Избранные произведения в 5 томах. Книга 3: Радуга. Цыган и девственница. Крестины

Кондуктор стал выдавать билеты. Она с волнением ждала его приближения. Они все ехали на работу, она тоже. Ее билет будет таким же трудовым билетом. Она попыталась представить себя на их месте, но страх переполнил ее душу. Она чувствовала, что на нее надвигается что-то неведомое и страшное.

Скоро ей пришлось сойти, чтобы пересесть в другой трамвай. Она посмотрела вверх на гору. Там — дорога к свободе. Она вспомнила те субботние, полуденные часы, когда ходила по магазинам. Какой беззаботной и свободной чувствовала она себя тогда!

Ах, вот и ее трамвай так осторожно сползает вниз. Каждый ярд приближения к новому назначению пугал ее. Вагон остановился, она поспешно вошла.

Когда трамвай тронулся, она стала смотреть направо и налево, не зная точно, где выходить. Наконец, взволнованная, с трепещущим сердцем, она сошла. Кондуктор дал неистовый звонок.

Ей пришлось идти по маленькой узкой мокрой улице, где вовсе не было видно прохожих. Приземистое здание школы выглядывало из-за решетки, асфальтовый двор казался черным от дождя. Строение выглядело ветхим и неприглядным, в окна виднелись засохшие растения. Через калитку она вошла во двор.

Через сводчатую дверь она проникла в переднюю. Помещение производило давящее впечатление, оно было в стиле церковной архитектуры с большой претензией на величественность, но на самом деле вышло кричащим и грубым. На каменном полу виднелись грязные следы пары ног. Кругом было тихо и пустынно, казалось, то была временно опустевшая тюрьма, которая ждала возвращения владельца следов.

Урсула отыскала учительскую комнату, притаившуюся в мрачном углу, и робко постучала в дверь.

— Войдите, — ответил удивленный мужской голос, точно из тюремной камеры. Ее глазам представилась маленькая темная комната, куда никогда не проникало солнце. Неприкрытая газовая лампа давала неприятный свет. У стола стоял худощавый мужчина в одном жилете и тщательно проглаживал бумагу на шапирографском ящике. Он глянул на Урсулу внимательными, острыми глазами и, бросив ей — «доброе утро», погрузился снова в свою работу, то накладывая листы и тщательно их проглаживая, то снимая; проверив взглядом отпечатавшиеся лиловые строки, он отбрасывал свернувшийся лист в кучу подобных ему на столе.

Урсула смотрела, как зачарованная. В этой жалкой мрачной комнате, при свете газа, все казалось призрачным.

— Какое сегодня сырое утро, — сказала она.

— Да, — ответил он, — погода неважная.

Странно было говорить об этом здесь, где ни утра, ни погоды никогда на самом деле не существовало. Время отсутствовало здесь.

Ответ был сказан пустым, безразличным голосом. Урсула слегка растерялась. Она сняла пальто.

— Я рано пришла? — спросила она.

Мужчина взглянул на свои карманные часы, потом на нее. Взгляд его глаз пронизывал, как иглы.

— Двадцать пять минут, — сказал он. — Вы вторая по счету. Сегодня я пришел первым.

Урсула тихонько присела на край стула и стала внимательно следить, как его худые, красные руки скользили по поверхности белых листов, на мгновение задерживаясь, затем снимали осторожно за кончик угла, чтобы, отбросив в сторону, наложить новый. Весь стол был покрыт свернувшимися, полуисписанными листами.

— Разве вам требуется так много листов? — вежливо осведомилась Урсула.

Мужчина быстро взглянул на неё. Он был худощав, зеленоват с лица, в возрасте около тридцати, тридцати трех лет, с длинным носом и худыми чертами лица. Глаза были голубого цвета и смотрели пронзительно, как острие стали. Девушке они показались красивыми.

— Шестьдесят три, — ответил он.

— Так много! — заметила она участливо и, сообразив, добавила:

— Но ведь у вас же не столько учеников?

— Почему нет? — возразил он с гордостью в голосе.

Урсула была почти испугана тоном его разговора, свидетельствовавшим о полном невнимании к ней. Для нее такое обращение было новостью. Она не привыкла, чтобы с ней не считались, обращаясь, как с предметом.

— Но это слишком много, — повторила она сочувствующим голосом.

— У вас будет приблизительно столько же.

Ответ был короток. Она растерялась, не зная как это принять. В нем чувствовалось что-то резкое, острое и колкое, одновременно привлекавшее и пугавшее ее. Очевидно, он был холодным, неизменно враждебным человеком.

Дверь отворилась и показалась молодая женщина небольшого роста, неопределенной окраски, в возрасте около двадцати восьми лет.

— О, Урсула! — воскликнула вновь пришедшая. — Вы явились так рано! Я уверена, что вы не обидитесь на нас за это. Это вешалка мистера Вилльямсона, а это ваша. Для учителя пятого отделения всегда отводится этот крюк. Что же вы не снимете шляпу?

Мисс Виолет Гарби сняла пальто Урсулы с крюка, на котором оно висело, чтобы перевесить чуть дальше. Быстрым движением она вытащила булавки из своей шляпы и воткнула в жилет. Потом повернулась к Урсуле и, взбивая свои жидкие, бесцветные кудряшки, воскликнула:

— Какое дурацкое, скучное утро, ужасно дурацкое! И еще по этим мокрым понедельникам я ненавижу одну вещь: это целые тучи вязанок хвороста, которые тащат во все стороны, кое-как, совсем не придерживая их.

Она взяла черный фартук, лежавший на пачке газет, и стала завязывать кругом талии.

— А вы принесли себе фартук? Нет? — быстро произнесла она, посматривая на Урсулу. — Ведь он вам необходим. Вы совсем не представляете себе, как вы будете выглядеть к половине пятого, после всего этого скопища чернил, мела и грязных ребячьих ног. Подождите, я сейчас пошлю мальчика за фартуком к маме.

— Не стоит, — запротестовала Урсула.

— Это ничего не значит! — воскликнула мисс Гарби.

Сердце Урсулы сжалось. Все казалось ей таким вызывающим, исполненным чванства. Как будет она здесь вращаться среди этих грубых, резких, самодовольных людей? О мужчине у стола мисс Гарби не обмолвилась ни словом. Она просто предпочитала не замечать его. Урсула почувствовала в их отношениях равнодушие, бесчувственность и наглость.

Девушки вышли в коридор. Несколько детей бесцельно слонялись в передней.

— Джим Ричардс, — суровым, повелительным голосом позвала мисс Гарби. Ответа не стала дожидаться. — Ступай и попроси маму прислать один из моих школьных фартуков для мисс Бренгуэн, хорошо?

Мальчик робко пробормотал:

— Да, мисс… — и тронулся с места.

— Стой, — остановила его мисс Гарби. — Поди сюда. Ты зачем идешь? Как ты скажешь маме?

— «Школьный фартук», — пролепетал мальчик.

— «Пожалуйста, миссис Гарби, мисс Гарби просит вас прислать ее другой школьный фартук для мисс Бренгуэн, потому что она не захватила своего».

— Хорошо, мисс, — пробормотал мальчик, кивнув головой, и двинулся. Мисс Гарби поймала его за плечо и повернула.

— Как ты должен сказать?

— «Пожалуйста, мистрисс Гарби, мисс Гарби нужен фартук для мисс Бронгуин», — чуть слышным голосом пролепетал ребенок.

— Мисс Бренгуэн, — со смехом поправила мисс Гарби, отпуская его. — Стой, тебе лучше взять зонтик. Подожди-ка.

Услужливый мальчик был награжден зонтиком мисс Гарби и ушел.

— Смотри, не задерживайся, — крикнула ему весело мисс Гарби. Затем, повернувшись к Урсуле, громко заметила:

— Он страшно медлителен, этот мальчуган. Но, знаете, он совсем не так плох.

— Да, да… — подтвердила Урсула слабым голосом.

Ручка двери щелкнула и они вошли в большую комнату. Урсула оглянулась. Каким неуютным, холодным выглядело это помещение, от которого веяло суровым, длительным безмолвием. Сбоку была перегородка до половины стеклянная с рядом открытых дверей. Бой часов гулко раздался в тишине, а голос мисс Гарби удвоил свою звучность в этом безмолвии.

— Это большая комната, а вот место вашего отделения. Пятое, шестое, седьмое отделение. Ваше — пятое. Здесь.

Она стояла у самых дверей большой комнаты. Там возвышалась небольшая учительская доска, обращенная к четырехугольнику целого ряда длинных скамеек. На противоположной стороне виднелись два высоких окна.

Урсула была потрясена и испугана. Своеобразное, безжизненное освещение придавало комнате особый вид. Казалось, что она была непосредственным продолжением дождливого утра. Отчаяние и ужас охватил ее от сознания, что она заперта в этой суровой, безжалостной атмосфере, куда не долетало ни малейшего отголоска обычной дневной жизни. Даже окна были замазаны и давали странный тусклый свет.

Она была в тюрьме. Она поглядела на стены, окрашенные зеленоватой масляной краской с темно-коричневой панелью, на громадные окна с жалкими геранями у тусклых стекол, на длинный ряд пюпитров, выравненных в четырехугольник, и страх охватил ее с новой силой. И это был новый мир, новая жизнь, которая внушала ей ужас. Взволнованная, она вскарабкалась на свой стул у учительской кафедры. Он был так высок, что ноги не доставали до земли и пришлось упираться на перекладину. Приподнятая над землей, она была теперь облечена своей должностью. Как все это странно и непонятно, как не похоже на те мечты, которые возбуждала в ней завеса дождя, сопровождая ее от Кёссей. Мысль о своей родной деревне вызывала в ней острую тоску; ей показалось, что она навсегда утратила ее.

Здесь она была среди суровой жестокой действительности — реальности. Так странно, что она должна была называть действительностью то, что до нынешнего дня было ей совсем неизвестно, что наполняло ее таким страхом и отвращением, то, от чего она желала бы отойти прочь. Это было явью, а Кёссей, милый, прекрасный, любимый, близкий ей Кёссей, бывший для нее частью ее Я, был менее реальной, менее ценной действительностью. Эта школьная тюрьма была реальностью. Здесь она должна была найти свое место, быть повелительницей школьников. Здесь она должна была осуществить свою мечту — превратиться в любимого учителя, приносящего свет и радость своим ученикам. Но пюпитры перед ней выглядели так остро и угловато, что все ее чувства разбились и она пришла в ужас. Она содрогнулась, чувствуя какой сумасшедшей была в своих ожиданиях. Она хотела вложить все свои чувства, все благородство души туда, где этого совсем не требовалось, где в этом не нуждались. Беспрерывно чувствовала она себя отталкиваемой, смущенной новою атмосферой, выбитой из колеи.

Она тихонько спустилась и обе они вернулись в учительскую комнату. Так странно было чувствовать, что приходится прилаживать и приспосабливать свою личность. Она была здесь ничем, в ней не было ценности и реальности, реальность была вне ее, и она должна была сама примениться к ней.

Мистер Гарби находился в учительской комнате, стоя у открытого, большого шкафа, где Урсула могла видеть стопки розовой промокательной бумаги, целые пачки новых блестящих книг, коробки с мелом, бутылки цветных чернил. Это был целый склад сокровищ.

Старший учитель был низеньким человеком грубого вида, с красивой головой и полными щеками. Резко очерченные брови и длинные свисавшие усы придавали ему внушительный вид. Он казался всецело поглощенным своею работой и совершенно не обратил внимания не приход Урсулы. Было что-то чрезвычайно оскорбительное в том, что он мог так углубиться в дело, не замечая других.

Оторвавшись на минутку от шкафа, он поглядел через стол и с любезной улыбкой поздоровался с Урсулой. У него был очень смелый и отважный вид, как будто он ожидал с ее стороны нападения.

— Вам пришлось пройтись по сырости, — сказал он Урсуле.

— О, я не обращаю на это внимания, я привыкла к этому, — ответила она с легким нервным смехом.

Но он уже не слышал. Слова ее прозвучали смешным лепетом. Он даже не замечал ее.

— Вы будете подписываться здесь, — сказал он ей как ребенку, — с указанием времени ухода и прихода.

Урсула расписалась в поданной тетрадке и отошла в сторону. Никто не обращал на нее ни малейшего внимания. Она ломала себе голову, чтобы придумать, что сказать, но бесполезно.

— Я пойду впущу их, — заявил мистер Гарби своему помощнику, спешно убиравшему бумаги со стола.

Тот не выразил ничего, продолжая приводить все в порядок. Атмосфера стала еще напряженнее. В последнюю минуту мистер Брент быстро надел свой пиджак.

— Вы отправитесь к девочкам, — сказал старший учитель Урсуле с очаровательным, любезным видом, совершенно официальным и властным тоном.

Она вышла и нашла мисс Гарби и другую учительницу в передней. Дождь продолжал падать такими же мелкими каплями на асфальтовый двор. Зазвонил глухой, беззвучный колокольчик и звонил долго, упорно и однообразно. Наконец, звон прекратился. У ворот школьного двора был виден мистер Брент, с непокрытой головой, дующий в кулак, чтобы согреть руки, и поглядывающий на мокрую, грязную улицу.

По асфальтовому двору зашумели и застучали мальчики, двигаясь сплошным потоком и отдельными мелкими группами, с громкими возгласами и топотом ног. Девочки шли и бежали через другой вход.

В передней, где была Урсула, стоял страшный шум. Девочки поспешно стаскивали с себя кофточки и шляпки и вешали на крюки, в изобилии украшавшие вешалки. В воздухе был запах сырой одежды, откашливание, шум голосов и топот ног.

Девочки все прибывали, давка около вешалок увеличивалась, отдельные школьники толпились кучками ближе к выходу. Затем Виолет Гарби захлопала в ладоши и громко закричала:

— Тихо, девочки, тихо!

Общий говор притих, но не прекратился совсем.

— Что я сказала? — резко закричала мисс Гарби.

Наступило почти полное молчание. Иногда запоздавшая девочка врывалась в переднюю и быстро сбрасывала свою верхнюю одежду.

— Первая пара вперед! — скомандовала мисс Гарби повелительным голосом.

— Отделение четвертое, пятое, шестое — стройтесь! — закричала она.

Поднялась сумятица и еще более сильная толкотня, закончившаяся тем, что три ряда девочек стали по парам, лукаво переглядываясь между собой. Ближе к вешалкам другие учителя устанавливали младшие классы.

Урсула стояла около своего пятого отделения. Они пожимали плечами, взбивали свои волосы, гримасничали, зубоскалили, хихикали, перешептывались и подталкивали друг друга.

Послышался резкий шорох, и шестое отделение, самые большие девочки, двинулись за мисс Гарби, Урсула с пятым отделением должна была идти следом. Она стояла в ожидании около этих подмигивающих и гримасничающих девочек, смутно сознавая, где она и что она такое.

Заиграло пианино, и шестое отделение с лукавыми физиономиями направилось в большую комнату. Мальчики входили через другую дверь. Пианино продолжало играть, пятое отделение стало подходить к двери комнаты для занятий. М-р Гарби был виден вдали у своей кафедры, мистер Брент стоял у другой двери комнаты. Класс Урсулы приостановился. Она стояла около. Девочки пересмеивались, переглядывались и толкали друг друга.

— Ступайте, — сказала Урсула, так как игра на пианино не прекращалась.

Девочки бросились в комнату. Мистер Гарби, казалось, совершенно занятый каким-то другим делом у своей кафедры, поднял голову и закричал громким голосом:

— Стойте!

Девочки остановились и музыка прекратилась. Мальчики, только что входившие через другую дверь, отступили назад. Сначала послышался резкий, повелительный голос мистера Брента, затем донесся трубный глас мистера Гарби из дальнего конца комнаты:

— Кто позволил девочкам пятого отделения входить сюда таким порядком?

Урсула густо покраснела. Девочки поглядывали на нее, подтверждая взглядами ее вину.

— Это я послала их, мистер Гарби, — произнесла она ясным голосом, с трудом овладев собой.

Наступила минута молчания. Затем мистер Гарби проревел издали:

— Ступайте назад на ваши места, девочки пятого отделения!

Девочки поглядели на Урсулу насмешливыми, обвиняющими взглядами и отступили назад. Сердце Урсулы жестоко болело.

— Марш вперед! — послышался голос мистера Брента и девочки вошли, сливаясь с рядами мальчиков.

Урсула глядела на свой класс, около пятидесяти пяти девочек и мальчиков, которые заполняли ряды скамеек. Она чувствовала себя как бы не существующей. Здесь она не имела ни места, ни значения. В классе она услышала в глубине комнаты ряд оживленных расспросов. Она стояла перед своими учениками, не зная за что приняться и с болью на сердце выжидая. Пятьдесят пар глаз враждебно глядели на нее, довольные случаю позабавиться. Для нее этот перекрестный огонь взглядов был настоящим истязанием. Она чувствовала себя такой беззащитной перед ними. Несколько минут молчания показались ей долгой мучительной пыткой.

Наконец, она набралась храбрости. Рядом с ней слышался голос мистера Брента, задававшего устные задачи по арифметике. Она подошла поближе к детям, чтобы не возвышать голоса, и, колеблясь, неуверенно спросила:

— Семь шляп по два с половиной пенсов каждая?

Это начало вызвало насмешливую гримасу. Она покраснела, мучительно страдая. Несколько рук поднялось, она спросила.

День тянулся невыразимо медленно. Она совершенно не знала, что делать и впадала в ужасные промахи, непрестанно давая повод для насмешек детей; как-то обратившись с вопросом, она неожиданно потеряла нить урока и никак не могла сообразить, как продолжать. Хозяевами положения были дети, она им уступала. Ей все время был слышен голос мистера Брента. Он, как машина, тем же размеренным, повышенным, неестественным голосом вел свой урок, равнодушный ко всему остальному. Она же была во власти своих учеников и не могла избавиться от этого. Эти пятьдесят человек зависели от ее приказаний, ненавидели их и злобно их ждали. Это ощущение прерывало ее дыхание, она чувствовала, что временами задыхается. Их было так много, это была толпа, множество, а не дети. Это был какой-то четырехугольник. Она не могла говорить с ними, как с детьми, потому что это были не отдельные дети, каждый сам по себе, а какое-то одно множественное, коллективное существо.

Наступил обеденный перерыв. Печальная, ошеломленная, растерявшаяся, она направилась завтракать в учительскую комнату. Никогда еще не чувствовала она себя в такой степени чуждой жизни. Ей казалось, что она только что освободилась от какого-то ужасного состояния, где все было, как в аду, одним из звеньев жестокой, злой системы. Но полного чувства свободы она не испытывала, ее страшило послеобеденное время.