Избранные произведения в 5 томах. Книга 3: Радуга. Цыган и девственница. Крестины

С некоторой гордостью она написала:

«Аттестат зрелости, полученный в Лондоне».

«Прежняя служба и ее адрес».

Ее сердце упало, когда пришлось написать: «Не служила».

Следовал еще целый ряд вопросов. Чтобы заполнить все три бланка, ей понадобилось целых два часа. Кроме того, пришлось снять копии с рекомендаций, выданных начальницей и священником.

Наконец, все было окончено, вложено в три конверта и запечатано. После обеда она сама пошла в Илькстон на почту, чтобы отправить их. Родителям она не сказала ни слова. Опустив письма в ящик на главной почте, она почувствовала ощущение, как будто бы она вышла совсем из-под власти родителей и связалась с большим внешним миром, миром деятельности, миром, сотворенным мужчиной.

Вернувшись домой, она с легким сердцем отдалась своим обычным горделивым, напыщенным мечтаниям о радостях будущей школьной жизни.

Дни протекали за днями. Она молчала перед родителями о своем поступке. Потом пришли ее документы с отказом из Гиллингама в Кенте, потом из Сванвика в Дербишире. Радость надежды сменилась горечью отчаяния. Она поникла крыльями.

Две недели спустя, совсем неожиданно для нее пришло приглашение из Кингстона на Темзе. Ей надлежало явиться в этот город в следующий четверг для переговоров с комитетом школы. Она успокоилась. Для нее было несомненно, что комитет примет ее. Теперь, когда ее отъезд был неизбежен, на нее напала робость. Сердце трепетало от страха и нежелания. Но ее воля упорно стояла на своем.

Весь день она бродила тенью, не желая ничего сообщать матери и дожидаясь для разговора отца. Она начинала бояться, ей страшно было ехать в Кингстон. Все приятные мечты рассеялись как дым от столкновения с действительностью. Но к вечеру они опять завладели ее сердцем, и она погрузилась в грезы о своем будущем в этом старинном, историческом городе.

Отец вернулся вечером — сосредоточенный, быстрый в движениях и полный жизни. Он ей казался менее реальным, чем ее мечтания. Она решила ждать, пока он закончит пить чай. Он откусывал крупные куски, запивал большими глотками — поглощал свою пищу, как животное пожирает корм.

Сейчас же после чая он направился в церковь. Был день спевки, и он хотел предварительно проиграть некоторые гимны.

При ее входе ручка большой двери резко щелкнула, но звуки органа покрывали все. Увлеченный своими гимнами, он не заметил ее. При свете свечей она ясно различала его небольшую темноволосую голову, внимательное лицо, гибкое тело, крепко сидевшее на специальной табуретке. Лицо его светилось и имело глубоко сосредоточенное выражение, двигающиеся руки казались несвязанными с остальным телом. Звуки органа, казалось, исходили из самых стен и колонн церкви, как смола источающаяся из стволов деревьев.

Музыка смолкла. Наступило молчание.

— Отец, — сказала она.

Он осмотрелся кругом в недоумении. Урсула стояла в тени, невидимая для глаз.

— В чем дело? — спросил он, все еще не придя в себя.

Ему трудно было говорить.

— Я получила место, — произнесла она через силу.

— Что ты получила? — спросил он, нехотя отрываясь от своего музыкального настроения. Он закрыл клавиатуру.

— Я получила место работы.

Он повернулся к ней, еще плохо понимая в чем дело, но уже настроенный против.

— Так. Куда же это? — спросил он.

— В Кингстон на Темзе. В четверг я должна ехать для переговоров с комитетом.

— Ты должна ехать в четверг?

— Да.

Она протянула ему письмо. При свете свечей он прочел:

«Урсуле Бренгуэн. Тисовый Коттедж. Кёссей. Дербишир.

М. Г.

Просим Вас явиться к нам в ближайший четверг 10-го с. м. в 11 ч. 30 м. дня для переговоров с комитетом о Вашем назначении на должность помощницы учительницы в школе Веллигбюро».

Бренгуэну было чрезвычайно трудно воспринять это сдержанное официальное приглашение среди тишины церкви и еще звучащей в нем музыки гимнов.

— Ты могла бы не надоедать мне с этими вещами здесь, — сказал он с раздражением, возвращая ей письмо.

— Мне же надо ехать в четверг, — возразила она.

Несколько мгновений он просидел неподвижно. Затем открыл клавиатуру и положил на нее свои руки; послышался легкий шум, затем полились долгие торжественные звуки органа.

Урсула повернулась и ушла.

Он попытался отдаться всецело музыке, но не мог — настроение исчезло. На сердце у него легла какая-то тяжесть, он чувствовал себя несчастным.

Домой он вернулся с мрачным лицом и озлобленным сердцем. Однако, пока младшие не легли в постель, он молчал. Урсула по лицу видела, что будет буря.

Наконец, он спросил:

— Где то письмо?

Она подала. Он внимательно вчитывался: «Просим Вас явиться к нам в ближайший четверг». Это сдержанное официальное обращение адресовано самой Урсуле и не имеет с ним ничего общего. Так… Теперь она самостоятельный член общества. Ее дело отвечать на это письмо, не считаясь с ним, он даже не имел права вмешиваться. Сердце его ожесточилось и озлобилось.

— Зачем ты сделала это за нашей спиной? Потихоньку, зачем? — спросил он с резкой усмешкой. Ее обдало жаром, но она почувствовала себя свободной, теперь она порвала с ними. Он был побежден.

— Вы сказали: пусть она попробует, — возразила она, почти оправдываясь.

Он не слышал, он не отрываясь глядел на письмо.

Письмо было официальное, и притом написанное на машинке: «Мисс Урсуле Бренгуэн. Тисовый Коттедж в Кёссей». Это звучало так полно и законченно, он отчетливо чувствовал новое положение Урсулы в связи с получением этого письма. Для него это было — нож в сердце.

— Хорошо, — сказал он наконец, — но ты не поедешь.

Урсула онемела, не находя слов для своего возмущения.

— Если ты думаешь, что можешь отправиться плясать по ту сторону Лондона, ты жестоко ошибаешься.

— Почему нет? — вскрикнула она, окончательно укрепившись в решении уехать.

Наступило молчание, длившееся до прихода миссис Бренгуэн.

— Погляди-ка, Анна, — сказал он подавая ей письмо.

Она откинула назад голову, вглядываясь в строки, написанные на пишущей машинке, обозначающие вторжение внешнего мира. В ее взгляде произошла легкая перемена, как будто ее материнское существо спряталось и заменилось чувством боязни и какой-то внутренней пустоты. Таким пустым, безразличным взглядом она глядела на письмо, совершенно не желая воспринимать его. Она удовольствовалась тем, что поверхностно пробежала эти строки.

— Что это за письмо? — спросила она.

— Она желает уйти и быть учительницей в Кингстоне на Темзе за пятьдесят фунтов в год.

— Скажите!

Мать сказала это таким голосом, как будто это была враждебная выходка какого-то постороннего лица. Но в душе уход дочери для нее был безразличен. Она опять ушла целиком в только что родившегося ребенка.

— Она не поедет так далеко, — сказал отец.

— Я поеду туда, куда меня зовут! — закричала Урсула. — И это достаточно хорошее место.

— А что ты знаешь об этом месте? — резко спросил отец.

— И потом, — спокойно продолжала мать, — раз отец говорит, что ты не поедешь, то совершенно неинтересно хочешь ты или нет.

Как Урсула ненавидела ее.

— Вы сами сказали, чтобы я попробовала! — закричала девушка, — а теперь, когда я получила место, мне надо ехать.

— Я говорю, ты не поедешь так далеко, — сказал отец.

— Почему бы тебе не подыскать себе место в Илькстоне? Тогда бы ты могла жить дома, — спросила Гудрун, которая ненавидела всякие столкновения и не могла понять неправильных приемов Урсулы, но считала себя обязанной стать на сторону сестры.

— В Илькстоне нет места, — громким голосом возразила Урсула, — и в таком случае я лучше уйду совсем.

— Если б ты спросила об этом, тебе нашлось бы место и в Илькстоне, но ты захотела разыграть из себя величественную особу и поступить по-своему, — сказал отец.

— Я нисколько не сомневаюсь, что ты охотнее бы ушла совсем, — ядовито заметила мать, — но я твердо убеждена в том, что люди, с которыми тебе пришлось бы иметь дело, недолго остались бы с тобой. Ты слишком много воображаешь о себе.

В словах матери и дочери чувствовалась острая взаимная ненависть.

Наступило общее упорное молчание. Урсула поняла, что она должна заговорить первой.

— Но ведь они же мне написали, значит я должна ехать, — сказала она.

— Откуда ты возьмешь денег на дорогу? — спросил отец.

— Дядя Том даст мне, — ответила она.

Снова воцарилось молчание. На этот раз победа была на ее стороне.

Наконец, отец поднял голову, его лицо носило следы напряженной мысли; казалось, он усиленно искал выхода.

— Вот что, — сказал он, — так далеко ты не поедешь, я попрошу мистера Берта дать тебе место здесь. Я совершенно не желаю видеть тебя по ту сторону Лондона.

— Да, но ведь мне же надо ехать в Кингстон, — сказала Урсула, — они прислали за мной.

— Обойдутся и без тебя, — спокойно ответил он.

Минуту она помолчала, боясь расплакаться.

— Хорошо, — произнесла она наконец тихим, напряженным голосом, — вы можете не пустить меня туда, но мне необходимо иметь место, я не останусь дома.

— Никто тебя и не оставляет, — рванулся отец, побледнев от гнева.

Больше она не стала говорить, на ее лице появилась надменная улыбка, и она всячески старалась подчеркнуть свое враждебное безразличие ко всему окружающему. В нем подобный ее вид всегда вызывал желание убить ее. Она направилась в гостиную напевая:

«Это мать, Мишель, потеряла свою кошку и кричит у окна, не найдется ль у кого?!!»

На следующий день Урсула ходила оживленная, распевая, ласково обращаясь с детьми, но в душе она ощущала горечь и холод по отношению к родителям.

Вопрос больше не поднимался, но ее веселости и упорства хватило только на четыре дня. Потом она начала стихать. Наконец, вечером она обратилась к отцу.

— Вы говорили о месте для меня?

— Я говорил с мистером Бертом.

— Что он сказал?

— Завтра будет собрание комитета, он даст ответ в пятницу.

Она стала ждать пятницы. Кингстон на Темзе был такой волнующей мечтой, здесь же ей придется столкнуться с суровой действительностью, она знала, что этим кончится, она видела, что в жизни не бывает ничего совершенного, есть только суровая, жестокая действительность. Она не хотела быть учительницей в Илькстоне, потому что она знала Илькстон и ненавидела его. Но она жаждала быть свободной, и другого выхода к свободе не было.

В пятницу отец сказал ей, что имеется свободное место в школе Бринслей-Стрит, вероятно оно может быть ей предоставлено непосредственно без всяких специальных просьб.

Ее сердце упало. Бринслей-Стрит была школа в бедном квартале, а она имела отвращение к детям илькстонской бедноты. Они всегда дразнили ее и швыряли в нее камнями. Но теперь, как учительница, она, конечно, будет пользоваться уважением. Впереди было неведомое будущее, которое влекло ее. Даже эта масса грязных, каменных зданий имела для нее какое-то особенное очарование. Она знала, что они безобразны, но зато они должны отучить ее от излишней сентиментальности.

Она принялась мечтать, как она заставит этих маленьких неуклюжих ребят полюбить себя. Она будет такой счастливой. Учителя всегда бывают суровыми, безучастными, это мешает живой связи с детьми. Она будет внимательна к ним, отдастся им целиком, поделится с ними всем своим внутренним богатством, сделает их такими счастливыми, и они предпочтут ее всякому другому учителю на всем земном шаре.

А к Рождеству она выберет для них самые занимательные рождественские картинки и устроит им интересный вечер в одной из красных комнат.

Заведующий школой, мистер Гарби был коротеньким, плотным, как ей казалось, довольно вульгарным человеком. Но она будет обращаться с ним так вежливо и тонко, что он быстро проникнется к ней уважением. Она будет ясным солнцем для школы, под лучами которого будут цвести мелкие сорные травы — дети, а учителя будут распускаться редкостными цветами больших, жестких растений.

Пришел понедельник. Был конец сентября, завеса тонкого дождя окутывала ее в пути, тесно замыкая в собственных мечтах. Она направилась в новую страну, к новой жизни. Старая была зачеркнута. Завеса, скрывающая новый мир, скоро будет разорвана. Спускаясь под дождем вниз по холму со своим сверточком, она чувствовала себя крайне взволнованной.

Сквозь мелко моросивший дождь она увидела город, черную обширную гору. Она должна была подняться на нее. Ее сразу охватило отвращение и одновременно с ним радость осуществления своих стремлений. Страх преобладал. У трамвайной станции она остановилась. Здесь было начало ее будущей жизни. Впереди возвышалась железнодорожная Ноттингамская станция, куда Тереза отправилась полчаса тому назад, сбоку была маленькая церковная школа, куда она ходила ребенком, еще при жизни бабушки. Бабушка умерла два года назад. Теперь на ферме живет чужая женщина с дядей Фредом и с маленьким ребенком. Позади был Кёссей, где на изгородях зрели ягоды.

Дожидаясь трамвая, она стала перебирать в памяти свое детство: дедушку с русой бородой и голубыми глазами, вечно поддразнивавшего ее, его большое, крупное тело; он утонул; бабушку, которой Урсула охотно бы сказала теперь, что она любила ее сильнее, чем кто-либо на свете: церковную школу, мальчиков Филлипсов — один пошел в солдаты, один был рудокопом. Она забылась в воспоминаниях.

Среди грез она услышала визг и лязг трамвайного вагона, потом увидела его, шум приближался. Описав круг у станции, он остановился. Несколько серых, призрачных людей, похожих на тени, выбрались из дальнего угла вагона, кондуктор, обходя столб, зашлепал по лужам.

Она села в сырой, неуютный вагон, пол был покрыт грязью, окна запотели. Она сидела в ожидании. Начиналась новая жизнь.

Вошла другая пассажирка — вероятно, поденщица, в мокрой, потрепанной одежде. Урсуле было не под силу терпеть такую длительную стоянку. Прозвонил звонок — впереди был поворот. Осторожно, медленно, трамвай пополз по мокрой улице. Она двигалась вперед по своему новому жизненному пути. Сердце было полно страдания и нерешительности, казалось, нить ее жизни прерывалась.

Трамвай останавливался часто; намокшие, закутанные в плащи люди входили в вагон, и, серые, немые, садились двумя рядами друг против друга, держа свои зонтики между колен. Окна трамвая все больше тускнели. Она терялась среди этих неживых, призрачных людей, но не могла считать себя равной с ними.