«Лучшие годы я прожил…»
Лучшие годы я прожил В двух удивительных странах, Далее в двух городах, Далее в двух районах, Далее в двух домах. И начало мне казаться, Что меж двумя столами И меж двумя стульями Я с четырьмя руками И о двух головах. Как мне домой захотелось. Как мне домой захотелось! Так мне домой захотелось… Но я забыл, где мой дом. А ведь я не был двурушным, Не был и двоедушным. Просто служил я любимым, А о себе забывал. И полюбил я гостиницы, Где лишь мои шаги. …Вот, брат, какие гостинцы, Какие, брат, пироги… Вот соберусь и уеду, В свой Лихославль уеду, В русскую деревеньку, Где мои прадеды спят. А те пусть себе послужат, Пусть обо мне потужат, А не потужат, что же, Кто же тут виноват. 1972 «Люди, обделенные любовью…»
Люди, обделенные любовью, Даже и не знаю почему, Больше всех мечтают к изголовью, Красота, прижаться твоему. Молчуны. Других перебивая, Не умеют жарко говорить. В них душа растет, не убывая, Как цветы, что некому дарить. 1972 «Было время, льнул я к любой судьбе…»
Было время, льнул я к любой судьбе, Думал о других, о чужой родне. А сейчас я думаю о себе И о тех, кто думает обо мне. Это удивительно! — Я один… Хорошо качается снежный мрак… С малых начиная, до больших седин Доживу и сдохну, не заметив как. Было время, по следу бежал бегом: Ты меня обидела, ушла в слезах. Догоню! Пусть думает, что я кругом Виноват. Пусть в собственных паду глазах: Только пусть не плачут… Зачем я так? С недругом из жалости пил до дна. Хорошо качается снежный мрак… А она не будет никогда одна. Было время, льнул я к любой судьбе, Думал о других, о чужой родне. А теперь я думаю о себе И о тех, кто думает обо мне. 1972 Весной
Хочу писать стихи о том, Что я хочу писать стихи. Про все на свете. На потом Иль на сегодня. Но стихи. Так разбегаются глаза То за ручьем, то за листом. Хочу писать стихи о том, Что разбегаются глаза. Что я хочу на слух, на цвет Определять не знаю что. Что для меня весь белый свет Сегодня в розовом пальто. Что на заре стоят дома, Как декорации домов. Что я почти сошел с ума От ваших звонких каблуков. Хочу писать стихи о том, Что слышно в воздухе пустом, О журавлях, о мотыльке, Что с вечностью накоротке. Что бесполезное — не зло. А может пользу принести. А может, даже принесло, Как зайчик солнца на горсти. Перенимай. Перенимай У непокоя непокой. Неуловимое поймай. Не обязательно рукой. Шумит береза надо мной Нераспустившейся листвой, Что листья даже зеленей, Когда их нет еще на ней. 1973 «Гербарий сырых тротуаров…»
Гербарий сырых тротуаров, Легчайшие в мире шаги. Как самый цветной из пожаров — Волненье листочной пурги. Березы, акации, клены Даруют листы, как цветы, Душе молодой и влюбленной, Такой же красивой, как ты. В сплетенье кругов, и полосок, И звезд, рыжеватых на цвет, Весенний летит отголосок: «Ты любишь меня или нет?» И, не дожидаясь ответа, Под ветром большой синевы Твой зонтик лимонного цвета Уносится в вихре листвы. 1973 Телефон
— С утра такой дождливый день. Все крыши точно набекрень, А все деревья так стоят, Как будто это листопад. Все оттого, что нет тебя. — Да, Машенька. — Вчера котенка я спасла. Он вылетел из-за угла И сразу, маленький, упал, Чуть под колеса не попал. Все оттого, что нет тебя. — Да, Машенька. — А знаешь, в проходном дворе Щенок заплакал в конуре О том, что выпал из гнезда Птенец, не знающий куда… Ты, как всегда, недоглядел. — Да, Машенька. — С утра дождливый день такой. Все оттого, что ты плохой, Что мы не виделись с тобой, Не знаю, век уже какой, Что забываю я тебя… — Нет, Машенька. 1973 Разлука
Боже мой, разве Это разлука? На расстоянии улицы, На расстоянии площади, На расстоянии нескольких Тысяч шагов. Боже мой, разве Это разлука? Это же праздник, Дивная мука На расстоянии улицы, На расстоянии площади, На расстоянии нескольких Тысяч шагов… Можно молчать — ни слова, Можно гадать и ждать, Но постоянно знать, Что от живой до живого Все же рукой подать. 1973 Бессонница («Почему ты не спишь и глядишь в окно?..»)
Почему ты не спишь и глядишь в окно? За окном никаких происшествий нет. Только листья шумят, только дождь идет. Ты кого-нибудь ждешь? Не придет никто. Потому что все спят. И дождь прошел. Даже мокрая бабочка в раме спит. Отдохни, никаких происшествий нет. За окном не горит ни одно окно. Я не сплю потому, что не спит трава. И влажнеет земля от большой росы. И кузнечик задумался: может, встать И оспорить какие-нибудь часы? Я не сплю потому, что у всех застав Отдыхают стволы от дневной жары. Я не сплю потому, что не спит вода, А куда-то бежит, как твои года… 1973 «Я к дороге так привык…»
Я к дороге так привык, Что не знаю, где мой дом. Туполицый грузовик Пробирается с трудом. Бьет метелица в упор. Воздух холоден и сыр. Слева — в ватнике шофер, Справа — левый пассажир. Это я на этот раз. Неприкаянно курю. Не свожу с дороги глаз. Ни о чем не говорю. Двигай, милый грузовик, Как и прежде, напрямик. Начинается зима. Проявляются дома. Говорят, что этот дом Намечается на слом. Но и новая стена Будет тоже снесена. Пусть от дома твоего Не осталось и следа. Что бездомность? Ничего. Бездорожье — это да. 1973 «Мне не может никто…»
Мне не может никто И не должен помочь, Это ты понимаешь сама. Это ранняя рань, Это поздняя ночь, Потому что — декабрь и зима. Это скрип Одиноких шагов в темноте. Это снег потянулся на свет. Это мысль о тебе На случайном листе Оставляет нечаянный след. А была у тебя Очень белая прядь, Потому что был холод не скуп. Но она, потеплев, Стала прежней опять От моих прикоснувшихся губ. Ты шагнула В квадратную бездну ворот. Все слова унеслись за тобой. И не смог обратиться Я в тающий лед, В серый сумрак и снег голубой. Я забыл, что слова, Те, что могут помочь, — Наивысшая грань немоты. Это ранняя рань, Это поздняя ночь, Это улицы, Это не ты. Это гром, Но и тишь, Это свет, Но и мгла. Это мука Стиха моего. Я хочу, Чтобы ты в это время спала И не знала о том ничего. 1973 «Я болен…»
Я болен. Я в белой рубахе. На белой лежу простыне. Под белым теплом. Чьи-то ахи И охи чуть слышатся мне. То сходятся, то, расступаясь, Расходятся. Что-то звенит. Игла, так любовно касаясь, Меня от чего-то хранит. Я выздоровел. Я снаружи В те самые окна гляжу. Прекрасные грязные лужи Старательно не обхожу. Как выпущенный на свободу, Я делаю все, что нельзя: По льду, уходящему в воду, Как малые дети, скользя. Я выздоровел от простуды. Я выздоровел от любви. Вступают со мной в пересуды Лишь голуби да воробьи. 1973 «Уволенная статуя…»
Уволенная статуя, Омытая дождями, Давай помянем старое С закрытыми глазами. С пристанционной улицы Проникнув на задворки, Давай помянем давние Ручьев скороговорки. Давай помянем мальчика, Наивного на диво, И голубую девочку, Что все не приходила. А он, храня молчание В твоей тени забытой, У зала ожидания Стоял, дождем умытый. Давай помянем мальчика И девочку припомним Там, где цвела мать-мачеха Почти по всей платформе. За что «спасибо», статуя, И за какое детство? Давай помянем старое, Ведь никуда не деться. От человечьей одури Уйдя в свое начало, Поразмышляй на отдыхе, Кого ты замещала. Где тридцать лет, не менее, Ты тень бросала длинно — Как вздохи облегчения Береза и рябина. …Там паровоз на роздыхе Вблизи густых сиреней. И тучка галок в воздухе, Как туча подозрений. 1973 Пауза
Оскалить ярмарочно ливенку? Или тряхнуть словесным цирком? А может быть, пополнить лирику Еще одним больничным циклом? Или отъехать в край, прославленный Тем, что там редко кто бывает, Где вмятины зовутся вдавлины, А тишина преуспевает? Где зимний лес, красуясь вышивкой Темно-зеленою и белой, Напоминая свитер лыжника, В глаза летит, оледенелый. И там, махнув сосне, как парусу, — Не говорком и не мычаньем, — Перед стихом заполнить паузу Уже значительным молчаньем. 1973 Одиночество
Давиду Ланге
Тепло в моем доме, свободно и чисто. И сахар, и чай у меня, и вино. Но что-то никто в мою дверь не стучится, Лишь падает небо в большое окно. Большой или малый, Христос иль Иуда, Входите. Вам, снег отряхая с плечей, Я с ходу в прихожей поддакивать буду, Смеяться и плакать от умных речей. Я всем буду рад и старинно и ново. Я все вам отдам и душой и судьбой… Одно только грустно — последнее слово. Я снова оставлю его за собой. 1973 «Я колокольчик подарил…»
Я колокольчик подарил Тебе. А ты его разбила. С еловой ветки уронила. А в двери Новый год входил. …А колокольчик этот был С таким стеклянным дальним звоном, Как будто во поле студеном Скорее к дому торопил… Была ты или не была, Мне трудно знать, с былым покончив… Но вот звонят колокола, Сквозь снег звенят колокола, Сквозь снег бродячих лет моих, А мне все кажется, что в них Звенит разбитый колокольчик. 1974 «Боже, как это было давно…»
Боже, как это было давно, Ничего не осталось в итоге… В почерневшем снегу полотно Бесконечной железной дороги. Полотно. А за тем полотном, Как туманные знаки свободы, Проносящиеся за окном То луга, то стога, то заводы. Не свободен я был все равно От любви, как от вечной тревоги… Боже, как это было давно, Ничего не осталось в итоге. Только память о том, как бежал От любимых. Как снова и снова Не за них, а за слово дрожал, Стихотворное, бедное слово. 1974 «Когда я после смерти вышел в город…»
Когда я после смерти вышел в город, Был город послепраздничен и тих. Я шел Манежем. Было — ни души. И так светло!.. Лишь ветер подметал, Как дворник, конфетти и серпантин. Дома стояли, ясно каменея. Все было так привольно. И тогда Заметил я, что я уже могу Идти сквозь все. Я шел, не замечая Дверей и комнат. Только к нам с тобой Войти не мог. Хоть был карт-бланш, Не мог… Но площадь Пушкина… Я удивляюсь. Ты с мужем села около Него. Я захотел купить тебе букетик… Ты в Пушкина смотрела. Я тогда Напротив стал, как тень. Ты поглядела Куда-то в воздух. Было ощущенье, Что ты глазами встретилась со мной. И встала. И одна пошла к киоску. Взяла букет в прозрачной оболочке. И полевых цветов один букет. С травой. Зеленой. Белые цветы… Я отошел — мы были не одни. Боялся, как бы их не положила К подножью памятника… Я недолго Шел вслед за вами. Чтобы вас не мучить. Ведь я же после смерти вышел в город. А ты была жива. Цветы — твои. 1974 Дом с мезонином
Прощайте, Машенька, прощайте. Пришла ушедшая пора… Меня, как Дом, не замечайте, Ведь дождик льет как из ведра. Я буду рад, слегка отъехав, Что Дом, не зная почему, Стоит задумчивый, как Чехов, И улыбается всему. Здесь были мы других не хуже. Нам было по семнадцать лет. И тополиный пух на лужи Летел, как бабочки на свет. И вишни, близкие к удару, Шумели в лад, вбежав во двор, Как исполняя под гитару Сквозной мотив из «Трех сестер». …Машинка, как сороконожка, Все что угодно перешьет… А Дом подлечится немножко И Автора переживет. Прощайте, Машенька, прощайте! Живите с веком наравне. Но никому не обещайте, Что обещали только мне. 1974 «Вспоминается первый ледок…»
Вспоминается первый ледок. Вспоминается вечер без звезд. Вспоминается колкий упрек В том, что я удивительно прост. Это может быть. Но почему До того, как нашли вы меня, Было так хорошо одному На закате осеннего дня? Я листву разменял на рубли, Я капель разменял на гроши. А всего-то хотелось — любви Да единственной в мире души. 1974 «Ты говоришь, что все дела…»
Ты говоришь, что все дела: Тянуться вверх, идти на дно. Но ты со мною не пила Мое печальное вино. Мне интересен человек, Не понимающий стихов, Не понимающий, что снег Дороже замши и мехов. И тем, что, жизнью обделен, Живет лишь гривной дорожа, Мне ближе и больнее он, Чем ты, притвора и ханжа. Да и пишу я, может быть, Затем лишь, бог меня прости, Чтоб эту стенку прошибить, Чтоб эту душу потрясти. 1974 Ромашка
Московское лето в разгаре. Отпало цветение лип. Теперь на любом тротуаре Их нежных сережек изгиб. Вот летчик прошел по Ордынке, Куда и откуда, бог весть… Вот бабочка, как на тропинке, Летит на асфальте присесть. Вот дети флажочками машут, Как будто мы в мае опять. И столько на свете ромашек, Что можно хоть рай загадать. Недаром вчера на Таганке, Где пух тополиный парил, Прекрасной одной гаитянке Я этот цветок подарил. 1974 «Художник выставлял…»
Художник выставлял Тела, плоды, ручьи, Которые писал близнец Не знаю где. Он выдавал Его картины за свои, А сам его держал На хлебе и воде. Легенда хороша… Она седым-седа. Плоды, ручьи, тела… Богиня хороша. Но ради двух-трех слов Восторга и суда Как мается душа, Как мается душа. 1974 «Небольшой мокрый снег. Гололедица…»
Небольшой мокрый снег. Гололедица. Мгла над нивами, холодом сжатыми. Белый куст как большая медведица С затаившими дух медвежатами. Возле дачи с забитыми ставнями, Окруженной живущими дачами, Ты стоишь, размышленьями давними Остановленный и озадаченный. Нет. Так просто душа не развяжется С тем, что мучит и в воздухе носится. Все-то думается, все-то кажется… Но с тебя еще многое спросится. С нерешительным вьюги не водятся. Он пустыми сединами метится. Две лыжни осторожно расходятся, Чтобы встретиться или не встретиться. 1974 «Зима. Почерневших деревьев аллеи…»
Зима. Почерневших деревьев аллеи. Две улочки, нас приводящих домой. «Пойдем лучше этой, она зеленее», — Ты тихо сказала глубокой зимой. А я улыбнулся, в ладоши захлопал, Но понял внезапно при этих словах: Там гуще ветвились и ясень, и тополь — Все в шапочках белых на черных ветвях. А улочку ту, где глубокие ямы Являли собою былые дома, Былые деревья, стоявшие прямо, Тогда обошли мы. Ты помнишь сама. И шли мы по той, где, над снегом чернея, Хранили деревья дыханье твое: «Пойдем лучше ею, она зеленее…» Твоя оговорка. Смущенье мое. 1974 «Когда любви коснулась вещь…»
Когда любви коснулась вещь, Как все уменьшилось в окне, Как, снисходительно зловещ, Сервант воздвигся в тишине, Как будто маленький Эльбрус Ничтожествовал вдалеке. А там на чей-то высший вкус Блуждала дама в парике. Не по-мужски, не по-людски Возник какой-то мелкий клещ… Как сжалось сердце от тоски, Когда любви коснулась вещь. 1974 Из софийской тетради
I. «Тебе обещал я деревья…»
Тебе обещал я деревья, Которые будут зимой В Софии, красивой издревле, А то и на Шипке самой. Но весть о внезапной кончине Меня позвала одного. И вот я в Болгарии ныне Один ни с того ни с сего. Один в серебристую темень, Слегка от дороги устав, Брожу под деревьями теми, На похороны опоздав. Тебе обещал я деревья, Которые будут зимой В Софии, красивой издревле, А то и на Шипке самой. Здесь очень короткие зимы, Не то что в России у нас. Поэтому неотразимы Снега, что со мною сейчас. Деревья стоят как скульптуры В огромной живой мастерской, Где лепят натуру с натуры, А радость мешают с тоской. Ведь можно из южного снега Такое слепить небесам! А он это делает сам, Свалившийся с самого неба. Снег лепит себя на деревьях. Он лепит тебя и меня. И всех, как в старинных поверьях, Доживших до светлого дня. Мне кажется, в белой гвоздике Могилы и клумбы сейчас, Где снег не большой, а великий Идет, суеты сторонясь. Я тоже поэт повседневья. Как снег, я летаю зимой. Тебе обещал я деревья, И эти деревья — за мной. 1975 II. «Так ничего я и не написал…»
Так ничего я и не написал В тот мой приезд прощальный… Каштаном над скамьею нависал Налет зимы хрустальный. Стихи стояли около меня, Когда смежал глаза я. Оглядывался — в сутолоку дня Сбегали, ускользая. В пустом Воскресном Докторская саду, Где памятник врачам, погибшим В седом Освободительном году, — Я был кустом поникшим. Большие галки стряхивали снег На ветки и на руки. Я все ловил минувший день и век В любом случайном звуке. Все понапрасну. Камень все равно Молчал любою гранью. Подкатывало к сердцу лишь одно Далекое страданье… Я улетел, Оставив там стихи Бродяжничать безгласно. И мучат душу эти пустяки. Не пустяки! Напрасно… Я думаю, их кто-нибудь найдет И даст им оболочку. Согреются и скажут в свой черед За строчкой строчку. И — от меня в далеком далеке — Заговорят несмело. Пусть не на русском даже языке, Не в этом дело… 1975 III. Самолет, воспоминание
«Я ехала домой, я ехала домой…» — Пел в самолете хор цыган, летевших на гастроли. А самолет летел в Софию. Боже мой, Какие там я знал и доли, и недоли! Возможно, мой сосед меня и не поймет, Крахмал воротничка терпя на красной шее. Но этот самолет, но этот самолет… А под крылом уже Балкан, все хорошея. «Я ехала домой…», «Мы ехали домой»… — Все репетировали грозные цыганки. А я припоминал. Я это пел зимой На улице Султан-Тепе и на Таганке. Ведь вот какая блажь бывает у судьбы! Болгария другим как золотая осень. А я там все зимой, как у родной избы, Где только в феврале отсыревает просинь. «Чего они поют? — отжав воротничок Большими пальцами, Сосед спросил сурово. — Там, что ли, дом у них?..» Я, вынув пятачок, Подбросил и поймал. И не сказал ни слова. Увидев, как взлетел советский мой кружок, Сосед тепло спросил: «Орел иль решка?» «Орел! — ответил я. — А ваш вопрос, дружок, Родной товарищ мой, не более чем грешка». «Ты шутишь! — он сказал, узнавши своего. — Нет слов таких». Была мила его улыбка. Я объяснил ему не менее тепло, Что по-болгарски «грешка» есть «ошибка». Цыганкам приказал их главный человек Перед посадкой поберечь голосовые связки… А под крылом уже блистал верховный снег. А я все вспоминал и сказки, и не сказки. Мы ехали домой, мы ехали домой… Как много лет прошло в родстве без окоема. А я все вспоминал, что все лечу зимой, Что все лечу домой. Из дома в дом. Из дома. 1975 IV. «Балканский сырой ветерок…»
Балканский сырой ветерок. Снежок легче пуха и дыма. Мелькающий, как между строк, Меж ветками неуловимо. Я в комнате свет погасил, И сразу окно осветилось… Гора заснеженная… Синь Предутренняя проявилась. Прозрачный февральский туман С горы потянулся к предместью Как знак, а не самообман… И все это было мне вестью — И снег, и зеленая высь, И белый цветок на столе, И солнечный зайчик, как мысль О том, что ты есть на земле. 1975 «Учись ваянию, ваятель…»
Учись ваянию, ваятель, Ценя классический пример. Ты понимаешь, как создатель, Что нужен вкус и глазомер. Но опасайся! Слишком ведом, Оберегая твой резец, Ведет к обманчивым победам Неповторимый образец. 1975 Февраль
Даже в самой наполненной строчке Безвоздушные паузы есть. Не могу из своей оболочки Выйти так, чтобы без проволочки От возвышенной буквы до точки Вы смогли меня сразу прочесть. Как предвестие бедных седин, Но с намеком, что все несерьезно, Иней выбелил белоберезно Все деревья, глядевшие розно, Все скамейки, где мы не сидим, Он исчезнет, и не уследим… Лишь бы в небо не канули с ним Те скамьи и деревья виденьем, Всем пушистым своим загляденьем, Полуоблачным, полуземным. Потому и боимся войти В сферу этого белого сада. Потому что нам больше не надо, Потому что мы тоже — почти. От любви, как от недоеданья, Полегчали мы в эти свиданья… Так что сад, отлетев, как дыханье, Может чудом и нас унести. От зимы, приключившейся за ночь, Я узнал ни с того ни с сего, Что мучительней, чем несказанность, Я не знал на земле ничего. Слышу четких пушинок паденье С воспаривших и замерших куп. Это кленов и лип наважденья, Воплощенные в иней виденья. Это легкое стихотворенье, Как душа, отлетает от губ. 1975 «Осторожней со словом, мадам!..»
Осторожней со словом, мадам! Нет, я вас никогда не предам. Никогда не оставлю в беде, Не обижу ни в чем и нигде. Есть у слова особая власть — Утешением к сердцу припасть. Но и сила смертельная есть. Вы не знаете, что предпочесть. Осторожней со словом, прошу. Я ведь сам говорю и пишу! И как часто я думаю сам: Лучше б мысли читать по глазам. 1975 «Заручиться любовью немногих…»
Заручиться любовью немногих, Отвечать перед ними тайком — В свете сумерек мягких и строгих Над белеющим черновиком. Отказаться, отстать, отлучиться, Проворонить… И странным путем То увидеть, чему научиться Невозможно, — что будет потом. Лишь на миг! И в смиренную строчку Неожиданность запечатлеть. Горьковато-зеленую почку Между пальцев зимой растереть. 1975 «Отбрасываю в сторону стихи…»
С. Наровчатову
Отбрасываю в сторону стихи. Мне надо видеть то, что за стихами. Случившееся. Даже пустяки Какие-нибудь… Легкое дыханье, Стеклом запечатленное на миг В каком-нибудь автобусе… Рисунок Плюща, ветвящегося по стене, Как паутинки трещин… Или сумрак В саду, где жизнь, неведомая мне. Чужая фраза, полная волненья: «Так и скажите ей или ему!» — Обрывком чуждого стихотворенья Упавшая в полуночную тьму. И шум листвы. И чьей-то спички вспышка. Или совсем нелепая ослышка, Когда оглядываешься — и нет… Нет никого. Я помню редкий свет И улочки, где не видать ни зги, И дождик сквозь невидимое сито. Я заплутался как-то. И шаги Меня весь путь преследовали чьи-то. Я останавливался. За углом Мой останавливался догоняльщик. А было это в городе чужом. Я в прятки начинал играть, как мальчик, Пока не оглянулся. И во тьму Назад, навстречу не пошел, как надо. И вдруг опять услышал возле сада: «Так и скажите ей или ему!» Как мания преследованья, ритм Еще не воплотившейся поэмы. Не подойдет и не заговорит, Пока мы трусим и пока мы немы. Отбрасываю в сторону стихи. Мне надо видеть то, что за стихами. Случившееся. Даже пустяки. Я должен видеть, что за пустяками. 1975 «Крыши намокли…»
Крыши намокли. Деревья опали. Я и мои переулки в опале. Вот уж которые сутки подряд С нами не видятся, не говорят. Это осенней поры перемены. Вынуты рамы, и сдвинуты стены. Это осенний развал и разлом, Производимый добром, а не злом. Шорох газеты отжившего века. Вздох потерявшего все человека, Здесь опадают, на диво легки, Вместе с деревьями особняки. Крыши упали, и клены опали. Я и мои переулки в опале. Вот уж которые сутки подряд С нами не видятся, не говорят. Как-то неловко глядеть на обои. Видеть, что было за дверью любою. Только луна, как непрошеный гость, Каждую комнату видит насквозь. Это же переселение душ! Где-нибудь увеселенья к тому ж. Но еще память моя не ушла С улицы той, где так долго жила, И назначает свидание все ж, То, на которое ты не придешь, Там, где глядит, как печальный сподвижник, Старый фонарь на опальный булыжник. 1975 «Красивый, старый, черный дом…»
Красивый, старый, черный дом, Ведь и такой случится час, Что некий день, задев бортом, Перенесет куда-то нас. Я даже рад, что я поэт, Что и потом смогу сказать, Когда весь этот белый свет Я перестану осязать. Красивый, старый, черный дом, Ты показался нынче мне Раззеленевшимся кустом, Расцветшим в полной тишине. Что говорить о тесноте И поминать о примусах. Есть и в наружной красоте Такая даль, как в небесах. В какой несбыточный музей Перенести твое крыльцо, Где мне и в сумраке ночей Светили руки и лицо? Красивый, старый, черный дом, Ты показался нынче мне Раззеленевшимся кустом, Расцветшим в полной тишине. А воздух помнит все дома, Запечатлевшиеся в нем, Как память сердца и ума, Красивый, старый, черный дом. 1975 Тепло
Бабушкино одеяло Пахло кирпичным теплом… Бабушка, мало-помалу Твой забывается дом. Белые плитки лежанки. Детская горка зимой. И те волшебные санки, Что не хотели домой. Помню, беседка стояла В зарослях сада шатром… Бабушка, мало-помалу Твой забывается дом. Но не такая уж малость — Нашего леса гряда, Воздух, которым дышалось Так, как потом никогда. Вспомню и чашу наполню В честь накренившихся ив. Падали яблоки, помню, Канувший белый налив. Припоминал я, бывало, В стужи ходя напролом: Бабушкино одеяло Пахло кирпичным теплом. 1975 Ровеснику
Испытание временем, Испытание веком, Испытание бременем И родным человеком. Испытание рифмами, Бесконечно плохими. Сухарем, логарифмами Или двойкой по химии. Испытание строчками, Колдовавшими долго. Испытание стройками — Ангара или Волга, — Испытание заметью, Где одно только средство — Испытание памятью Опаленного детства… И довольно застенчивой, Но весьма величавой — Испытание женщиной, Испытание славой. Обязательно выдюжить И порадовать вестью. Обязательно выдержать, Обязательно с честью. И, живя перемеченным Метой празднеств и бедствий, Быть в душе — незамеченным, Знаменитым, как в детстве. 1975 «Цветущая ветка с надломом…»
Цветущая ветка с надломом, Сирень среди этой ольхи Повеяла чем-то знакомым, Как старые чьи-то стихи. Два дуба темны, как ворота, Распахнутые навсегда… Здесь явно отсутствует кто-то И тянется кто-то сюда. 1975 «Поэму отнесло, как тучу…»
Поэму отнесло, как тучу, А мы ее так долго ждем. Она вблизи мерцает, муча Неразразившимся дождем. Мне внятны все ее зарницы И что должно случиться впредь. На эти белые страницы Мне душно, милая, смотреть. Как будто целая деревня, Где чернозем от жажды плох, Ждут лица, улицы, деревья, Ромашки и чертополох. 1975 Черная речка
Речка пропала! А речка была. Как полагается речке, жила. Темную ель отразив и сосну, Темные травы струила по дну. Ровно бежала по синей тайге И замерзла по первой пурге. Ну а поскольку в тени родилась, Черною речкою речка звалась. Но на дороге ее, знаменит, Землю рванул молодой динамит И пересек ее русло грядой, Как повелел человек молодой, Насыпь свою настелив по гряде… Рельсы не могут идти по воде. И получились такие дела: Речка пропала. А речка была! Ветром рябила живую волну, Донные травы стелила по дну, Ровно бежала по тихой тайге И замерзала по первой пурге, И оттого, что в тени родилась, Черною речкою речка звалась. …Как-то охотник таежный пошел К речке, чтоб выудить рыбку на стол. Долго ходил по знакомым местам — Нету речонки, которая там… Все ж сообщил, добродив до конца: Есть лишь незнаемые озерца; Цепью идут от истоков реки, Мелиорации всей вопреки. Вбок возникают… незнамо куда. (То появилась, то скрылась вода!) Видимо, взрывом оглушена, Наших людей испугалась она… Черную речку ты мне иногда Напоминаешь в иные года. Встретимся, что ли, В неведомый час, Ради природы на миг отлучась, Там, где бежит сквозь недреманный лес, То отражая сиянье небес, То исчезая в подпочвенной тьме, Речка как речка, себе на уме. 1959, 1975 «Ладно. Сколько бы там ни осталось…»
Ладно. Сколько бы там ни осталось Мне по белому свету ходить, Принимаю и грусть, и усталость, Даже старость приму, может быть. Я уже понимаю, что время Бесконечно содержится в нас Как великое, вечное бремя На грядущее и на сейчас. Улыбаются липы, и клены, И ромашек лесных благодать. …Дай дожить мне простым и влюбленным, Самой маленькой птице под стать… Но голубка, оставивши землю, По спирали уносится вдаль, Где, высокие клювы подъемля, Кружевная возносится сталь. Ничего не дается нам свыше. И сегодня уже не вчера. Где-то рушатся теплые крыши, Где-то тихо скрипят флюгера. Сталь не ведает — поздно иль рано. Я гляжу на нее в забытьи, Так, как будто портальные краны — Это лучшие птицы мои. 1975 «Домой, домой, туда, где дома нет…»
Домой, домой, туда, где дома нет, Где только ты, незримая почти, Где тает снег, как тысяча примет, И на домах, и на твоем пути. Я знаю то, что ты товарищ мой, Что для меня ты целый белый свет, Так знай и ты, что я хочу домой, Домой, домой, туда, где дома нет. Здесь столько крыш, и окон, и дверей, Друзей, подруг на столько зим и лет, А я хочу к тебе, к тебе скорей — Домой, домой, туда, где дома нет. Вот улетает желтенький листок. Сквозь южный снег, как бабочка на свет. Куда? На север? Или на восток? Домой, домой, туда, где дома нет. 1975 Марианна
Слежу, как листья липы отсыхают И осторожно падают… А я? Я никого сегодня не люблю. Прекрасно быть забытым человеком. Прекрасен шум деревьев надо мной. Прекрасно, где-то строчку потеряв, Остановиться. И пойти обратно, Припоминая… И, припоминая Углы домов, и стены, и дворы, Где кошки в тень укрылись от жары… Тогда, когда и ясно, и туманно Стояла тишь осенних паутин, Совсем зеленую нашли мы ветку. Таков пейзаж на годы, Марианна, Что и в Варшаве, и у нас не странно, Когда в Москве и ты, и я, и мы… И осень и весна среди зимы. 1975 «В первые солнца мои…»
В первые солнца мои, В самые первые ночи Иволги и соловьи Пели намного короче. Но, как часы на суку Или лесная церквушка, Долго, так долго «ку-ку» Нам говорила кукушка. Кажется вечной она, Эта незримая птица… Я и теперь дотемна Слушал бы, если случится. В дымке зеленых ветвей, В рощах — все дальше и дольше… Но чем кукушка скупей, Тем соловьев у нас больше. Я удивляюсь тому, Как эти зелень и жемчуг — Что обещая? — во тьму И громыхают, и шепчут! А воробей на окне, Все принимающий числа, Так и чирикает — вне Определенного смысла. 1976 «Пусть я довольствовался малым…»
Пусть я довольствовался малым: Надземным небом и самой Подверженной боям, и шквалам, И снам, и радугам землей, — Из глубины, из бесконечной Сердечной, тайной глубины, Глаза задумчивости вечной На Млечный Путь устремлены. 1976 «У меня исчезают стихи…»
У меня исчезают стихи, Не записанные на бумагу. Так деревьев редеют верхи Ранней осенью мало-помалу. Так, непойманная, в перелет Растворяется в воздухе птица… У меня есть исчезнувший год. Неужели он не возвратится? Это так. Но когда я встречал Тот непрожитый год рядом с нею, Я надежду одну загадал, А теперь разгадать не умею. У деревьев редеют верхи. Снег является мало-помалу. У меня исчезают стихи, Не записанные на бумагу. 1976 Галки
С ветвей, махнув морозным пухом, Сорвался гомон и ушел… Как будто кто над самым ухом Рванул бумагу или шелк. И замер воздух синий-синий. И замер двор, насторожась. И, падая, не падал иней, Самим собой заворожась. И галки, те, что испугались То ль человека, то ль куста, Уже беззвучно опускались На те же самые места. Был двор — ожившая гравюра, И, выполненный в двух тонах, Он ждал, ветвясь тенями хмуро На снега белых валунах… 1949, 1976 Голос
