем под лучами у реки. И так как дети спят в постелях, А все луною залито, Они играют на качелях, Пока не видит их никто… Я здесь. Усни, моя большая, Спи. Я с тобой. Я не уйду. Отрадой землю орошая, Ночь продолжается в саду. Там достигают небосвода Березы в венчиках своих. Там трубы длинные завода Далеко смотрят из-за них. Там, спать не в силах, в узорочьях, Два самых юных соловья Глядят, как зыблется на рощах Косынка белая твоя. Спи, милая. Идя на стражу, Любуясь миром в забытьи, Я только мысленно поглажу, Как нивы, волосы твои. Пусть так и будет. Люди знают — Околыш вечно зелен мой. Проснешься: птицы запевают! Очнешься: где он?.. Я с тобой. 1965

Пушкинский час

1957–1965

«Скорей в начале жизни, чем в конце…»

Скорей в начале жизни, чем в конце, Он в самовольной ссылке величает Беспечность рифм у всех забот в кольце, Его чело лишь свет свечи венчает. С ним только то, чего и друг не чает, Да мир, да дева юная в венце. На нивы, на желтеющие купы, Как на виски, ложится серебро. «Пора иль не пора!..»    Щекочет губы Прохладное гусиное перо.

«Гусиные перья…»

Гусиные перья На птичьем дворе Белы и блестящи, Как снег в январе. С наивным отливом В легчайшую синь, Нежны и пугливы. Наверно, с гусынь. Закрылий утраты, Потери боков. Крепки и помяты. Видать, с гусаков. Лишь ветер ударит, Закружится пух. И — хлопанье крыльев, И бег во весь дух. Лишь ветер ударит, Взовьется перо… На снега порхающего Серебро, Не пух из подушки — Под гаубиц гром, — Мне вспомнится Пушкин С гусиным пером. Увидится утро — Туманно, серо. Он из дому вышел. Он поднял перо. Второе и третье. Он молод и скор. Ему на рассвете Докончить бы спор. Ответить бы этим, И тем, и судьбе, И ей, и столетью, И нам, и себе. …Так мужествуй, гений. Волнуй и пророчь. В Михайловском утро. В империи ночь.

«Убит…»

Убит. Убит. Подумать! Пушкин… Не может быть! Все может быть… «Ах, Яковлев, —    писал Матюшкин, — Как мог ты это допустить! Ах, Яковлев,    как ты позволил, Куда глядел ты!    Видит Бог, Как мир наш тесный обездолел. Ах, Яковлев…» А что он мог? Что мог балтийский ветер ярый, О юности поющий снег? Что мог его учитель старый, Прекраснодушный человек? Иль некто,    видевший воочью Жену его в ином кругу, Когда он сам тишайшей ночью Смял губы:    больше не могу… … … … … … … … … … … … … … … На Черной речке белый снег. Такой же белый, как в Тригорском. Играл на печке —    ну и смех — Котенок няниным наперстком. Детей укладывают спать.. Отцу готовят на ночь свечи. Как хорошо на снег ступать В Михайловском в такой же вечер. На Черной речке белый снег. И вот —    хоть на иные реки Давно замыслил он побег — Шаги отмерены навеки. … … … … … … … … … … … … … … Меж императорским дворцом И императорской конюшней, Не в том,    с бесхитростным крыльцом, Дому,    что многих простодушней, А в строгом,    каменном,       большом Наемном здании чужом Лежал он,    просветлев лицом Еще сильней и непослушней. Меж императорским дворцом И императорской конюшней.

«Натали, Наталья, Ната…»

Мчатся тучи…

А. Пушкин «Натали, Наталья, Ната…» Что такое, господа? Это, милые, чревато Волей Божьего суда. Для того ли русский гений В поле голову сложил, Чтобы сонм стихотворений Той же Надобе    служил? Есть прямое указанье, Чтоб ее нетленный свет Защищал стихом и дланью Божьей милостью поэт.

«На крайнем юге, солнечном и синем…»

На крайнем юге, солнечном и синем, Так много листьев глянцевых, любых. Октябрь уж наступил. Но не для них. А мы их все ж    так весело покинем И улетим на север, на восток, Где, испытанье выдержав на ветхость, Желтеет каждый болдинский листок, Как библиографическая редкость.

Ростов Великий

Осеннее золото куполов Всплывает на синеве При полном молчанье колоколов Со звонницей во главе. Не знаю, не знаю! Но этот лист С прожилками черноты, Как купол, округл и, как купол, чист И звонок до высоты. Под ясными сумерками стволов Не холодно ль вам со мной? Осеннее золото куполов Восходит над белизной. Качается дерево у стены. И листья его вершин Касаются самой голубизны И падают у машин. 1965

Вешние дали

Леониду Леонову

Низкая впадина, речка высокая, Ветер, шумящий отпевшей осокой. Где это было, когда это было? Лишь бы не думать, что было, да сплыло. Что бы там ни было, как бы там ни было, Только б не убыло, только бы прибыло. Черные гнезда в дыму налетающем, Легком, но, кажется, ветки шатающем, Чтобы унесть их вослед за гудком, Чтобы не жили своим закутком. И взбаламученных галок орда Смотрит на гнезда и на поезда. Где это было, когда это было? Даль окликала, мелькала, трубила. Ветром и веткой будила чуть свет. Сердце твое изучало на свет. Там это было. Тогда это было. Девочка русая парня любила. Да развела их, развеяла даль. Разве не весело? Разве не жаль? Мальчик у стрелки услышал рожок — И развязался у книг ремешок. Мальчик, беги за прошествием лет, За убегающей далью вослед. Прошелестели, пропели шаги… Мальчик, от девочки тоже — беги! Где это было? Да там это было, Где еще наша земля не остыла, Где еще ленточка вьется твоя Возле опушки тропой у жнивья. Так это было. И так это будет. Даль разведет, да сведет, не остудит. Только б не убыло, только бы прибыло Как бы там ни было, что бы там ни было. 1965

«Ученический зимний рассвет…»

Ученический зимний рассвет. На окне ледяные подтеки. Я не знал до шестнадцати лет, Как бывают пленительны строки. Из постели на прорубь окна Я гляжу, не спеша из постели. У меня есть тетрадка одна, Для которой нет места в портфеле. Я портфельчик под мышку возьму. От зимы воротник побелеет. Я о том не скажу никому, Что в тетрадке моей лиловеет. Вот растет из сугроба метла, Вот оплывшая наша колонка, Как задутая свечка, бела Ото льда, затвердевшего ломко. Мне отныне спасения нет. Все, что пройдено, вижу в обломках. Ученический зимний рассвет. Тонет улица в ранних потемках. Я пропал! Но кому объяснишь, Что она меня вновь отстояла Этим снегом, свисающим с крыш, Словно съехавшее одеяло. Спите, улицы, Спи, календарь! Через день, виновато сутулясь, Я скажу, что замазал январь Белым снегом названия улиц. И не смог я дорогу найти. Но в училище был небывалом… Я ворочаюсь под одеялом. Я встаю. Надо в школу идти. У меня есть тетрадка одна. Там грядущие зреют напасти. Там каракули, там письмена. Но хоть лаврами путь разукрасьте, Хоть наметьте любой юбилей, Я туда убегу без оглядки, В тот рассвет, что синей и белей Ученической чистой тетрадки. 1965

«Весь в перьях сад…»

Ночевала тучка…

М. Лермонтов Весь в перьях сад, Весь в белых перьях сад. Бери перо любое наугад. Большие дети неба и земли, Здесь ночевали, спали журавли. Остался пух. Остались перья те, Что на земле видны и в темноте. Да этот пруд в заброшенном саду, Что лишь у птиц и неба на виду. Весь в перьях сад, Весь в белых перьях сад. Возьму перо любое наугад. И напишу о маленьких синицах И о больших взметающихся птицах. И напишу, что сад синицу в руки Взял, с журавлями белыми в разлуке. Листвой сухой, седой расхлопотался. Красавицей своей залюбовался. Весь в перьях сад, Весь в белых перьях сад. И пруд, и вся прорешливость оград. Он не шепнет, как кто-то там и сям, Что журавли завидуют гусям. Он знает сам, что каплями зари В нем замелькают скоро снегири, Что в ноябре в нем хрупко и светло, От перистого инея бело… 1965

Паром

      …Грустно было мне Покидать обветренные стены Домика на правой стороне. Полз паром. На нем мерцало сено. И платки помахивали мне. Розовые, белые, шумя, Ссорясь меж собой, крича, как чайки, То с базара ехали хозяйки. Мужики их слушали. Дымя.    Грустно было мне, Что под этой синью беспощадно Я сидел безбабий, безлошадный, Необобществленный. В стороне. Здесь провел я лето. Эти стены, Этот жар и ливней перемены, Этот говор акающий наш, Этот — в волнах — окающий говор, Эта дружба выгонов и горок… Ах, идет, идет паромщик наш. Выпиваем с ним по чашке чаю. Отвечаю: «Что ж, ну поскучаю… Вновь приеду, ежели смогу». Говорю с неслыханным зазнайством: «Может, сам обзаведусь хозяйством». Кланяюсь ромашке, иван-чаю, Как иду к воде, не замечаю. Что-то там, на левом берегу? 1966

Снег в сентябре

Всю даль последующих весен Представить было не хитро… Тебе сопутствовала осень, Когда входили мы в метро. Когда мы вышли из него, Шел снег по направленью к Химкам Или оттуда. И мело. И липло к туфлям и ботинкам. И ты сказала у дверей (В пальто осеннем, в шарфе тоненьком), Что снег идет у фонарей — Домиком… На протяжении зимы От «Войковской» и до «Плотины» Летели белые холмы, Снег обращал дома в руины И восстанавливал скорей, Ложась по внешним подоконникам. И шел опять у фонарей — Домиком. Входили в мокром серебре В автобус Тающие люди И разговоры о простуде — Снег в сентябре! Снег в сентябре Мел, торжествуя над листвой, Глуша собой непониманье, Как Первое Напоминанье. Мы зиму прожили с тобой В теченье этого маршрута Всю от начала до конца. Мелькали призраки уюта, Попытки воду пить с лица. В последних числах сентября (Мне не забыть, пожалуй, до веку) Валился лист у фонаря Подобно карточному домику. Зима кончалась у стены Окраинных дубов и сосен, И не было за ней весны, А снова — наступала осень. 1966

«Опять с непогашенным светом…»

Опять с непогашенным светом Короткие ночи делю… Не надо. Не думай об этом. Я больше тебя не люблю. Я вижу из этого мира, Где нет ни тебя, ни меня, Как где-то мертвеет квартира, Беззвучная в топоте дня. Там пыль оседает на книги И плавает нежная моль. Я так не люблю эти миги, Их теплую, легкую боль. Я вижу из третьего дома, Как в том отзвучавшем дому Так ветрено и незнакомо Мы сходимся по одному. Как будто влюбленные тени, От нас молчаливо уйдя, Там ночь коротают в измене, Друг с друга очей не сводя. Живут они в облаке света, Как смерти, боясь темноты, Два призрака, два силуэта. Но это не я и не ты. Я знаю: и то наважденье Сойдет, как по инею след. И все ж я не сплю до мгновенья, Когда они выключат свет. 1966

Венок

Вот мы с тобой и развенчаны. Время писать о любви… Русая девочка, женщина, Плакали те соловьи. Пахнет водою на острове Возле одной из церквей. Там не признал этой росстани Юный один соловей. Слушаю в зарослях, зарослях, Не позабыв ничего, Как удивительно в паузах Воздух поет за него. Как он ликует божественно Там, где у розовых верб Тень твоя, милая женщина, Нежно идет на ущерб. Истина не наказуема. Ты указала межу. Я ни о чем не скажу ему, Я ни о чем не скажу. Видишь, за облак барашковый, Тая, заплыл наконец Твой васильковый, ромашковый Неповторимый венец. 1966

«Мне нравятся поэтессы…»

Мне нравятся поэтессы, Их пристальные стихи, Их сложные интересы, Загадочные грехи. Как бледностью щеки пышут У всех на иной манер И как о мужчинах пишут По-рыцарски. Не в пример. Их доблесть — не быть обузой Ни в цехе, ни в мастерстве И жить, пребывая с музой В мешающем им родстве. Я рад, что в наш век тревожный, Где с пылом враждует пыл, Их дружбою осторожной Порою отмечен был. 1966

Улица

Мне издали ты кажешься иной. Стоит зима, степенная покуда. Стоят сугробы маленькой стеной, Как будто это детская причуда. Но это нет. Вал это крепостной. Я думаю, что в возрасте моем, Когда слова приобретают цену, Поскольку трижды были об одном И отрицались, мне нельзя на сцену. Я лучше погуляю перед сном. Я лучше просто так тебе скажу: Маршрутами своими, что по краю Твоей реки, по берегу, хожу И ничего уже не повторяю. Твоей реки застывших лет и дней. Ты на коньках катаешься по ней. Мне издали все кажется иным. Я расскажу, пожалуй, что случилось, Когда ты на день, на два отлучилась… Нет, нет, не то… По улицам твоим Я так ходил, что вьюга закружилась И понеслась, как прежде, по кривым, По осторожным улочкам Арбата. И дом на дом пошел, как брат на брата. И время вспять — к твоим следам чужим. Об этом мне неловко говорить. Я о любви предпочитал не спорить. Я разучился так внимать и вторить. Мне было б страшно что-то повторить. Но в час, когда меня к стене прибили Десятилетней давности снега, Что мне совсем недружественны были, Но и во мне не видели врага, Я наблюдал, смиряясь, с тем, что счастье, Наверно, есть и стоит падать ниц И подниматься. Знал: на белом насте Дрожали тени от твоих ресниц. И взлеты ламп условленного знака, Что посылала словно ты сама. И взмахи целомудренного мрака. Вся неприкосновенная зима… Вот что со мной случилось возле дома, Где ты высокой девочкой жила, Когда еще была мне незнакома, Но слава Богу, что уже была. И возносила ночь хоромы, громы, Как церкви все и все колокола. Тот миг, когда — Весь в белых детских звездах — След возникал твой, тесный и чужой, Я наблюдал, как школьник-переросток, И, не желая и боясь, — домой. А ты спала… И все тонуло в верстах Земли, пурги, жилой и нежилой. Давай снежок из прошлого слеплю. Метни его вон к той оконной раме… Я говорю, что я тебя люблю, Немыми, одичалыми словами. И недоверье, кажется, стерплю. За эти годы стал я некрасивый. Я так лицо однажды в руки вмял, Что линии ладоней странной силой Щекам, вискам навечно передал. Теперь — гожусь ли, близок ли к концу, Гадай, коль хочешь, прямо по лицу. А ты красива. И во всем права. Живой узкоколейкою метели Бегут, бегут, бегут мои слова, И я уж не раздумываю: те ли. Но что-то их велит тебе сказать, Пока шнурок ты хочешь завязать Здесь, у реки твоих застывших дней. Ты на коньках катаешься по ней. Мне издали ты кажешься иной. Стоят сугробы маленькой стеной. А фонари так пышно разодеты У булочной и у твоих дверей. Мне хорошо. Уже давно поэты Не говорят о булках фонарей. А, боже мой, какие были зимы! Я даже летом зябну иногда, Припомнив холод невообразимый И эти рельсы, эти поезда. Как замерзали где-нибудь в хвосте мы, Когда на нас взирали свысока Из-за решетки карточной системы Сырых буханок сытные бока… Какие зимы были! Без отцов, Без матерей. Прошли в конце концов, Что унесли, то не вернут обратно. Но что это, куда же я с Арбата Свернул — бежит беспечная метель, А я за ней, как за тобой. Как тень… Мне издали все кажется иным. А этой ночью вот как было дело. Как из совка, из фонаря летела Крупа, Скользя по коркам ледяным. Я впал тогда в ничтожество теней, В ничтожество скрипучих черных веток. И вы прошли, оставив столько меток На черно-белой памяти моей. Играли хлопья с ночью в домино. Два-два. Один-один. И пусто-пусто… Мне не забыть пленительного хруста, Когда вы шли ко мне давным-давно. На поприще твоих чужих домов Нетрудно стать холодным тротуаром. Недаром я любил тебя. Недаром Валился снег из высших закромов И заносил меня в такую даль. Я вас глазами льдистых лип увидел. Залюбовался. И в метельный выдел Моя метнулась легкая печаль. Вы шли, так стройно за руки держась. Над вами купол ввысь белел, кружась. Вы разошлись. Но вы сойдетесь снова. Исчезли вы, а я еще лежал. Вернулись вы, а я, как снег, бежал. Я не давал, мне не давали слова. Потом я шел по улице пустой, Отряхивая снег десятилетний. Он плохо таял, был он беззаветней Себялюбивой памяти людской. Давай снежок из прошлого слеплю. Метни его вон к той оконной раме. Я рассказал скользящими словами… Иди катайся. Я не тороплю. Когда-то я задумался: О чем Умалчивают ангелы? О чем Умалчивают, заслонясь плечом, Как бы стыдясь нескромного вопроса? Я о тебе все выведал без спроса, Нечаянной метелью увлечен. Я улицу твою застал тогда, Когда она тебя припоминала, Тебя, когда легко ты принимала Тот самый снег, в те давние года. Снег этот, полный сдержанного пыла, Запечатлевший набело черты Домов, надежд, деревьев, — Это было Все то, о чем умалчивала ты. Снег тянет вверх. Лови его, кружись. Лови, лови снежинку строчкой точной. … … … … … … … … … … … … … … Ну не смешно ль: Обманывает жизнь, А остается столь же непорочной. 1966

«Безвестность — это не бесславье…»

Безвестность — это не бесславье. Безвестен лютик полевой, Всем золотеющий во здравье, А иногда за упокой. Безвестно множество селений Для ослепительных столиц. Безвестны кустики сиреней У непрославленных криниц. Безвестен врач, в размыве стужи Идущий за полночь по льду… А вот бесславье — это хуже. Оно как слава. На виду. 1966

«Время тянется, катится, мчится…»

Время тянется, катится, мчится. Штемпелюет. И ставит печать… Надо письма читать научиться, Научиться на них отвечать. Не пора ли! Затеряна в росах, В бездорожьях печаль затая, Я ведь знаю, в каких ты вопросах Бьешься там, незадача моя. И рука моя сызнова метит За тетрадью другую тетрадь. Кто напишет тебе, кто ответит, Если я перестану писать! 1966

«Поймай меня на том…»

Поймай меня на том, На чем нас ловят, На пустяке, Неосторожном слове. Прошу, попробуй вымани секрет. Я всех болтливее и бессловесней. И запиши. И это будет песней, Которую ищу я с детских лет. 1967

«Попробуй вытянуться…»

Попробуй вытянуться, Стать повыше. Слезами, дождиком Стучать по крыше. Руками, ветками, Виском, сиренью Касаться здания С поблекшей тенью. Попробуй вырасти Такой большою, Чтоб эти улицы Обнять душою, Чтоб эти площади И эти рынки От малой вымокли Твоей слезинки. Упав локтями На холмы окраин, Будь над путями, Над любым трамваем, Над тополями, Что боятся вздоха. И не касайся их, Не делай плохо. Потом подумай О такой причуде: Все слезы выплакав, Вернуться в люди. По горькой сырости, Босой душою. Попробуй вырасти Такой большою — И в том    оплаканном Тобою мире Жить в той же комнате И в той квартире. 1967

Новоарбатская баллада

Гляжу все чаще я Средь шума будничного На уходящее С чертами будущего. Мне жалко поезда, Вспять откатившегося, Дымка и посвиста Невоплотившегося. Ташкентской пылью Вполне реальной Арбат накрыло Мемориальный. Здесь жили-были, Вершили подвиги, Швырнули бомбу Царизму под ноги. Смыт перекресток С домами этими Взрывной волною Чрез пол столетия. Находят кольца. А было — здание. Твои оконца И опоздания. Но вот! У зданий Арбата нового, Вблизи блистаний Кольца Садового, Пройдя сквозь сырость Древесной оголи, Остановилась Карета Гоголя. Он спрыгнул, пряча Себя в крылатку, На ту — Собачью — Прошел площадку. Кто сел в карету? Кто автодверцей В минуту эту Ударил с сердцем? Кто, дав спасибо, А не мерси, Расстался с нею — Уже в такси! Ведь вот, послушай, Какое дело. Волной воздушной И стих задело. Где зона слома И зона сноса, Застряло слово Полувопроса. Полумашина, Полукарета Умчала отзвук Полуответа… Прощай, любимая! В твоем обличье Неуловимое Есть что-то птичье, Все улетающее, Все ускользающее, Одна слеза еще, В улыбке тающая. И все. С обломками Я за чертою, С мечтой, с обмолвками, Со всей тщетою. Прощай, летящая, Прическу путающая. Все уходящее Уходит в будущее. 1967

«Нет сил никаких улыбаться…»

Нет сил никаких улыбаться, Как раньше, с тобой говорить, На доброе слово сдаваться, Недоброе слово хулить. Я все тебе отдал.    И тело, И душу — до крайнего дня. Послушай, куда же ты дела, Куда же ты дела меня? На узкие листья рябины, Шумя, налетает закат, И тучи на нас, как руины Воздушного замка, летят. 1967

Речной вокзал

Заиндевевшие снасти, Синь, затаившая дух. Как привалившее счастье Эти сугробы и пух. Это ведь было до снега, Возле воды и весла. Льстивая тайна побега Славою нас обошла. Помню осенние воды, Сеть расписаний сухих. Вмерзли твои пароходы В лед опозданий моих. На берегу, как в затоне, Остановились года. Лишь дуновенье погони Шло по воде иногда… Нет ни бесславья, ни славы В том, что, темнея на цвет, Чьи-то заставы и травы Нам уносились вослед. Здесь задыхались от бега И не прощались они… Все это было до снега, Перебелившего дни. Заиндевевшие снасти, Даль, затаившая дух, Как привалившее счастье Эти сугробы и пух. 1967

Чужая книга

После дней обаянья, После белых ночей С этой книгой свиданья Все нежней и горчей. Это очень похоже На ближайший отлет. Гул винта, как по коже, По обложке идет. Средь вокзального быта, Вся — поющая, вся На скамейке забыта, Остающаяся. Не средь шумного бала, А под вопли грачей Ты меня испугала Страхом юных ночей. Невозможностью слиться, Невозможностью взять, И отдать, и открыться, То есть все рассказать. Невозможность явиться И в любом пустяке Невзначай воплотиться, Как дано пустельге. На скамейке, подмокшей От весеннего льда, Голос, не превозмогший Красоты и стыда. Это даже не слово, Что в сердцах говорим… Дивный слепок с чужого, Населенный своим. 1967

Весна на Арбате

Снег и ржавчина… Разве так можно! Рыжею прошвою ваш особняк Подчеркнула весна, Осторожно, Первой строчкой. А в доме сквозняк. Дом снаружи красив и опрятен. Но тазам на его чердаке Все трудней Географию пятен Сохранить На лепном потолке. Все течет… Полушарье размыло У амура над левым плечом. В перекройку Наружного мира Дом и этим уже вовлечен. Ты выходишь, Сжимая перчатки, Кто-то новый уже Тут как тут. Говорит, На Собачьей площадке Должен быть Через десять минут. Вот записка. Она непреложна. Ах, доверчивый провинциал? Кто-то шутит. Но разве так можно! Вместо подписи — Инициал. Ты идешь. И какое-то время, Как влюбленный, И он за тобой. «Это там!..» За заборами теми Вздох кувалды. А день голубой! Он берется В каркасы литые. Пыль вонзается В тающий снег. В этом доме как сны золотые… В этом доме… Он был или нет? Я ищу тебя. Влажны и гулки, Оглушают меня Вечера. Просто выбыли Те переулки, Те названия И номера. Сколько писем Любви и привета В это лето Вернется Назад! Адрес выбыл. Но ждите ответа. Если жив на земле Адресат! 1967

«Эта память…»

Эта память Как странное зимнее озеро, Что зима вплоть до лунок Совсем заморозила. И стоишь перед ним. И боишься весны: Вдруг оттают И тайны, и весла, сны. Это было давно, В декабре, в феврале. Все оттает На новой зеленой земле. Но опять оживут — Что нам делать тогда? — Неприязни, Замерзшие в те холода. Эта память Как странное рыхлое озеро, Что зима вплоть до лодок Совсем заморозила. Продолжался бы март. Не спешил бы апрель. Начинается Первая наша капель. 1967

«И самый юный в мире дождь…»

И самый юный в мире дождь Исчез за первым поворотом. И показалось: ты идешь По тротуарам, как по нотам. И я впервые ждал: тобой, Тебе навеки посвященный. Как переулок голубой, Не камнем — лунами мощенный. Был в лужах весь окрестный свет, А их оставил дождик краткий, Как перевернутый ответ Под легкой детскою загадкой. Ведь воробьиной тишины Мерцала первая отрада. Ведь больше не было войны И было в мире столько лада. И снова голубь ускользал От голубей в иные сети. И я тогда еще не знал, Что нет единственной на свете. 1967

«На влажные планки ограды…»

На влажные планки ограды Упав,    золотые шары Снопом намокают,    не рады Началу осенней поры. — Ты любишь ли эту погоду, Когда моросит, моросит… И желтое око на воду Фонарь из-за веток косит? …Люблю. Что, как в юности, бредим, Что дождиком пахнет пальто. Люблю.    Но уедем, уедем Туда, где не знает никто… И долго еще у забора, Где каплют секунды в ушат, Обрывки того разговора, Как листья, шуршат и шуршат. 1967

«Однажды проснется она…»

Однажды проснется она Со мной совершенно одна. Рукой пустоту она тронет, Разбудит ее и прогонит. И на два запрется замка От призрака и двойника. Так что ж это все-таки было, Какая нас сила сводила?! Я выйду. Пойму: не вернусь. И все ж, уходя, оглянусь. 1967

«Дышала беглым холодом вода…»

Дышала беглым холодом вода. Осенний ветер горек был на вкус. Неву оставив, Мы сошли тогда У самой Академии искусств. В тени молчали пары, Млели мхи. Ветвистый сумрак сверху нависал. И я тебе рассказывал стихи, Которых я потом не написал. 1967

Грачи прилетели

После первых ночей, Отшумевших лесами, После белых подушек И черных ручьев У сугробов опять Синяки под глазами, Синева под глазами У всех облаков. Как в гостиницах Шишкинские канители, Этих сосен и елей Развес и наклон, Так сегодня — Саврасов, «Грачи прилетели» Наштампован в апреле И в жизнь проведен. Он бросает готовое, Птиц не осилив. Ветки долго пустуют Под небом нагим. Но приходит на помощь Художник Васильев И рисует грачей Одного за другим. То слетаются, то Разлетаются тучей, Обживая вне рамы И в раме жилье. И бросается гвалт, Этот гомон летучий, То ль в окно мастерской, То ль из окон ее. Белый храм, над которым Грачиная давка, То к глазам подплывет, То, как по ветру, — вспять. Так что надпись на нем «Керосинная лавка» То является, то Исчезает опять. Тают черные сучья И синие вены. Но, творец, а художники? Где же они? Беспорядок, беспамятство… Благословенны Эти первые ночи И первые дни! 1967

Родные стены