Зона бабочки

— Ну что? — спросил двойник. — Послушаешь мои комментарии?

Гридин даже не заметил, как листки пропали из руки. Просто пропали, будто их и не было.

Он покосился на девушку. Вид у нее был такой, словно она только что съела лимон.

— Комментарии я послушаю, — сказал он. — Только сиди, где сидишь. Хотя мне, в общем-то, и без комментариев понятно.

Двойник убрал руки со спинки скамьи и сделал движение вперед, словно собираясь подняться. Но не поднялся, а так и остался сидеть, подавшись к Гридину.

— И что же тебе понятно без комментариев? — спросил он.

— Мне отключили эту «воронку Шеррингтона». И теперь я вижу то, что человек обычно не видит. Кошки шипят на пустое место, собаки хвосты поджимают… Они — видят, вероятно. А человек не видит.

Он подумал, что тут явно не обошлось без шамана. Сибирский народный умелец каким-то образом покопался в его, Гридина, мозгах и заткнул «воронку Шеррингтона» тряпкой.

Хотя шаман мог быть тут и вовсе ни при чем. Просто — влияние зоны. Хорошее объяснение, универсальное, пригодное для любого случая. Что за девчонка? Зона. Почему двойник? Зона, дружище, зона. Так уж она, брат, устроена.

Почему устроена именно так, чем или кем устроена — неважно. И вообще, ничего не важно, кроме задания. Между прочим. Так что поговорили — и хватит.

Герман открыл было рот, собираясь сказать двойнику: ариведерчи, мол, приятель. Но двойник его опередил.

— Тебе «воронку» не отключили, — раздалось со скамейки. — Тебе ее подрегулировали. Ты думаешь, где ты сейчас? Вот здесь, в парке? — Двойник отрицательно поводил из стороны в сторону вытянутым указательным пальцем. — Отнюдь. Нет тут никакого парка. И ее нет… — Он мотнул головой на Иру. — И меня нет. И цели твоей тоже нет. На самом деле ты бродишь по кругу в пустой запертой комнате. Это в лучшем случае. Или просто лежишь… и видишь сны… Тебе нужно это понять — тогда и ходить никуда не придется. Это просто эксперимент. А ты — подопытный кролик.

«Понятно, — подумал Гридин. — Не мытьем решили, так катаньем. Ну-ну…»

Девушка встала и потянула его за рукав:

— Идемте. Он вам еще и не такое понарассказывает. Фигня все это.

— Пожалуй, ты права, — сказал Герман. — Пообщались — и до свидания.

— Да мы ведь только начали, — возразил двойник. — Куда тебе спешить? За иллюзиями? За ложным, так сказать, солнцем? Давай лучше поговорим. Я ведь кое-что о тебе знаю. Я чувствую тебя. Вот скажи: ты в детстве ногу не обжигал? Левое бедро? Чаем горячим облился. Или утюг на себя уронил. И аппендикс тебе вырезали классе, по-моему, в пятом. Или в шестом.

«В шестом», — подумал Герман, быстро подыскивая варианты объяснения такой осведомленности этого… человека? Иллюзии? Обособившейся и персонифицированной части собственного сознания или подсознания? Или надсознания?

Девушка уже не просто потянула, а дернула его за рукав:

— Ну сколько можно? Он же просто у вас в голове копается и вам же рассказывает!

— Да-да, идем, — с некоторой заминкой сказал Гридин и повел пистолетом в сторону двойника. — Можешь нас не провожать. Если что, все-таки рискну и выстрелю. По коленкам.

Двойник молча покачал приподнятой ладонью. Сделал ручкой. Лицо у него было сосредоточенное и невеселое.

Герман вслед за девушкой ступил с гравия на траву, и они направились к компании берез и кленов. Оглянувшись, Гридин увидел, что двойник продолжает сидеть в той же позе и смотрит им вслед.

— Если так с каждым встречным-поперечным зависать, толку не будет, — сказала девушка менторским тоном. — Дело надо делать, а не разговоры разговаривать.

Гридин приостановился:

— Слушай, девочка, не надо меня учить.

— Я не учу, — буркнула она, не оборачиваясь.

— А мне кажется, именно учишь…

Он сделал еще несколько шагов, невольно наблюдая, как покачивается на ходу ее обтянутая джинсами попка. И вдруг спросил:

— А ты меня не боишься? Глушь, тишина, ни народу, ни милиции…

— Да не отставайте вы, — с досадой сказала Ира. — Некогда мне бояться.

Она остановилась, повернулась и нетерпеливо посмотрела на него.

— А как твоя фамилия? — внезапно полюбопытствовал Гридин.

Девушка закатила глаза и тихонько застонала, словно от зубной боли:

— М-м… Да на кой вам моя фамилия? Ну как вы не поймете, что нам спешить надо! Все остальное — потом!

Гридин еще раз оглянулся.

Двойника на скамейке не было. И на аллее тоже никого не было. Хотя… Вдали, почти сливаясь с зеленью, кто-то стоял. Когда этот кто-то призывно махнул рукой, Гридин понял, что это Скорпион, в камуфляжной форме. Скорпион показал на высокие кусты, растопырившие ветки неподалеку от него, еще раз приглашающе описал рукой дугу в воздухе и зашагал туда. Обогнул кусты — и скрылся из виду.

— Ну чего вы стоите столбом? — простонала Ира.

Она Скорпиона заметить не могла — Гридин закрывал ей обзор.

— Подожди-ка, девочка, — сказал Герман, сделал поворот на сто восемьдесят и направился к тому кустарнику.

Командир лучше знает, командиру виднее. Командир не подведет.

Пистолет Гридин по-прежнему держал наготове, даже не замечая этого. Мимо скамейки, где только что сидел двойник, он прошел, не сбавляя шага, но посмотреть — посмотрел. Скамейка была самой обычной, ничем не примечательной, и отпечатки пальцев двойника либо какие-нибудь другие знаки там не просматривались. Да и какие отпечатки пальцев могут быть у иллюзий?

Ему невольно вспомнились слова двойника о хождении по кругу в запертой пустой комнате.

А хоть и в комнате. А хоть и в пустой. А хоть и эксперимент. Зачем-то ведь он нужен, этот эксперимент, если дело именно в эксперименте. Для чего-то ведь его проводят. К вящей славе «Омеги».

Поручили — выполняй. Приказы не обсуждаются.

Если эта комната — не палата психушки…

Он оглянулся на ходу. Девушка приотстала. Она шла за ним, но как-то неуверенно, словно не могла понять, куда это он так спешит. Впрочем, действительно не понимала: она же Стаса Карпухина не видела.

Гридин был уже метрах в пятнадцати от кустов и разглядывал их во все глаза, когда из кинопленки вырезали очередные кадры.

16

Давно Зимин не спал так плохо. Пожалуй, с того черного периода после развода, когда не то что сон — вся жизнь у него нарушилась. Но время если и не исцелило, то все-таки кое-как залечило.

Еще не встав с дивана, он первым делом перебрал в памяти, час за часом, весь вчерашний день. Кажется, в его голове за это время больше никто не копался и ничего не стирал. Хотя воспоминания могли и подменить. Впрочем, если уж на то пошло, всем людям ежедневно могли подменять память — для чего-то ведь болтается между Землей и Луной пресловутый зонд Брейсуэлла[19]. Может, именно этим инопланетный аппарат и занимается…

Порадовав себя таким предположением, Дмитрий встал и на всякий случай проверил карманы спортивных штанов, рубашки и джинсов; джинсы он вчера так и не удосужился отчистить от грязи. Ничего неожиданного в карманах не оказалось.

Готовя завтрак, Зимин невольно прислушивался к себе и все никак не мог определить собственное состояние. Душевное, разумеется, а не физическое; с физическим как будто все было, как всегда. Ничего, слава богу, не болело, только тонны вчерашнего кофе отзывались легким намеком на изжогу. А вот с душевным состоянием было сложнее.

С одной стороны, было ему как-то грустновато, и на ум сами собой лезли унылые лермонтовские строки:

Гляжу назад — прошедшее ужасно; Гляжу вперед — там нет души родной!

Но это можно было понять. Личная неустроенность, когда дело идет к сороковнику, положительных эмоций обычно не вызывает. Разве что у больших любителей одиночества. К ним Зимин себя никогда не причислял. Хотя получилось так, что остался он именно одиноким. И никаких перспектив окончания этого одиночества не видел.

С другой стороны, он ощущал, что в нем произошли какие-то изменения. Но уловить их, сформулировать их суть никак не мог. Суть ускользала, как ускользает кусок мыла, который ты уронил в воду, лежа в ванне, и пытаешься выудить оттуда. Было ощущение какой-то занозы, но где сидит эта заноза и как выглядит, понять не удавалось.

Однако занятия самокопанием следовало если не запретить, то отложить — компьютер был набит работой. Дабы в дальнейшем не отвлекаться, Зимин решил с утра пораньше запастись ряженкой и бубликом, а потом уже не давать себе спуску и потрудиться по-ударному. Добить к понедельнику заказ, получить причитающееся — и вот тогда можно будет рвануть на пару-тройку дней в Питер, побродить по пригородным дворцам. Или в Киев. Да хоть и в Лужники, на футбол, в конце концов!

Тщательно пройдясь щеткой по джинсам и отмыв кроссовки, Дмитрий взял пакет и отправился в магазин. И еще чаю надо было купить, зеленого, «Хайсон».

Солнце светило исправно, но утренний воздух был уже по-осеннему свеж — август готовился сдать пост сентябрю. Во дворе стояла тишина, как где-нибудь в деревне, — основные массы укатили на работу, оставшиеся пенсионеры не шумели, а ребятня еще, наверное, спала, набираясь сил перед грядущим учебным годом. Борясь с желанием закурить (правда, сигареты остались дома), Зимин пересек двор и повернул направо, к магазину.

Неподалеку от стеклянных дверей супермаркета валялись в тени дворняги. Глядя на них, можно было подумать, что они всю ночь бдительно охраняли квартал от набегов врагов и теперь заслуженно отсыпались.

Три года назад Зимин предпринял последнюю пока попытку поддержать более-менее приличную форму. В качестве компенсации за многочасовое сидение перед компьютером он выбрал утренние пробежки. Хватило его ненадолго — стоило только полить первым осенним дождям, как он эти пробежки прекратил. Но за летние месяцы его изрядно достал тощий черный пес, который и сейчас уже косился на него. Другие собаки к пробегавшему трусцой мимо них Зимину относились индифферентно, а этот же, заливаясь лаем, пристраивался в кильватер и так и норовил ухватить за икры. Досаждал он Зимину страшно, и как Дмитрий ни отбрыкивался и ни махал руками, черный не отставал, сопровождая бегуна до угла. Давно прошли те времена, но до сих пор, завидев идущего в магазин Зимина, пес вскакивал и старательно облаивал его, однако нападать явно не собирался. Такой у него был бзик. Зимин с этим уже смирился, хотя такое поведение затрапезного кабысдоха его озадачивало и даже огорчало. Он считал себя вполне приличным человеком — а разве собаки лают на приличных людей? Видимо, что-то в Зимине псине очень не нравилось.

Но сегодня черный повел себя очень нестандартно. Вскочив при виде Зимина, он не бросился навстречу с угрожающим лаем, а, наоборот, молча попятился, забившись под куст так, что только глаза оттуда поблескивали. Словно не человека он увидел перед собой, а какого-то монстра, питающегося исключительно черными дворнягами. Дмитрий удивился этому обстоятельству и подумал, что на четвероногого что-то накатило. Или пришла к нему наконец собачья мудрость. Правда, даже если и мудрость — зачем под куст-то забиваться? Или перепало ему от кого-то ногой по ребрам?

«Да пес с ним, с псом», — подумал Дмитрий и вошел в магазин.

В торговом зале он проследовал по давно освоенному маршруту: от полки с бубликами к полке с ряженкой. И, прихватив по пути пачку чая, направился на выход, к кассам.

Как всегда по утрам, из шести касс работала только одна, и сидящая там тетка была так же знакома Зимину, как и черный пес. И отличалась такой же вредностью: вечно требовала мелочь, именно требовала, а не просила, и отказ покупателя удовлетворить ее в этом смысле воспринимала чуть ли не как личное оскорбление. И раздраженно кидала сдачу, поджимая тонкие злые губы. Зимин, как правило, безропотно подчинялся ее приказам, а если не случалось у него мелочи, сообщал об этом так, словно был перед ней страшно виноват.

Сегодня металлических кругляшков у него имелось предостаточно. Но когда кассирша открыла рот, собираясь извергнуть свое традиционное: «Мелочь давайте!» — Зимин неожиданно для себя ее опередил.

— Мелочи не дам, не обязан, — негромко, но твердо сказал он.

Кассирша на миг оторопела, и слова застряли у нее в глотке. Взглянув на Дмитрия, как на зверя лесного, чудо морское, она безропотно приняла купюры и безропотно отсчитала сдачу.

Зимин направился к выходу, чувствуя спиной ее взгляд, который — он знал это! — был сродни взгляду забившегося под куст черного пса, и удивлялся самому себе. Ну, ладно, пес. Собачья душа — потемки. Но ему-то, нескандальному Зимину, что за шлея под хвост попала?

Выйдя из супермаркета, он вновь обратил внимание на пса. Тот стоял неподалеку и, завидев его, поджал хвост и опрометью бросился от магазина. Остальные собаки встревоженно подняли головы и недружелюбно уставились на Зимина.

«Тьфу!» — мысленно сказал Зимин и пошел прочь.

Плевать ему было на собак. Дома его ждал не переведенный вчера до конца рассказ.

Один человек, школьный учитель, живущий в провинциальном городке, во время летних каникул пошел гулять в парк — и встретил своего двойника. Точнее, самого себя, сумевшего наведаться в парк из другой реальности для встречи с самим же собой. Только этот второй был там, у себя, не школьным учителем, а чиновником в каком-то департаменте.

Суть рассказа была вот в чем. Каждому человеку не раз приходится делать выбор. А где выбор — там и поворотный пункт. Вот шагает человек по дороге жизни, шагает — и вдруг: стоп! Развилка, и на развилке, как водится, камень. Поступок. Событие. Сделаешь так — направишься по правой дороге. Сделаешь этак — по левой.

«Дай-ка, не буду сегодня бриться», — говорит себе человек и выходит из дому на десять минут раньше.

И встречает женщину своей мечты, и женится на ней, и живут они долго и счастливо.

«Бриться или нет? — размышляет человек. — Пожалуй, надо побриться».

И выходит из дому на десять минут позже. Ему на голову падает кирпич, он в реанимации, а потом, заработав инвалидность, лишается хорошей работы и спивается. И не встречает женщину своей мечты.

Примерно так. В реальности осуществляется только один вариант, все возможные остальные пропадают втуне.

В рассказе же предполагалось, что человек не сворачивает у этого придорожного камня, а раздваивается — и теперь шагают по разным дорогам два разных человека. До следующих своих развилок, где все вновь повторяется — и вот уже не два, а четыре — восемь — шестнадцать — тридцать два. И все существуют в разных вероятных мирах, все продолжают идти своими дорогами, оставаясь, по изначальной сути, одним и тем же человеком и, вместе с тем, — разными людьми. Один поступок порождает как минимум два мира, а может породить и три, и пять — поступать-то можно и так, и этак, и еще как-нибудь. Следующий — еще два или три, или пять — и несется сквозь время неслышная лавина дробящихся и множащихся миров, а ведь это миры только одного человека. А если двух? Тысячи? Шести миллиардов? Вселенная пронизана такими мирами, они — суть ее, основа, надежда и отчаяние…

И этот, другой, из парка, чиновник какого-то департамента, сумел проникнуть в ветвящиеся миры, и повстречаться с собой — иным. И оказалось, что в одном мире он стал школьным учителем; в другом — политиком; в третьем — профессором университета; в четвертом — уехал в Австралию; в пятом — попал под машину и умер. И так далее.

Зимин пока не знал, чем кончится рассказ, — но к вечеру должен был узнать.

17

Кажется, только что он видел кусты в красноватых марсианских сумерках — и вот уже никаких кустов не было, и красноватых сумерек тоже не было.

Был полумрак, но без багровых тонов, был какой-то круглый зал с глухими стенами, и Гридин, сделав по инерции теперь уже только один шаг, а не два, как в первый раз, остановился, будто налетел на столб. И уставился на то, что возникло перед ним.

А посмотреть было на что. Или — на кого?

Герману хватило двух-трех секунд, чтобы понять, куда его занесло по подсказке Скорпиона. И он не очень-то поверил своим глазам.

В двух метрах от него, слева, стояло высокое плечистое человекообразное существо. Торс человекообразного был обнажен, а из одежды имелось только некое подобие узкой юбки до середины бедер. Туловище у него было обычное, со смуглой кожей, руки-ноги также вполне человеческие, а вот голова — нет. Голова была черная, звериная, с вытянутой мордой и торчащими вверх острыми ушами, похожая на собачью или волчью. Однако Гридин знал, что это голова шакала. Человек-шакал не обращал на Германа внимания. Он смотрел в центр зала, где угадывались темные контуры нехитрой конструкции: длинный вертикальный стержень на квадратной подставке, высотой метра полтора, на нем еще один, как коромысло, только висят на обоих его концах не ведра, а веревки, поддерживая в воздухе небольшие вогнутые пластины. Весы. Заурядные допотопные весы. В прямом смысле слова — допотопные.

Возле весов стоял еще один широкоплечий гибрид в такой же юбчонке, только голова у него была не шакалья, а птичья, с длинным, загнутым книзу клювом, придававшим его обладателю надменный индюшачий вид. Но не индюка это была голова, а ибиса, такое Гридину помнилось еще с первых школьных лет, с уроков истории Древнего мира. В одной руке клювастый держал то ли кисточку, то ли палочку, а в другой — нечто вроде листа для записи. Или табличку. Разумеется, кому же еще записывать, как не ему, считавшемуся «властелином письменности».

У дальней от Гридина стены виднелись едва различимые в полутьме сидящие фигуры, мужские и женские. Их было там десятка два, не меньше. Опять кто-то с птичьей головой, а еще кто-то с рогами, похожими на коровьи… И у каждого на голове — перо. Большое перо, страусовое. Это Гридин тоже знал точно. Где-то неподалеку должно было обитать и чудовище с телом гиппопотама, львиными лапами, львиной же гривой и пастью крокодила, питающееся сердцами.

Герман оглянулся, надеясь увидеть вход, но за спиной оказалась каменная стена; во всяком случае, что-то внешне похожее на каменную стену. Надо полагать, одна видимость, не более.

Суть этой сцены была ему, в общем-то, ясна. Только зачем Скорпион пригласил его сюда? Никакого маячка тут не было, до маячка еще шагать и шагать. И где сам Скорпион? В соседнем зале, скрывается под личиной Осириса?

И эти поднадоевшие уже намеки на то, что он, Герман Гридин, вроде бы уже покойник. Потому что приводят сюда, в этот зал, именно покойников. Души усопших.

Гридин не был специалистом по вопросам религиозных верований древних египтян, но кое-что в памяти завалялось. И если хорошенько поскрести по сусекам, рисовалась такая картина.

Закончивший свое земное существование человек направлялся в сопровождении бога Анубиса к Великому Чертогу Двух Истин — залу суда в загробном мире, где должна была состояться психостасия — загробный суд богов. После долгого тщательного допроса происходило взвешивание сердца покойного на весах Истины; противовесом служило страусовое перо богини Маат. Птицеголовый бог Тот, «властелин письменности», записывал результат измерений и приговор богов. А далее покойник шел на аудиенцию к владыке подземного мира Осирису — и отправлялся в место вечного блаженства, Поля Иалу, то бишь Поля Камыша. Или же его сердце отдавалось на съедение страшной богине-пожирательнице Амт, той самой, с пастью крокодила…

Что-то в этом духе.

Атмосфера в зале была какая-то напряженная, как перед казнью, и Гридин подумал, что, покончив с этим заданием, обязательно попросит двойной отпуск. Даже не попросит — потребует. Ввиду расшатанности психики. Эти загробные мотивы изрядно таки действовали на нервы.

Всплывали, проявлялись архетипы в разных обертках, то ли сами по себе, то ли под чьим-то чутким руководством. Отвлекая от выполнения задачи. Тут — Осирис, а в тибетской книге — Владыка мертвых Шиндже… Тут — весы, а там — черные и белые камешки, воплощающие злые и добрые дела умерших… Тут — богиня Амт, а там — демон, который отрежет голову, вынет сердце, высосет мозг, выпьет кровь, съест плоть, сгрызет кости… Только египтяне, как говорил один знакомый голем, считали загробный мир таким же реальным, как и земной, а тибетцы таким же иллюзорным, как земной…

Иллюзорным…