Избранные произведения в 5 томах. Книга 3: Радуга. Цыган и девственница. Крестины

Он жестко и цинично усмехнулся. Урсула почувствовала к нему ненависть.

— Я думаю, что им не так уж плохо живется, — заметила Винифред Ингер.

Он повернулся, вежливо и внимательно посмотрев не нее.

— Очень плохо, — возразил он. — Шахты глубоки, в них всегда жара и большая сырость. Люди сплошь мрут от воспаления легких. Но они хорошо зарабатывают.

— Какой кошмар! — вырвалось у Винифред.

— Да, — ответил он серьезно.

Вошла служанка, крупная женщина со светлыми волосами, и спросила, где готовить чай.

— Соберите в летнем домике, миссис Смит, — ответил он.

Служанка вышла.

— Она замужем и служит? — удивилась Урсула.

— Она вдова. Муж ее умер от воспаления легких совсем недавно. — Тут Бренгуэн мрачно усмехнулся. — Он лежал в доме у ее матери, где, кроме того, жили пять-шесть человек, и умирал медленно. Я спросил ее, была ли его смерть большим горем для нее. «Знаете, — сказала она, — он последнее время был так придирчив, так раздражителен, ничем не бывал доволен, вечно брюзжал; никак не поймешь, чем ему угодить. Так что и для него, и для всех нас смерть его была облегчением». А ведь они поженились только два года назад; у нее есть мальчик. Я спросил, была ли она счастлива. «О, да, сэр. Пока он не заболел, нам ведь жилось так хорошо, мы всем были обеспечены. Ну да ведь здесь привыкли к этому. И отец мой, и оба брата, — все кончили так же. Уж так тут водится».

— Это же ужасно привыкнуть к этому! — содрогнулась Винифред.

— Да, — сказал он, спокойно улыбаясь. — Но они все таковы. Она скоро опять выйдет замуж. Тот или иной мужчина, разница невелика. Все ведь рудокопы.

— Что вы хотите этим сказать? — спросила Урсула. — Что значит, что они все рудокопы?

— Женщины смотрят на это так же, как мы. Ее муж был Джон Смит, грузчик. Мы знали его как грузчика, он признавал себя за грузчика, и она также видела в нем человека определенного ремесла. И семья, и дом, — все это было второстепенной, малозначительной стороной жизни. Женщина знает это достаточно хорошо, и берет то, что есть, не спрашивая большего. Тот или другой мужчина, — это тут роли не играет. Вся суть в шахтах и заработке в них. А кругом них всегда будет масса таких второстепенных предметов.

Он поглядел на кирпичный хаос, на бесформенный поселок.

— У каждого мужчины есть свой второстепенный предмет — домашний очаг, но шахта присваивает себе каждого мужчину. Женщине достаются только остатки. Какая разница может быть в остатках от одного или другого? Шахта выжимает из него все существенное.

— Так же бывает и во всяком другом месте, — присоединилась к нему Винифред. — Будь то учреждение, магазин, контора, где работает мужчина, он все силы отдает туда, и женщина получает те отбросы от его существа, которые там непригодны. Во что обращается мужчина дома? Он — бессмысленная груда, остановившаяся машина, орудие не у дел.

— Они знают, что они продались, — заметил Том Бренгуэн. — В этом вся суть. Они знают, что они продали свой труд. Как бы женщина ни разрывалась, она ничем не может помочь. Человек запродал себя, как рабочую силу, и женщине приходится с этим мириться. Они ловят то, что остается.

— Верно, женщины не очень суровы здесь? — спросила Винифред.

— Конечно, нет. У миссис Смит две сестры только что сменили мужей. Но они не исключение, и притом все само по себе мало интересно. Все равно достанутся только отбросы от шахт. Они совсем не так безнравственны — и нравственное, и безнравственное все сводится к одному — к заработку шахтеров. Самый нравственный герцог в Англии получает две тысячи фунтов в год с этих шахт.

Урсула сидела мрачная, вслушиваясь в их разговор с глубокою горечью. Высказывая сожаление о таком состоянии вещей, они в то же время как будто радовались ему и находили в нем какое-то удовлетворение. Шахта была великой властительницей. Урсула поглядела в окно и увидала эти дышащие злом копи, колеса их колодцев, бесформенную, грязную массу городских зданий в стороне. Это была куча второстепенных предметов, главным и ценным были шахты, смыслом всего.

Как это ужасно! Это жестокое ослепление, что человеческие души и тела могут быть в рабской зависимости от этого симметрично расположившегося чудовища копей. На минуту ей стало дурно.

Потом она пришла в себя и почувствовала глубокое одиночество, большую тоску и, вместе с тем, свободу. Внутренне она освободилась. Она никогда больше не согласится на признание крупных копей, больших машин, захвативших нас в плен. В душе своей она была против них и даже сомневалась в их власти. По ее мнению, надо было только отойти от них, увидеть всю их пустоту и бессмысленность. Она знала это. Но все-таки ей понадобилось страстное усилие воли, чтобы, глядя на копи, поддерживать внутри себя сознание, что они бессмысленны.

Но дядя Том и ее учительница оставались вместе с толпой, цинично осуждая чудовищное положение вещей и вместе с тем примыкая к нему, совершенно так же, как мужчина ругает близкую ему женщину, продолжая любить ее. Она знала, что дядя Том очень хорошо понимал все происходящее вокруг. Но еще лучше знала она, что, несмотря на все свое критическое отношение и осуждение, он нуждался в этой великой машине. Единственными моментами счастья, единственными моментами свободы были для него моменты служения машине. Только в это время, только в те минуты, когда машина захватывала его, был он избавлен от ненависти к себе и мог действовать свободно, не проявляя цинизма и не чувствуя нереальности.

Его настоящей повелительницей была машина и действительной повелительницей Винифред была тоже машина. Она, Винифред, тоже поклонялась этой грязной отвлеченности, этой механической причинности. В машине, в служении машине освобождалась она от своего внутреннего тления и своих пут. В этом чудовищном механизме, бывшем для нее причиной всего, в служении ему могла она, живая или мертвая, достигнуть своего завершения и своего полного созвучия, своего бессмертия.

Ненависть загорелась в сердце Урсулы. Если бы она могла разломать, уничтожить машину! Величайшей радостью для нее было бы истребление машины. Если бы она могла разрушить копи и освободить всех виггистонских мужчин от работы, она бы сделала это. Пусть они голодают, пусть ищут в полях дикие корни и травы, это будет для них лучше, нежели служить Молоху. Она ненавидела дядю Тома, ненавидела Винифред Ингер.

Они отправились пить чай в летнем домике. Это было красивое место в тени нескольких деревьев, в конце маленького садика, на краю поля. Дядя Том и Винифред, казалось, издевались над ней и стремились склонить ее к своему мнению. Она чувствовала себя несчастной и покинутой, но решила никогда не сдаваться.

Ее холодность к Винифред не уменьшалась. Две недели, проведенные Урсулой в Виггистоне, заставили ее окончательно вырасти и созреть. Она ненавидела Виггистон за его серую, сухую золу, за его холодность, мертвенность и безобразие. Но она не уехала сразу. Причиной было и то, что она хотела избавиться от Винифред. Чувство ненависти и отвращения, испытываемое Урсулой к учительнице и дяде, способствовало сближению этих последних. Они объединились как будто бы против нее.

В горечи и ожесточении своей души Урсула поняла, что они влюбились друг в друга. Этому она была рада, так как любила их обоих. Но она также жаждала отойти от них. Их души казались ей болотными топями, от которых поднимались вредоносные испарения, вызывавшие у нее головокружение. Она жаждала покинуть этот зловонный воздух. Она оставит их вдвоем навсегда, не будет иметь ничего общего с их наполовину испорченными натурами. Во что бы то ни стало надо уйти.

Скоро Урсула покинула Виггистон. Мисс Ингер направилась в Лондон. Она обручилась с Томом Бренгуэном, и последний очень гордился этим.

Через несколько месяцев они поженились. Бренгуэн достиг того возраста, когда ему стали нужны дети. Он интересовался только своим будущим поколением. Ни брак сам по себе, ни домашний уют не привлекали его. Он хотел продолжить себя в детях. Винифред же была образованная женщина и той же породы, что и он. Она могла быть хорошим спутником жизни, она была ему настоящим товарищем.

IV

Мир мужчины

Вернувшись обратно в Кёссей, Урсула начала борьбу со своей матерью.

Ее образование было закончено, экзамен на аттестат зрелости сдан. Ей предстояла пустая, промежуточная жизнь в ожидании вероятного замужества. Сперва она думала, что это будет каникулами, отдыхом от учения, когда она почувствует себя вполне свободной. Душа ее была ослеплена, замучена, полна страдания и смятения. Она не имела никаких желаний и жаждала отойти на время от всего. Но вместо этого она вскоре почувствовала острое раздражение против матери, возмущавшей ее до глубины души всем укладом своей жизни.

У миссис Бренгуэн было в живых семь человек детей, восьмой умер еще младенцем от дифтерита. Она забеременела девятым ребенком. Эта беременность приводила в бешенство старшую дочь. Миссис Бренгуэн ощущала особое удовлетворение в произведении на свет детей. Все ее стремления и интересы укладывались в рамки заурядных, непосредственных запросов физической жизни. Душа Урсулы горела юношеским стремлением к достижению неведомого идеала, которого нельзя было ни достигнуть, ни выявить, ни постичь. Полная сильнейшего внутреннего напряжения она боролась с тьмой, обступавшей ее. Частью этой тьмы была мать. Для нее было ужасным и непереносимым стремление матери замкнуться в кругу физических отправлений, самым спокойным образом отбросив в сторону все лежащее вне этого. Все интересы миссис Бренгуэн заключались в детях, хозяйстве и кое-каких местных сплетнях. Кроме этого, она не желала знать ничего и не допускала возле себя существования каких-либо иных интересов. Располневшая от беременностей, но не потерявшая своего обычного достоинства, она легко и уверенно двигалась по дому, занимаясь своим делом, вполне довольная, всегда занятая заботами о детях, с полным сознанием, что она достойно исполняет назначение женщины.

Отдавшись целиком рождению и воспитанию детей в их раннем возрасте, она сохранила физическую молодость, но остановилась в своем умственном развитии. Она казалась чуть старше тех лет, когда у нее родилась Гудрун. В эти годы самым значительным событием было появление детей на свет, и самым важным — заботы об их физическом воспитании. Как только дети начинали превращаться в сознательные существа и в них проявлялись определенные внутренние запросы, она отгоняла их от себя. В доме все зависело от нее. Бренгуэн не терял своей связи с ней, чувствуя себя глубоко охваченным ее животной теплотой. Они не видели друг в друге определенных раздельных личностей, тесно объединяясь в рождении и вскармливании своего потомства.

Какую ненависть вызывала в Урсуле эта душная, замкнутая жизнь физической близости и домашнего очага! Как она боролась с ней! Но непоколебимая, спокойная, ровная продолжала миссис Бренгуэн двигаться своим обычным путем в области физического материнства.

Столкновения происходили беспрерывно. Урсула боролась за то, в чем она видела смысл и значение жизни. Она желала добиться для себя в доме определенного положения, она пыталась сделать детей менее грубыми и своевольными. Но мать всегда стремилась унизить ее и заставить смириться.

Подчиняясь инстинкту самки, имеющей выводок, миссис Бренгуэн всячески осмеивала Урсулу, стараясь доказать сумасбродство и нелепость ее идей, стремлений и требований. Если Урсула пыталась заявить дома, что женщина имеет право на деятельность и труд наравне с мужчиной, мать отвечала ей:

— Слушай, вон целая куча худых чулок для штопки. Займись, пусть это будет твоим полем деятельности.

Урсула ненавидела штопку чулок, и подобное возражение приводило ее в бешенство. В ней подымалась острая горечь против матери. Через несколько дней насильственно замкнутой домашней жизни, она почувствовала, что не может оставаться здесь больше. Пошлость, плоскость, ничтожность этой жизни доводили ее до сумасшествия. Она без умолку говорила, проповедуя свои взгляды при всяком удобном случае, следила за детьми, поправляя и одергивая их на каждом шагу, и молча, с презрением поворачивалась спиной к производительнице-матери, обращавшейся с ней с пренебрежительным равнодушием, как бы считая ее за ребенка, с которым нельзя говорить серьезно. Бренгуэн тоже принимал участие в этих спорах. Он любил Урсулу и, обращаясь против нее, испытывал стыд и даже сознание какого-то предательства. Это придавало его нападкам на нее еще большую жестокость и свирепость, которые заставляли Урсулу бледнеть, неметь и терять всякую восприимчивость. В душе у ней все замирало и цепенело, а сама она делалась холодной и жесткой.

Бренгуэн сам находился в переходном периоде. После многих лет подобной жизни, он стал искать свежего воздуха. Двадцать лет работал он в конторе фабрики в качестве рисовальщика, занимаясь делом, нисколько его не интересовавшим и служившим только средством к существованию. По мере того, как его дочери росли и разрушали старые формы жизни, он тоже начинал чувствовать большую свободу. Ему хотелось найти выход из этого тесного общего физического существования, отыскать себе индивидуальное выражение, самостоятельную форму. Но он теперь хорошо помнил все свои юношеские воззрения и видел, в какие нереальные формы они пытались воплотиться. В его теперешнем понимании действительности была новая сила и крепость. Он чувствовал, что он действительно существует и проявляет себя в реальных поступках. Ему хотелось найти выражение себя в различных художественных работах.

В нерешительности он принялся за лепку. К своему удивлению, он увидел, что дело удается. Он сделал ряд действительно великолепных копий в глине и гипсе. Потом он решил вылепить голову Урсулы в стиле, свойственном Донателло. В первые дни, охваченный большим подъемом, он добился многого, но самое главное не давалось ему и ускользало. С легким осадком в душе он отказался от этой работы, но продолжал делать копии с различных классических изваяний. Он очень любил делла Роббиа и Донателло. Его работа носила отпечаток свежести и наивности произведений ранних итальянских художников. Но все они были только копиями и слепками.

Испробовав свои силы в лепке, он обратился к рисованию. Но акварельной живописью он занимался с теми же последствиями, как и всякий любитель.

Потом он отдался целиком художественным работам по металлу, чеканке и резьбе, и здесь получал большое удовлетворение.

Средством общения с реальным внешним миром для него служили его вечерние классы, поддерживающие его связь с тогдашними вопросами воспитания. Все остальное не существовало для него. Он ничем не интересовался, даже война не имела для него значения. Государство, нация были для него внешними словами, не имеющими значения в его частной, личной жизни, целиком поглощавшей все его интересы.

Урсула следила по газетам за войной в Южной Африке. Это чтение растравляло ее душу, и она старалась читать возможно реже. Скребенского там уже не было. Случайно он прислал ей открытку. Но она чувствовала, что не находит никаких путей общения с ним и сохраняла его, как образ прошлого.

Скребенский был тесно связан с той родной почвой, из которой ее с корнями вырвала любовь к Винифред, пересадившая ее в бесплодную почву. Он стал для нее воспоминанием, и после разлуки с Винифред она со всей страстностью обратилась к этому воспоминанию. Теперь он стал для нее символом реальной жизни. Как будто бы через него, в нем она могла вернуть себе то Я, которое существовало в ней до любви к Винифред, до той безжизненной обстановки, охватившей ее, до той скудной почвы, в которую она была пересажена. Но все эти воспоминания были плодом ее воображения.

Она вспоминала себя рядом с ним. Его дальнейшую жизнь, его состояние и отношение к ней в данное время она не в силах была представить. Только временами она горько плакала, вспоминая, как жестоко она страдала, когда он ее покинул. Как она страдала! Ей приходили на память слова, записанные в дневнике:

«Если бы я была месяцем, я знала бы куда упасть».

Ах, это было мучительно для нее — вспоминать, чем она была тогда. Это было равносильно воспоминанию о покойнике. Все прежнее в ней умерло. И все это было только плодом ее воображения.

Холодное отчаяние глубоко и безраздельно владело ее душой. Любовь кончилась, никого не будет любить она, никто не будет любить ее.

Потянулись недели страдания в тесном доме, битком набитом детьми. Что это была за жизнь: скудная, бесформенная, раздробленная — полная пустоты и ничтожности! Она была Урсулой Бренгуэн, человеком не имевшим ни достоинства, ни значения, живущим в мелкой деревушке Кёссей неподалеку от малоизвестного Илькстона; Урсулой Бренгуэн, не имеющей в семнадцать лет никакой ценности, никому не нужной, ни для кого не желанной, хорошо знающей цену своего бывшего Я. Как это было невыносимо тяжело!

Ее гордость, однако, не была поколеблена, трудно было сломить ее. Пусть она развращенное создание, безжизненный труп которого никто не будет любить, растение прогнившее изнутри и питающееся за счет чужих соков; пусть это будет так, все же она не сдастся.

Мало-помалу она поняла, что ей невозможно продолжать жить дома, не имея здесь ни положения, ни авторитета, ни значения. Даже дети, посещавшие школу, смотрели на нее с пренебрежением, как на бесполезного человека. Она должна была искать выход.

Отец находил, что ей достаточно дел в помощи матери по домашнему хозяйству. Родители всегда награждали ее пощечинами в том или ином смысле. Будучи человеком непрактичным, она стала думать о диких поступках, — то она хотела убежать, то пойти в услужение, то просить кого-нибудь взять ее.

Она написала начальнице своей школы письмо, где просила совета.

«Мне не совсем ясно, Урсула, что могли бы вы предпринять, — гласил ответ, — если только вы не пожелаете стать учительницей начальной школы. У вас есть аттестат зрелости и он дает вам право на место неквалифицированной учительницы в любой школе с годовым жалованьем в пятьдесят фунтов.

Я не нахожу слов выразить, как глубоко сочувствую вашему желанию чем-нибудь заняться. Вы постигнете все величие человечества, полезным членом которого вы являетесь, и внесете свою долю работы в выполнение его высокого предназначения. Это вам даст чувство глубокого удовлетворения и самоуважения, которых никакие другие обстоятельства вам не дали бы».

Сердце Урсулы упало. Как бездушно и холодно звучали для нее эти слова. Но они совпадали с ее желанием — это было то, в чем она нуждалась.

«Вы очень восприимчивая натура, — говорилось дальше, — чрезвычайно отзывчивая. Стоит только приложить терпение и научиться выдержке, и из вас получится хорошая учительница. Во всяком случае следует попробовать. Вам надо поработать неквалифицированной учительницей год или два, дальше вы можете поступить в колледж для завершения вашего образования, где вы, конечно, добьетесь диплома. Я определенно настаиваю и искренно желаю убедить вас в необходимости продолжать занятия и добиваться ученой степени. Это даст вам определенную цель, поможет занять положение в свете, и увеличит возможность выбора деятельности.

Я буду гордиться тем, что моя воспитанница добьется экономической независимости, имеющей гораздо большее значение, чем это кажется на первый взгляд. Сознание, что одна из моих учениц сумеет добиться свободы выбора жизненного пути доставит мне большую радость».

Для Урсулы все это было сплошным отчаянием и ужасом, и возбуждало чувство ненависти, но пренебрежение матери и жестокость отца постоянно толкали ее к ссорам; она вечно чувствовала себя в этом доме паразитом и постоянно испытывала жгучие уколы матери, раздраженной явным ее неодобрением.

В конце-концов она решилась заговорить. Суровая, замкнутая, молчаливая, она в один вечер прокралась в мастерскую отца. Из-за дверей доносились удары молотка по металлу. При ее входе отец поднял голову. У него было раскрасневшееся, оживленное лицо, напоминавшее его лицо в юности; волосы были так же густы и красивы, усы аккуратно подстрижены над широким ртом. Он имел рассеянный вид, как всякий человек, оторванный от работы, которой он поглощен целиком. Ему бросилось в глаза упорное безразличное лицо дочери. Сердце его сжалось от предчувствия.

— В чем дело? — спросил он.

— Могу я, — начала Урсула, глядя в сторону и избегая его взгляда, — могу я уйти куда-нибудь работать?

— Уйти куда-нибудь работать? Зачем? — Его голос звучал строго, сурово и взволнованно.

Это ее взорвало.

— Мне нужна другая жизнь, не та, которую я веду здесь.

На мгновение он задохнулся от бешенства.

— Другая жизнь? — повторил он. — Какой же другой жизни тебе надо?

Она запнулась.

— Мне хочется чего-нибудь помимо домашнего хозяйства и безделья. Я хочу зарабатывать что-нибудь.

Своеобразная резкость ее речи, гордая непоколебимость юности, не желавшей признавать его, подействовали на отца ожесточающим образом.

— А на какой заработок для себя ты рассчитываешь? — спросил он.

— Я могу быть учительницей. Мое свидетельство дает мне на это право.

Он рад был бы отправить ее свидетельство в преисподнюю.

— Каким заработком обеспечит тебя твое свидетельство? — спросил он язвительно.

— Пятьдесят фунтов в год, — ответила она.

Он смолк, власть ускользала из его рук.

В глубине души он таил мечту, что его дочери будут свободно обходиться без заработка. Деньги его жены и его собственные приносили четыреста фунтов в год. В случае необходимости они могли бы коснуться и капитала. Он не думал о своем обеспечении в старости. Ему хотелось видеть своих дочерей настоящими барышнями.

Пятьдесят фунтов стерлингов в год равнялись фунту в неделю — сумма, достаточная для самостоятельной жизни.

— А как ты думаешь, что за учительница выйдет из тебя? У тебя нет ни на грош терпения с твоими братьями и сестрами, а ты хочешь взяться за целый класс. И потом мне кажется, ты не очень-то любишь этих грязных, тупых школьных обезьян?

— Они не все грязные.

— Ты увидишь, что они не все чистые.

В мастерской стало тихо. Свет лампы играл на блестящей поверхности серебряной чаши, лежавшей перед ним, на резце, в горне, на молоточке, которым он работал. Бренгуэн сохранял на лице странную гримасу, похожую на улыбку, но то была не улыбка.

— Может, мне попытаться? — спросила она.

— Можешь делать все, что взбредет тебе в голову, и идти — куда тебя черт дернет.

Ее лицо оставалось упорно-напряженным, безразличным и равнодушным. Такое выражение всегда доводило его до исступления. Внешне она продолжала сохранять спокойствие.

Холодная, сдержанная, ни малейшим жестом не выдавая своего внутреннего состояния, она повернулась и вышла. С напряженными нервами принялся отец за работу. Потом сложил инструменты и пошел домой.

С горечью и презрением передал он жене в присутствии Урсулы их разговор. Последовали краткие пререкания, закончившиеся возгласом миссис Бренгуэн, полным чувства собственного превосходства и безразличия к Урсуле:

— Пусть попробует того, что ей так хочется. Ей ведь скоро надоест.

Больше к этому вопросу не возвращались. Но Урсула считала себя теперь вправе действовать самостоятельно. Несколько дней она переждала. Ей стоило большого труда предпринять поиски работы в силу болезненной чувствительности и робости по отношению к новым ситуациям и новым людям. Но определенное упорство толкало ее вперед. На душе было слишком горько. Она отправилась в общественную библиотеку в Илькстоне, списала ряд адресов их «Школьной Учительницы» и написала обращение по приложенным формам. Два дня спустя она встала пораньше, чтобы встретить почтальона. Ее ожидания сбылись, на ее имя пришли три письма в узких длинных конвертах.

Ее сердце трепетало от волнения, когда она поднималась с ними в свою спальню. Пальцы дрожали вскрывая письма, и она с трудом принудила себя внимательно рассмотреть те большие, официальные бланки, которые были присланы ей для заполнения. Они выглядели такими безучастными, жестокими. Но отступать было невозможно.

«Имя (прежде фамилию)».

Дрожащей рукой она написала: «Бренгуэн — Урсула».

«Возраст и дата рождения».

После нескольких минут размышления она заполнила и эту строку.

«Образовательный ценз с обозначением времени окончания учебного заведения».