Избранные произведения в 5 томах. Книга 3: Радуга. Цыган и девственница. Крестины

— Здесь, — послышался беззвучный голос.

Ощупью она наткнулась на него. Прикосновение отдалось огнем в их телах.

— Антон? — сказала она.

— Я, — ответил он.

Она в темноте обняла его обеими руками и почувствовала его тело рядом с собой.

— Не покидайте меня, вернитесь ко мне! — сказала она.

— Хорошо, — ответил он, держа ее в своих объятиях. Но инстинкт самца был подавлен в нем отчетливым сознанием, что она не поддается ни его обаянию, ни его влиянию. Ему надо было уехать от нее. Он оставался спокоен, хорошо зная, что завтра он уедет, и что его реальная жизнь будет где-то вне этого. Она будет не здесь, о, не здесь! — центром его жизни было не то, к чему стремилась она. Она была отлична от него, между ними была пропасть. Они представляли два враждебных мира.

— Вы вернетесь? — настаивала она.

— Да, — ответил он. Он говорил это искренно, но для него это было простым обязательством, а не желанной целью.

На прощание она поцеловала его и вернулась домой растерянная. Близость с ней причинила ему страдание и связала его. Он пугался ее, он жаждал отойти от ее души. Она всегда казалась бы ему ангелом с мечом, грозно преграждающим ему путь и повергающим его в жестокое смятение.

На следующий день она пришла вместе с дядей Томом провожать его на станцию. Она глядела на него, она всем существом стремилась к нему, но он оставался таким чужим, и производил впечатление какой-то пустоты. Она думала, что, может быть, такое впечатление зависит от его сдержанного обращения. Странном пустым и бессодержательным казался он ей.

Урсула все время стояла возле него с немым, бледным лицом, вид которого ужасно действовал на него. В глубине души он чувствовал глубокий, холодный стыд перед ней.

Вдали показался поезд. Сердце Урсулы забилось, но лед, сковывавший его, был слишком крепок.

— Прощайте, — сказала она, подавая руку и смеясь обычным, странным, смущенным смехом. Она очень удивилась тому, что он наклонился, чтобы поцеловать ее. Он мог бы проститься обычным рукопожатием.

— Прощайте, — повторила она.

Он схватил багаж и пошел от нее прочь. Пассажиры суетились около поезда. Вот и его вагон. Он занял свое место. Том Бренгуэн открыл дверь, и оба мужчины обменялись рукопожатиями. Раздался свисток.

— Прощайте, желаю вам счастья, — сказал Бренгуэн.

— Благодарю вас, до свидания.

Поезд тронулся. Скребенский стоял у окна вагона и машинально махал платком в знак прощания, не глядя ни на девушку, ни на ее провожатого. Урсула тоже махала своим платком. Поезд, постепенно ускоряя свое движение, пошел полным ходом, делаясь все меньше и меньше. Белое пятно платка исчезло. Издали донесся последний свисток. Она все еще стояла на платформе, кругом все стало так пусто. Несмотря на все усилия, губы ее подергивались, но она не хотела плакать, на сердце у нее был смертельный холод.

— Хочешь каких-нибудь сластей? — спросил дядя Том.

Лицо ее было покрыто слезами, и чтобы овладеть собой, она делала самые жестокие, невероятные усилия. Слезы не облегчали сердца, там был холод и пустота.

— Каких тебе хочется? — продолжал настаивать дядя.

— Я бы хотела мятных лепешечек, — сказала она странным, спокойным голосом, противоречащим ее расстроенному лицу.

Через несколько мгновений она овладела собой вполне и имела спокойный, сдержанный вид.

— Поедем в город, — предложил он ей и усадил в поезд, шедший туда.

Там они пошли в кафе. Сидя за стаканом кофе, она равнодушно разглядывала прохожих на улице, а в душе у нее горела рана и царила непоколебимая холодность.

Она надолго осталась застывшей. Для нее все случившееся было горьким разочарованием, и теперь она относилась ко всему с холодным недоверием.

Она стала равнодушной и апатичной. Слишком она была молода, слишком сильно обманулась, и поэтому сама не понимала всей силы своих страданий.

Мучительная горечь не давала возможности смириться.

Иногда она жестоко страдала от тоски по нему, ей так не хватало его. С момента отъезда он стал в ее воображении совсем другим. Всю свою страсть, всю тоску юности и все свои муки она сосредоточила в мыслях о нем.

Она завела дневник, где записывала все непосредственные впечатления. Увидев на небе месяц, она чувствовала на сердце тоску, и, взбежав к себе, вписывала:

«Если бы я была месяцем, я знала бы куда упасть».

Для нее эта фраза имела так много смысла — в нее она вкладывала все страдание юности, и свою первую страсть, и смутное стремление куда-то и к чему-то. Где бы она ни была, она звала его всем сердцем. Ее тело трепетно тянулось навстречу ему, все силы ее души излучались к нему, стремясь отыскать, где он есть, такой, каким его создало ее воображение.

Но кто он был и где он существовал? — Он был плод ее фантазии, живший в ее воображении.

Она получила от Скребенского открытку и носила ее на груди. В действительности она не имела для Урсулы такого уж важного значения. На второй же день она ее потеряла, но заметила это только несколько дней спустя.

Потянулись долгие недели. О войне приходили плохие вести. Ей казалось, что все на свете было решительно против нее. Она стала еще холоднее и равнодушнее, апатия овладела ею целиком.

Жизнь в ней заглохла, она жила лишь наполовину. Некоторые стороны души забылись тяжелым, тревожным сном.

Она стала болезненно впечатлительна в чувственном отношении. Нервы ее были напряжены до крайности, и она резко реагировала на всякое прикосновение к душе и к телу.

III

Дружба

Урсуле оставалось уже немного до экзамена на аттестат зрелости. Ей было трудно заниматься, так как, потеряв свое счастье, она перестала быть восприимчивой к учению. Какое-то упрямство и сознание нависшего над ней рока отталкивали ее от занятий. Она знала, что недалеко та пора, когда она захочет быть совершенно самостоятельной, и больше всего страшилась, что кто-нибудь может воспрепятствовать этому. Все ее мысли и желания были сосредоточены на вопросе о свободе, общественной самостоятельности и полной независимости от какого-либо личного влияния, и это сковывало ее ум во всем, что касалось учения.

Она хорошо знала себе цену, как женщине, и отчетливо понимала, что, если она не может добиться в жизни чего-нибудь просто как человеческое существо, стоящее наравне с остальными, то она сможет получить это, как женщина. И, как женщина, она обладала большими возможностями.

Тем не менее она не хотела пока идти этим путем. Сперва она решила отважиться изведать мир мужчины, мир труда и обязанностей, испробовать существование трудящегося члена общества. Она всегда завидовала этим людям, и теперь ей хотелось завоевать себе место в мире мужской жизни.

Все это ослабило ее прилежание, но не оттолкнуло ее от учения вполне. Некоторые предметы ей очень нравились. Она охотно занималась английским, французским, латинским, математикой и историей. Но как только она выучилась читать по-латыни и по-французски, она почувствовала отвращение к синтаксису. Самым томительным и скучным ей казалось изучение английской литературы. С какой это стати надо ей вспоминать прочитанные вещи? Холодная отвлеченность математики зачаровывала ее, но когда дело доходило до решения задач, она принималась тосковать. Ее поражали отдельные лица в истории и на некоторое время приковывали к себе ее внимание, но политика ей претила и все министры одинаково вызывали ненависть. Временами на нее находили странные, внезапные порывы — увеличить, расширить и углубить свои познания. И тогда все выглядело иначе. Своеобразные особенности английской грамматики доставляли ей удовольствие, она радовалась жизни, отражавшейся в отдельных словах и их сочетаниях. Один вид алгебраических знаков манил ее к себе. В душе у нее было такое богатство и такая сумятица чувств и ощущений, что ее лицо неизменно сохраняло удивленный, недоумевающий, полуиспуганный взгляд, как будто она в любую минуту могла быть захвачена врасплох чем-то неведомым.

Отдельные сведения с поражающей силой действовали на ее ум и воображение. Когда она узнала, что маленькие коричневые осенние почки заключают в себе в миниатюрном, законченном виде летние цветы, которые в течение многих месяцев тихо дожидаются своего времени расцвета, в ней вспыхнуло чувство торжествующей радости.

— Я никогда не смогла бы умереть, пока существуют деревья, — с большой страстностью и торжественностью изрекла Урсула, глядя с чувством преклонения на старый ясень.

В то время она инстинктивно сторонилась всех людей. Ее собственная жизнь была еще настолько надломлена и трепетна, что она избегала всякого соприкосновения с другими. Она могла давать им лишь крохи внимания, но не могла быть естественной с ними, пока она не обрела своего определенного Я. Деревья, птицы, небо, никогда ничего это не могло ни смутить, ни испугать ее. Но от людей она бежала, стыдясь своей неуверенности, чувствительности, своего бесформенного существа — по сравнению с их завершенными, определенными личностями.

В эту пору Гудрун служила ей большим успокоением и защитой. Младшая сестра была диким, неприрученным животным, не доверяющим никому и не желающим иметь ничего общего с школьными подругами, их глупыми секретами, тайнами и их мелочной завистью.

Таким образом, она явилась настоящим оплотом для Урсулы, страдавшей от одной мысли, что кто-то может ее не любить, даже если бы сама она относилась к этому человеку с презрением. Как мог кто-нибудь не любить ее, Урсулу Бренгуэн? Это было для нее ужасно и необъяснимо. Естественное равнодушие Гудрун к чужому мнению являлось для нее настоящим убежищем.

У Гудрун к тому времени открылся талант к рисованию. Для девушки, глубоко равнодушной к учению, это было выходом. Все кругом повторяли: «Как она чудесно рисует!»

Внезапно Урсула открыла, что между нею и ее классной учительницей, мисс Ингер, существует какая-то внутренняя связь. Мисс Ингер была бакалавром словесности, окончившим курс в Ньюгэме. Она происходила из хорошей семьи духовного звания. Это была красивая женщина, двадцати восьми лет, с отважным обликом, настоящий тип современной девушки, слишком большая самостоятельность которой свидетельствует о ее внутренней неудовлетворенности. Она была умной и ловкой во всех своих поступках, аккуратной, быстрой и повелительной.

Урсуле она нравилась своей чистой и грациозной внешностью, решительным видом. Она носила хорошо сшитые, красиво сидевшие блузки и юбки.

От нее веяло порядком, тонким, ясным умом, и сидеть на ее уроках было подлинным удовольствием.

Голос ее обладал чистотой, звучностью и богатством выражения. Голубые глаза смотрели гордо и ясно. Она производила впечатление энергичного, развитого человека с непреклонным характером. Во всем ее существе было что-то выдающееся, и плотно сжатые губы имели всегда горделивое выражение.

Это странное взаимное ощущение друг друга возникло между учительницей и ученицей вскоре после отъезда Скребенского. Между ними чувствовалась безмолвная близость, связывающая обычно двух лиц, только еще начинающих испытывать друг к другу влечение. До этого они были просто в хороших отношениях — в обычной школьной обстановке, с профессиональными взаимоотношениями учительницы и ученицы. Теперь положение изменилось.

Урсула страстно жаждала знать, насколько она близка мисс Ингер. Их взаимное отношение внешне не проявлялось ни в чем. Конечно, мисс Ингер любит ее, чувствует нежность к ней, во всяком случае замечает ее больше всех остальных учениц в классе. Но она все-таки не была совсем уверена в этом. Возможно, что мисс Ингер и не интересуется ею. И все-таки Урсула с замиранием сердца сознавала, что если бы она могла поговорить с ней, та сразу бы поняла и узнала ее.

Раз, когда она сидела одна, учительница подошла к ней и прикоснувшись пальцами к ее щеке, спросила с некоторым усилием:

— Не хотите ли прийти ко мне в субботу на чашку чая, Урсула?

Девушка радостно вспыхнула в ответ.

— Мы поедем в маленький славный шалаш на Соаре? Хорошо? Иногда я провожу там праздники.

Урсула была вне себя от радости. Она никак не могла дождаться наступления субботы, в ней все горело огнем. Только бы скорее суббота!

Наступила суббота, и она отправилась. Мисс Ингер встретилась с нею в условленном месте, и они пошли рядом. Был душный, облачный день. В воздухе парило. До шалаша было три мили. Это была маленькая лачужка на крутом берегу, разделенная пополам. Внутреннее убранство ее отличалось большим изяществом. Радуясь своему уединению, девушки быстро приготовили чай и начали болтать. Урсула должна была вернуться домой только к десяти вечера.

Разговор перешел на любовь. Мисс Ингер рассказала Урсуле о своей подруге, умершей при родах, о своей тоске по ней; потом она заговорила о проститутках и о некоторых своих встречах с мужчинами.

Обе женщины очень сошлись. Их жизни внезапно слились и растворились одна в другой, стали нераздельными. Урсула часто бывала в доме Винифред, где она жила полной жизнью. Винифред любила воду, увлекалась плаванием и греблей и была членом нескольких спортивных клубов. Девушки провели много прекрасных вечеров в легкой лодке на реке, причем гребла всегда Винифред. Ей вообще доставляло большое наслаждение заботиться об Урсуле, обогащая ее жизнь и расширяя ее кругозор.

Благодаря этому, Урсула очень развилась в течение нескольких месяцев своей дружбы с учительницей. Винифред была очень образованным человеком и имела интересные знакомства. Ей хотелось довести Урсулу до своего уровня восприятия.

Они занялись вопросами религии и усиленно знакомились с различными вероисповеданиями и ложью, лежавшей в их основе. Винифред связывала историю религии с историей цивилизации. Постепенно перед Урсулой развертывалась картина, в которой религия представлялась одной из многочисленных одежд, в которые облекались человеческие стремления. Действительным остается только стремление человека к чему-то высшему, это ядро, облачавшееся в то или иное одеяние в зависимости от национального вкуса и жизненной необходимости. Греки почитали нагого Аполлона, христиане — Христа в белых одеждах, буддисты — царственного своего принца Будду, египтяне — Осириса. Религия имела местный характер, вера — мировой.

Страх и любовь были основными мотивами всех религий. Страх преобладал. Христианство приняло распятие на кресте во избежание вечного страха: «Сотворите со мной самое плохое, чтобы я уже не мог бояться худшего». Но не все внушавшее страх было дурно, и не все вызывающее любовь было обязательно хорошо. Страх переходил в благоговение, а благоговение — в подчинение; любовь обращается в радость, а радость есть восторг.

В философии Винифред держалась той точки зрения, что критерием добра и истины являются стремления и желания человека. Нет истины вне человека, она есть продукт человеческого разума и чувств. В мире нет ничего страшного. Страх был нам оставлен поклонниками мощной власти, почитателями Молоха. Просвещенный разум нашего времени не должен поклоняться силе. Современная сила выродилась в капитал и наполеоновскую глупость. Урсула не была склонна отбросить Молоха. Ее бог не обладал ни кротостью, ни нежностью. Он не был ни ягненком, ни горлицей, он был львом и орлом. В них ее привлекала не мощь, но гордость и непоколебимость. Они всегда оставались сами собой, они не могли равнодушно пастись в стаде, спокойно подчиняться заботам лелеющей их женщины, или смиренно идти на заклание. Урсуле смертельно надоели кроткие, терпеливые ягнята и бесконечно однообразные горлинки. Ее влекло к себе достоинство и самообладание льва.

Она не понимала, как ягнята могут любить сами; они могут быть только любимыми. Их участь — трепетать от страха и служить жертвой, или же покориться любви и стать возлюбленными. В том и другом положении они пассивны. Неистовые любовники, стремящиеся к разрушению, ищущие момента, связанного с наибольшей опасностью и наивысшим торжеством, чтобы испытать грозный страх и высший восторг, не могут быть агнцами и горлинками. И она сама вытягивалась, как могучий лев или дикая лошадь, чувствуя, что сердце ее неутомимо в своих желаниях. Тысячу раз может она подвергнуться смертельной опасности, но никогда не утратит неиссякающей в ней львиной гордости и силы, и восставая от смерти, всякий раз она будет чувствовать себя еще неукротимее, еще увереннее в своих силах: обособленной и не сливающейся в одно с вечно враждующей необъятной вселенной.

Винифред Ингер интересовалась и женским движением. Через свою подругу Урсула познакомилась с различными мужчинами и женщинами, образованными, вечно неудовлетворенными людьми, вращавшимися среди принаряженного провинциального общества. Они были совсем ручные, смирные существа, но внутренне раздираемые безумным бешенством.

Странным, чуждым миром казались они девушке, хаос чудился ей в них — конец света. Слишком молода была она, чтобы проникнуть в их сущность и понять. Но, благодаря любви к своей учительнице, она пыталась найти с ними общий язык хоть в чем-то.

Прошли экзамены, занятия в школе были окончены. Наступил длительный перерыв. Винифред Ингер уезжала в Лондон, Урсула оставалась одна в Кёссей. Безграничное, губительное отчаяние овладело ею. Ей казалось, что она отброшена, что она никуда не годилась. К чему стараться быть кем-нибудь, заниматься чем бы то ни было? У нее не было чувства связи со всеми остальными, она была одинока и обречена на гибель. Ей грозило разрушение, внутреннее разложение. И все-таки в этой смертельной борьбе она оставалась сама собою. Для нее мучительнее всего было то, что она при всех обстоятельствах сохраняла свою сущность. Она не могла уйти от себя.

Винифред любила Урсулу по-прежнему. Ее тянула к себе живая, горячая душа девушки и она неутомимо заботилась о ней, готовая сделать для нее все возможное.

— Поедемте со мной в Лондон, — предлагала она. — Вам там будет хорошо, вы узнаете массу вещей, которые вам доставят удовольствие.

— Нет, — упорно, с угрюмым видом отказывалась Урсула. — Мне незачем ехать в Лондон, я хочу остаться здесь, у себя.

Винифред понимала, что это значило. Она знала, что Урсула начинает отталкивать ее. Тонкое, нераздельное внутреннее пламя души девушки не хотело смешиваться с другой жизнью более взрослого женского существа. Винифред это предчувствовала, но она слишком верила в свои силы. В глубине души она испытывала безграничное отчаяние, зная очень хорошо, что Урсула скоро изгонит ее из своей жизни совсем.

Глубокая безнадежность лишила ее сил возмущаться. Бережно, мудро сохраняя остатки привязанности Урсулы, она уехала в Лондон, покинув любимую девушку.

Через две недели письма Урсулы приняли снова оттенок нежности, в них зазвучала любовь. Дядя Том приглашает ее погостить у себя. Он работает на постройке новых больших рудников в Йоркшире. Может быть, Винифред поедет вместе с ней?

Урсуле пришла мысль выдать Винифред замуж. Она решила, что дядя Том будет подходящим мужем для нее. Винифред угадала ее намерение и ответила согласием на поездку в Виггистон. Теперь ей ничего не оставалось делать, как подчиниться судьбе. Понял намерения Урсулы и Том Бренгуэн. Он тоже исчерпал свои желании до конца. Он испытал все, к чему стремился, и все пережитое создало в нем глубокое чувство раздробленности и отсутствия жизни, тщательно скрываемое под маской добродушия. Ничего больше в мире не могло заинтересовать его, — ни мужчина, ни женщина, ни бог, ни человечество. Он пришел к неизмеримому ощущению пустоты и ничтожества. Больше он не заботился ни о душе, ни о теле. Одно стремление оставалось у него — сохранить нерушимой свою собственную жизнь. Его больше всего занимал самый факт собственного существования. Он обладал здоровьем, его физическая жизнь текла нормально, и он хотел использовать каждый ее миг. В этом заключались теперь все его верования и убеждения. Это не было бессознательным чувством благополучия, это было неизбежным следствием его натуры. Замыкаясь в своей частной жизни, он мог делать все, что ему было угодно, нисколько не затрудняя себя мыслью о последствиях. Он потерял меру добра и зла, разница между ними для него исчезла. Всякий данный момент жизни был отдельным маленьким островком, отделенным от других промежутком времени, без внутренней, основной связи с ними.

Он жил в новом кирпичном доме, стоящем в стороне от целой массы однообразных кирпичных построек, называемых Виггистоном. Виггистон возник семь лет назад. Прежде это была деревушка из одиннадцати домов на краю полуземледельческой местности; все это раньше было покрыто вереском. Потом здесь открыли большое месторождение угля. Через год в Виггистоне выросли ряды розовых, наскоро построенных домишек, по пять комнат в каждом. Улицы были олицетворением безобразия: темно-серая дорога, вымощенная камнем, окаймлялась асфальтовыми тротуарами, по краям их тянулись бесконечные ряды стен, дверей, окон одного вида, цвета и размера. От дороги дома отделялись нескончаемой канавой, вымощенной кирпичом. Все носило бесформенный вид, но бесконечно повторялось в своем плоском однообразии. Это тягучее уныние только изредка нарушалось лотками с различными колониальными товарами, выставленными на продажу.

В центре городка простиралось широкое, открытое, безобразное место, носившее название базарной площади, с твердо утрамбованной землей, окруженное такими же кирпичными постройками, заменившими свой розовый оттенок грязным, с продолговатыми окнами, продолговатыми дверями, которые трудно было отличить друг от друга. На углу торжественно выделялось большое здание местной гостиницы, а где-то на краю отливало темно-зеленым цветом широкое окно, означающее почтовое отделение. Все местечко производило странное впечатление пустоты и разорения. Рудокопы, собиравшиеся группами или шагавшие тяжелой поступью по асфальтовой дорожке, казались скорее призраками, нежели живыми людьми. Пустынные, застывшие улицы, однообразная бесформенность и скудость всего окружающего производили впечатление чего-то безжизненного и дышали смертью. Здесь не было общего места собрания, не было центра, не было артерии, в которой билась бы живая, трепещущая кровь. Казалось, это было просто новообразование из красно-кирпичного хаоса, возникшее на поверхности земли, подобно накожному заболеванию.

В стороне от построек на пригорке стоял дом Тома Бренгуэна. Он был обращен фасадом на задние дворы домишек, загроможденные мусорными ямами и клозетами, где узкая маленькая жизнь делалась еще уже и грязнее, насильно сдавленная близким соседством таких же скудных жизней. Немного в отдалении виднелись шахты, работавшие день и ночь. А кругом раскинулись поля, с порослями дрока и вереска, переходившими на горизонте в темный лес; их прорезали две ленты реки.

Все казалось безжизненным, лишенным действительности. Как будто то был кошмарный сон, тяжелое душевное настроение, нашедшее свое воплощение в образах и предметах. Даже Тому Бренгуэну, работавшему здесь два года, это место и обстановка казались чем-то нереальным.

От маленькой станции Урсула и Винифред поехали на присланном автомобиле. Урсулу поразили эти люди, собиравшиеся группами, или гулявшие по улицам в сопровождении собак. Худые, достаточно прилично одетые, они производили гнетущее впечатление своими необычайно медлительными, утомленными телодвижениями. Казалось, что, не теряя чувства жизни со всеми ее страстями, они утратили всякую надежду на реальное их проявление и, укрывшись в твердой, мозолистой оболочке, бесцельно продолжали свой путь, сохраняя сдержанный, полный достоинства вид.

Подавленная, расстроенная вышла Урсула у дядиного дома. Том Бренгуэн еще не возвращался. Его квартира была просто и хорошо обставлена и разумно приспособлена для отдыха и домашней работы.

Немного погодя на дорожке показался Том Бренгуэн. Он возмужал еще больше, сохраняя свой цвет лица и здоровый вид.

Они встретились с ним в его библиотеке. На Винифред он произвел большое впечатление своим внешним видом, аккуратным костюмом, но больше всего прозрачным взглядом без выражения. Входя, он как будто смутился. Пожатие его руки было одновременно так мягко и властно, что она вся затрепетала. Он испугал ее, оттолкнул и вместе с тем произвел привлекательное впечатление.

Он в этой девушке крепкого телосложения и отважного вида почувствовал родственную натуру. Оба они были заражены тем же духом тления и разложения.

Его обращение было вежливым, сдержанным и почти холодным. Он часто улыбался своею обычной улыбкой, расширяя ноздри, и обнажая острые зубы.

Винифред быстро уловила то уважение, которое проскальзывало в его отношении к Урсуле и носило то рабский, то коварный характер; девушку это смущало, но одновременно вызывало и чувство гордости.

— Это ужасно, как выглядит ваш поселок, — сказала она, с напряженным выражением глаз.

— Выглядит, как ему полагается, — ответил он. — Зато и не прячет за собой никакой гадости. Все здесь на виду.

— Почему здесь у всех такие мрачные лица?

— Разве?

— Они ужасно, ужасно как мрачны! — взволнованно воскликнула Урсула.

— Не думаю. Они ведь принимают все это за должное.

— Что именно?

— Да вот это — шахты и весь поселок.

— Почему они не изменят здесь всего! — горячо запротестовала она.

— Они полагают, что лучше им самим приспособиться к шахтам и к поселку, нежели приспособить их к себе. Первое легче, — ответил Том Бренгуэн.

— И вы соглашаетесь с этим? — вспыхнула Урсула, возмущенная его словами. — Вы находите правильным, чтобы живые человеческие существа приспосабливались ко всякого рода ужасам? Мы легко можем обойтись без шахт!