Зона бабочки

Но ведь не забавы же ради Скорпион подсказал, что идти надо именно сюда!

Не забавы ради — а ради чего? Или он, Гридин, сбился с пути, проскочил нужный поворот, пропавший вместе с вырезанным куском кинопленки?

— Ну, что, пришелец, давай сердце, — будничным тоном сказал бог-шакал, покручивая в пальцах страусовое перо богини справедливости Маат. — Будем взвешивать.

Словно торговец картошкой на рынке, которому уже все по барабану: лишь бы побыстрее покончить с делами и хряпнуть водочки.

Прежде, чем он договорил, Гридин отскочил к стене, чтобы оказаться подальше от сопровождающего, и уже понимая: что-то не так. Птицеголовый Тот повернулся к нему, а из неясной толпы донеслось:

— Пути назад нет, пришелец.

Гридин уже понял, в чем дело: в его руке теперь не было пистолета. И в куртке тоже не было. И на каменном полу. Может, «глок» перекочевал в руки Осириса?

— На загробный суд с оружием не ходят, — назидательно сказали из толпы. — Нельзя стоять с оружием пред Великой и Малой Эннеадой[20].

Что такое Эннеада, как Великая, так и Малая, Гридин не помнил. Или и вовсе не знал.

Анубис, оскалив шакалью пасть, шагнул к нему, продолжая помахивать пером, и Герман отступил еще на шаг, соображая, что делать дальше.

Но дальше делать ничего не пришлось, потому что сделали за него. Произошло вокруг него скоротечное перемещение чего-то темного — и Гридин очутился в полнейшем мраке.

Чуть позже, исследовав окружающее, он убедился в том, что каким-то образом оказался заключенным в подобие тесного каменного «мешка». Ширина «мешка» не позволяла даже полностью расставить руки, а в длину он был не более двух шагов. Как образовалось это малогабаритное узилище, было непонятно, да и не суть важно: главное — темница была отнюдь не иллюзорной, а вполне реальной, с прочными, совершенно неподдающимися стенами. Гридину удалось, упираясь ногами в одну стену, а спиной в другую, по-альпинистски подняться метра на три вверх — чтобы нащупать рукой такой же прочный потолок. Пришлось констатировать: его не только обезоружили неизвестно как, но и неизвестно как замуровали.

Впрочем, если он имел дело с настоящими древнеегипетскими богами, то для них проделать такое — наверное, раз плюнуть… Хотя, даже при допущении, что эти боги и существовали когда-то, они должны были давным-давно удалиться из мира в те самые Поля Иалу, куда постепенно переселился и весь создавший их народ.

«Замуровали, демоны…» — невесело усмехнулся Гридин.

Клаустрофобией Герман не страдал, но осознание того, что он пребывает в тесном замкнутом темном пространстве, положительных эмоций отнюдь не добавляло. Хотя и к такому он был тоже готов — тренировали их, как первых космонавтов. Главное — его лишили возможности продвигаться к цели, его изолировали, не позволяя выполнять задание. Добились того, чего хотели…

Кто добился? Кто ему противостоит? Сама зона?

Эти вопросы были неуместными.

А сирена, однако, опять промолчала. А почему? Правильно — потому что жизни его ничего не угрожало. Никто не собирался его убивать. Его просто вывели из игры, и будут держать здесь, взаперти, до тех пор, пока цель не исчезнет. Вот тогда его отпустят на все четыре стороны, и он будет иметь удовольствие посмотреть в глаза Станиславу Карпухину. И послушать, что скажет Станислав Карпухин о профессиональной пригодности Германа Гридина, Командора драного…

«Ничто не вечно, кроме позора» — так, кажется, говорил классик Веничка Ерофеев…

Если только Стас Карпухин не поможет выбраться из этого изолятора. И есть еще некая девчушка Ира. Странная девчушка, но из беды уже выручавшая…

Герман присел на корточки в углу. Было тихо. Темно и тихо. К темноте и тишине можно приспособиться. Но как приспособиться к вынужденному бездействию?

Зачем Скорпион завел его сюда? Скорпион ошибся? Или так и было задумано — чтобы показать граду и миру полнейшую несостоятельность Германа Гридина, агента группы «Омега»?

Скорпион… Кто такие скорпионы? Страшные существа, убивающие исподтишка, воплощение боли, беды и смерти… Стас Карпухин гордился своим прозвищем и рассказывал, как заслужил его. Не хвастовства ради рассказывал, а по рекомендации начальства, в качестве примера успешно проведенной операции под знойным солнцем юга, в стране, где много-много… нет, не диких обезьян, а верблюдов. И скорпионов, кстати, тоже. «Султанов пустыни». Впечатляющая была история, в духе кинобоевика, только произошла она не на экране, а в жизни. В их деле все средства хороши, если они приводят к нужному результату.

Стас с книжками не дружил, но кое-что где-то накопал, и иногда, при возлияниях в честь новичков, получивших боевое крещение, с удовольствием излагал древнегреческую историю про храброго и удачливого охотника Ориона, чья земная жизнь была прервана коварным представителем мира беспозвоночных.

Орион, сын морского бога Посейдона, возгордившись, заявил, что нет ему равных на свете, и он может убить кого угодно. Но тут к ногам его подкрался скорпион, нацелил ядовитое жало и насмерть поразил бахвала. Вслед за Орионом, боги перенесли на небо и скорпиона, и даже там поплатившийся за неумеренный треп охотник постоянно прячется от своего убийцы: как только в небесах появляется созвездие Скорпиона, Орион скрывается за горизонтом…

А еще Стас, назидательно подняв палец, цитировал сына премудрого Соломона, библейского царя Ровоама, грозившего своим подданным: «Отец мой наказывал вас бичами, а я буду наказывать скорпионами».

«Это ужасная кара, парни, так что со мной лучше не связываться, — говорил Стас и поднимал стакан. — Ну, за то, чтобы скорпионов среди нас было как можно больше!»

Коварный Стас, задумавший дискредитировать возможного претендента на руководящую должность. Ужаливший исподтишка…

«Просто удивительно, какие темные мысли может породить отсутствие света, — подумал Гридин. — Уж не потому ли таким подозрительным был товарищ Сталин, что работал по ночам? О, похоже, получилось подобие афоризма. Как говаривал мудрец Герман Гридин…»

Мысли действительно были черными и подленькими. Стас никогда не пошел бы на такое, и Герман это прекрасно знал. Не первый год работали вместе. И на задания, случалось раньше, отправлялись в связке, и страховали друг друга. Разве мог Скорпион ужалить его, Германа Гридина, после того случая, когда они вместе с Валерой Егоровым — Вездеходом брели на своих двоих по Великому шелковому пути в печальной пустыне Такла-Макан?…

Разве после такого можно ужалить?

Мысли Гридина, однако, светлее не стали. Теперь он перенес свои подозрения в стиле Иосифа Виссарионыча на сибирского шамана Николая, прикомандированного к «Омеге».

Могло случиться так, что он, Герман Гридин, стал марионеткой шамана, безропотным исполнителем, которого шаман использует для каких-то своих целей. Он вполне сознательно, с умыслом, завел его, Германа Гридина, сюда, в ловушку. Ну, так нужно ему, шаману.

Марионетка. Зомби. А что? Ведь сам же Николай и рассказывал…

Не так уж и давно, лет сто назад, а то и меньше, у некоторых племен, обитавших в тех краях, было принято перед погребением вынимать у покойника сердце, чтобы тот не стал «слугой черного шамана».

Николай ссылался на какого-то этнографа, исследователя Сибири, посетившего отдаленную стоянку тунгусов в районе слияния Енисея и Ангары, где проживал весьма уважаемый местным населением шаман. Тот устроил в честь гостя праздничный обед, и прислуживал на этом обеде некий странный человек. Неопределенного возраста мужчина в одежде из рваных беличьих шкурок безропотно выполнял все команды хозяина, которые тот подавал одним лишь взглядом. На высохших руках и сморщенном лице слуги этнограф увидел многочисленные ранки, которые вызвали у него такое сравнение: «Как если бы на старых перчатках и сапогах потрескалась и расползлась кожа». Ранки не кровоточили и, судя по всему, не беспокоили слугу. Когда этнограф полюбопытствовал, что это за человек, шаман ответил фразой, переведенной ученым так: «Это недостойный, отданный духами великому шаману».

Рассказывал Николай и о том, как старейшина одного из камчадальских кланов в благодарность за свое излечение раскрыл иркутскому врачу Караваеву секрет зелья, способного воскрешать мертвых. Много там всего было намешано: настойка элеутерококка, щупальца морской звезды, коралловый порошок, желчь тигра…

Покойника нужно было не позже чем через три дня после погребения откопать, и влить это зелье во все отверстия тела через камышовую трубку. Когда усопший едва заметно зашевелится, нужно тщательно растереть его тем же чудодейственным эликсиром, завернуть в тканое полотно и вновь закопать.

Эту процедуру необходимо повторять в течение «двух лун». После этого над трупом проводится обряд «пробуждения»: шаман всю ночь бьет в бубен, находясь рядом с покойником. И к рассвету мертвец уже готов служить своему хозяину.

Николай не высказывал своего отношения к этим историям, руководствуясь известным принципом: «Хотите — верьте, хотите — нет».

Подсыпал яду в коньяк, умертвил его, Германа Гридина, а потом воскресил, уже в новом качестве. Шаманы, они такие, им палец в рот не клади… Отсюда и все эти местные загробные мотивы. Жизнь после смерти. Из серии «Загадочные и мистические истории», таких полным-полно в Сети.

«Что за чушь, Гера, — сказал он себе. — Что за бред… Коварные происки замаскировавшихся врагов из блока НАТО, таящихся под личиной и рядящихся в тогу. Сам лопухнулся, сам влип, — а начинаешь искать крайних. Фу, как некрасиво…»

Герман вдруг поймал себя на том, что пытается вспомнить, как и когда у них появился шаман. Точнее, когда он, Герман Гридин, впервые встретился с шаманом. Кто их познакомил? Скорпион?

Он напрягал мозги со всем усердием, потому что заняться все равно было нечем, — и не смог вспомнить. Оказалось, что в памяти у него дыра.

Разумеется, дыра эта образовалась не от удара молотком по голове. Дыру эту сделал шаман, и значит, так было надо в интересах дела. Для выполнения задачи, которую он, Герман Гридин, успешно проваливает.

Герман встал и громко, от души, выругался. Мат ушел в темноту, как в губку, не породив в «мешке» ни единого отзвука. Но в мозгах наступило просветление.

В этом царстве иллюзий не могло быть никаких каменных «мешков». То есть, быть-то, может, они и были, только он, Герман Гридин, в них не попадал. Он сделал всего лишь один шаг назад, отступая от Анубиса, — и вокруг него тут же воздвиглись стены. Возможно ли такое?

Пожалуй, нет. И вырезанных кадров не было — он успел заметить, как появлялись эти стены. Просто он теперь видит больше, чем обычный человек, — шаман ли тут постарался или зона, сейчас не имеет значения (хотя те листки с рассказом о «воронке Шеррингтона» могли быть именно подсказкой шамана). Может, он, Герман Гридин, всю жизнь заперт в тесной камере, но не видит ее, и она не мешает ему жить. А значит, нужно наплевать на эту камеру, убедить себя в том, что ее нет, — и она исчезнет.

Сосредоточиться и заняться аутотренингом. Нет вокруг никаких каменных стен!

И пистолет он просто выронил, поддавшись влиянию иллюзий. Правда, Ира говорила, что его могут не только выбросить отсюда, но и прибегнуть к мерам покруче, — но кто такая Ира? Ей просто зачем-то нужно, чтобы он как можно скорее добрался до цели, — вот она и стращает…

— Нет вокруг никаких каменных стен, — твердо сказал Герман вслух.

И это заявление не осталось без внимания.

Гридин увидел свет, словно перед лицом бесшумно открылось небольшое окошко. За окошком был все тот же подземный зал, и его почти полностью заслонила шакалья голова Анубиса. Один из богов древнего народа стоял перед самым оконцем, и Герман видел, как неестественно сияют глаза этого потустороннего существа — проводника души сквозь прижизненную тьму невежества в Дуат небесный[21].

Весы пропали, как и птицеголовый «писец богов» Тот. Другие участники загробного судилища тоже исчезли — или просто пересели подальше, растворившись в полумраке.

— Выслушай меня, пришелец, — сказал Анубис, не раскрывая пасти, словно был чревовещателем.

— Валяй, — согласился Гридин. — Только не надо убеждать меня в том, что я занимаюсь ерундой, и мне лучше попить где-нибудь пивка и топать туда, откуда пришел. Я такое уже слышал и уходить не собираюсь. Я должен сделать свою работу.

— Убеждать я тебя ни в чем не буду, — заверил Анубис. — Мы просто предлагаем тебе сделать выбор. Либо ты даешь слово, что покинешь наши края, и тогда я тебя выпущу из темницы. Либо так и останешься в ней. Мы не хотим перемен.

Герман усмехнулся, потому что ему вспомнилось одно весьма спорное утверждение: на этой земле никто не хочет перемен, кроме обделавшегося младенца; да и тот поорет, поплачет, а потом угреется и уснет…

— Я не знаю, о каких переменах ты говоришь, уважаемый, но повторяю. Возможно, ты меня не расслышал. Я из этих краев не уйду, потому что должен сделать свою работу.

Герман говорил самым безапелляционным тоном, поскольку был уверен: раз с ним начали вести переговоры, значит, не могут удержать его взаперти. И справиться с ним тоже не могут. Правда, с таким утверждением спешить все же не стоило.

— Дай слово, и я тебя отпущу, — словно не услышав его, повторил шакалоголовый.

«О, святая простота, — подумал Гридин. — Да мне это слово дать и нарушить — как два пальца об асфальт…»

Но все-таки никаких клятв ему давать не хотелось — мало ли что… «Солнце останавливали словом, словом разрушали города»[22].

— Послушай, а ты и в самом деле бог Анубис? — спросил Герман, развлекаясь.

Потому что уже увидел то, чего не мог видеть шакалоголовый, не имевший глаз на затылке. На бога-то Анубис явно не тянул — он был не всеведущ, и не знал, что творится у него за спиной.

— Мы все прибыли сюда из-за небесной реки, — сказал Анубис. — Вы позвали нас, и мы появились.

— То есть мы поверили в вас, и вы сотворились?

— Нет, это мы поверили в вас…

«Абракадабра», — подумал Герман и сделал шаг в сторону, чтобы не угодить под пулю. Поскольку появившаяся в зале девушка Ирина уже целилась из пистолета в спину Анубису.

— Я жду твоего слова, пришелец.

— Да не дам я тебе никакого слова. Мне работать нужно.

Выстрел прозвучал как бы вполголоса. Анубис не упал, но глаза его тут же померкли, и он начал оплывать подобно свече.

Оконце растянулось во все стороны, как резиновое, и сверху хлынул свет. Гридин успел только перевести взгляд с продолжающего расползаться бугорка, что остался от шакалоголового, на замершую возле весов девушку — и световой поток навалился на него и понес, понес, понес…

Бороться с ним было бесполезно, Германа крутило и вертело, и он молча молил Бога о том, чтобы тот уберег его от столкновения с чем-нибудь твердым. Ему хотелось верить, что Бог находится в зоне покрытия, и услышит, и примет меры.

И тут раздался еще один выстрел, уже во весь голос.

— Герма-ан! — закричали со всех сторон, и от этого крика голова его словно взорвалась.

Все вспыхнуло — и померкло…

18

До подъезда оставалось совсем немного, когда передняя дверца приткнувшейся под липой серой иномарки приоткрылась, и оттуда высунулся лысоватый мужчина.

— Дмитрий Алексеевич, можно вас?

Зимин немного удивился, но покорно подошел и остановился перед выбравшимся уже из авто незнакомцем в светлых брюках и светлой же, в полоску, рубашке навыпуск. В машине сидел и курил еще один, тоже в светлом. Обоим было под пятьдесят. Кажется, этот автомобиль стоял здесь и тогда, когда Зимин только вышел из дому, направляясь в магазин. Да, точно, стоял, и о заднее колесо терся знакомый рыжий кот. Теперь кот развалился неподалеку, в песочнице на детской площадке.

— Здравствуйте, Дмитрий Алексеевич, — сказал лысоватый. — Хотелось бы с вами поговорить. Если, конечно, не возражаете.

Зимин не успел еще произнести ни слова, когда незнакомец протянул ему какую-то серую «корочку». Не продемонстрировал в открытом виде, не выпуская из собственной руки, а вручил Зимину, дабы тот, не спеша, все прочитал и все уразумел.

Дмитрий переложил пакет в левую руку, а правой, не без некоторой смутной тревоги, молча взял удостоверение, зачем-то посмотрев по сторонам.

Это было именно удостоверение, судя по тисненому серебром слову. Зимин открыл его и увидел фотографию стоящего перед ним человека. С печатью. И стал читать, что там написано.

А написано там было совсем немного:

Федеральная служба безопасности

Российской Федерации

Сектор двадцать два

(Именно так было написано, не цифрами, а словами.)

Осипов

Владимир

Николаевич

Дата. Подпись. И еще одна печать, четкая, уверенная.

Первым делом Зимин подумал о своих переводах. В одном из них, уже отправленном в издательство, он написал: «Это был агент треклятой российской спецслужбы». Правда, в оригинале было еще круче: «fucking»; это американец в тексте так характеризовал своего противника. А вторым делом он подумал, что все это полнейшая фигня, и страх перед «органами» давно бы уже пора выдавить и забыть о нем навсегда.

Он вернул удостоверение Осипову Владимиру Николаевичу и задал вполне естественный вопрос:

— А в чем дело?

— Хотелось бы с вами поговорить, — повторил эфэсбэшник из двадцать второго сектора, шагнул к задней дверце автомобиля, открыл ее и сделал приглашающий жест: — Прошу. Вы нас очень обяжете, Дмитрий Алексеевич.

Но Зимин не сдвинулся с места. Вновь переложив пакет в правую руку, он поглядел на второго, черноволосого, безучастно рассматривающего малолюдный двор сквозь лобовое стекло, и перевел взгляд на лысоватого:

— Это что, допрос?

— Это не допрос, Дмитрий Алексеевич, никоим образом не допрос, — мягко ответил Осипов. — На допросы мы вызываем. Это беседа с целью выяснения некоторых обстоятельств.

— И каких же?

Зимин вдруг понял, что чувствует себя совершенно спокойно и уверенно, и что ему любопытно узнать, зачем пожаловали по его душу два ответственных, наверное, работника весьма серьезной конторы. С ФСБ он дела никогда не имел.

— Мы вас не будем никуда увозить, — улыбнулся лысоватый, продолжая стоять у открытой задней двери. — Просто в машине удобнее. Не на скамейке же беседовать. Я сяду вон там, в уголке, а вы вот тут, с краю, и дверку можете не закрывать. Речь пойдет о вашей позавчерашней поездке в район Московского моря.