Чудесники

— К докторам бы тебе, — уговаривал он брата, поглаживая бороду, — давай в больницу свезу.

— Ничего, обойдусь, — отвечал отец, — чего зря лошадь гонять.

Он был зол и несговорчив. Сердился:

— Чего ты около меня торчишь неотступно? Почему ребят оставил? Разве можно без товарищей? Вот заведешь здесь пионерский отряд, тогда и уедем! Беги, действуй!

…Меня с новой силой охватила мечта увидеть на деревенских ребятах красные галстуки, пройти по сельской улице во главе отряда, шагающего в ногу, назло всем кулакам и их отродью!

Я вспомнил свой родной отряд, веселых, дружных ребят, вожатого Петю, которого так любил, и стало ужасно грустно.

Захотелось вот сейчас, немедленно, на крыльях перенестись на берег Москвы-реки, где на опушке старинного парка раскинулся полотняный лагерь. Там весело дымит военная походная кухня — подарок пионерам от самого Буденного — и вкусно пахнет красноармейским борщом, который научились варить сами ребята.

Появиться и стать в строй на линейку под мелодичные звуки горна и отрапортовать вожатому:

«Пионер Гладышев явился!»

А потом у костра рассказать обо всем, что приключилось в деревушке Лыковке, когда я хотел организовать отряд сельских пионеров. И что произошло с отцом при попытке помочь крестьянам коллективно трудиться… Рассказать обо всех своих бедах и сомнениях и попросить помощи.

Конечно, Петя собрал бы совет отряда. И решили бы звеньевые призвать отряд помочь пионеру и его отцу.

Затрубили бы горны, забили барабаны. Вышел бы отряд в поход по тревоге. Прочесали бы лес пионеры и поймали того, кто хотел погубить рабочего человека, подстроив обвал. Устроили бы засаду на привидение у развалин барского поместья. Выставили бы охрану вокруг раненного в борьбе с кулаками моего отца, и уж никакая кулацкая нечистая сила не смогла бы помешать ему помочь беднякам крестьянам сдружиться, вместе обрабатывать землю.

И тогда уж не вздыхали бы деревенские кумушки, не жалели бы притворно кулацкие бабенки попавшего в беду городского рабочего, а трепетали бы от грозной силы городских организованных ребят в красных галстуках!

Попробуй, тронь-ка: они не просто мальчики и девочки, они — пионеры!

Но, увы, все были одни лишь мечты. Я брел один-одинешенек по пустынной деревенской улице, пыля сандалиями.

Надо организоваться!

Лыковка словно вымерла. Ни взрослых, ни детворы, ни старух на завалинках.

Был жаркий полдневный час. Бабы ушли доить коров. Мужики после пахоты отдыхали в поле под телегами. А куда же девались мальчишки?

Вот он, наконец, бежит навстречу один — Парфенька.

— Здравствуй, пионерчик! Ты чего невеселый? Отца жалко? А? Не жилец он на белом свете! — И заглянул участливо в глаза.

— Это почему не жилец? — У меня даже дыхание перехватило.

— Да ведь как же, — леший его в лесу помял!.. Все ребра отдавил… Камни по нему катал… Вот, брат, дело-то какое!

— Враки это все, понимаешь, враки! — крикнул я.

В досаде чуть не проговорился о том, о чем велел помалкивать отец.

— А чего же он едва живой на завалинку таскается? По деревне все об этом болтают…

— Это кулаки народ пугают! — Мне очень хотелось открыть Парфентию всю тайну. Храбрый он, шустрый мальчишка, но еще несознательный, такую тайну можно открыть только пионерам. А для этого нужно их организовать.

И, взяв Парфеньку за плечи и глядя в его озорные карие глаза, я сказал:

— Верь мне, Парфеня, — я пионер и никогда не вру, — все это чепуха про леших!

— Ну и ладно, — миролюбиво сказал мальчишка, — леший с ними, с лешими!

И сам засмеялся.

— Слушай, Парфенька, я хочу с тобой посоветоваться, ты ведь настоящий, смелый мой товарищ: есть у вас такие же, как ты, надежные ребята, чтобы организовать нам пионерский отряд? Вот тогда нам никакие лешие, привидения, никакие кулацкие сынки не будут страшны.

— Ребята, конечно, есть, — ответил, становясь серьезным, Парфенька (ему очень льстило дружеское обращение за помощью), — а как это «организовать»? — не без труда произнес он незнакомое слово.

— Вначале надо собрать собрание, понимаешь?

— Только не мужичье, а ребячье?

— Да, и девичье, конечно.

— Пошли! Это можно, — тряхнул белыми кудрями скорый на дела мальчишка.

Попытка не пытка…

— Только чтобы ребята были бедняки и середняки. Ты сам-то кто будешь — бедняк?

— Нет… Не совсем, — ответил Парфенька. — Я не бедняк, не кулак, я посередке. То с кулаком дружил, а то вот к тебе перекачнулся.

— Это почему же?

— А мне так отец велел. «Ты, — говорит, — дружи с городским, а Тимошка пусть дружит с Гришкой…» Это мой брат, Тимошка. «У нас ребят, — говорит, — много, мы и там и тут поспеем…»

Такое признание несколько озадачило меня. Но Парфенька не дал долго раздумывать.

— Вот тебе первый бедняк, — указал он на хатенку, покосившуюся набок и словно вросшую в землю. — Здесь хороший парень живет, Ванька-нянька… Тот самый мальчишка — за девчонку. Стойкий такой. Куда мне, я того не выдержу, чего он терпит.

Парфен быстро открыл низкую дверцу в избу, и мы очутились в полутьме. Ничего не было видно. Только в углу что-то чмокало и пыхтело.

— Кто дома? Живые люди есть? — весело вскричал Парфенька.

Чмоканье прекратилось, и детский голос из угла ответил:

— Вот он я… Хлебы мешу!

И тут, приглядевшись, я увидел, что Ваня стоит над деревянной кадушкой с засученными рукавами. И вместо пальцев у него култышки, облепленные тестом.

Мы объяснили, зачем пришли.

Ваня очень заинтересовался.

— На собрание, — сказал он, — это можно. Мне вот только бы тесто домесить, да воды наносить, да поросенку крапивы нарубить, да муки насеять, да горшки просушить, да сметану спахтать, да пеленки постирать, да в избе прибрать, да теленку пойло дать… да…

Он даже запнулся, не сумев одним духом перечислить все бабьи дела, которые ему приходилось делать.

— Малыш, слава богу, в люльке спит, а других мама с собой в поле взяла… Пошла просо полоть… Мне нынче посвободней!

Я не успел подивиться такой «свободе», как Ваня заявил:

— Вы мне помогите тесто домесить, а я моментом с другими делами управлюсь, и айда на собрание!

И, быстро очистив руки от теста, выбежал из избы, посоветовав:

— Если малыш заорет, вы немного люльку покачайте… он затихнет.

Некоторое время мы стояли молча, поглядывая друг на друга.

— А как это… месить?

Дома я бегал в магазин за булками, за хлебом, а вот как месят и пекут, не знал.

— Это очень просто, — ответил Парфенька, — надо только рукава, засучить… А, у тебя уже засучены!

— А потом?

— Сжимай вот так кулаки покрепче, а потом в тесто их. Вот так!

И он засунул мою руку в кадушку, где было что-то теплое и липкое.

— Двумя, двумя надо нажимать. Мни его, дави!

— Оно пыхтит…

— Так и должно.

Начал работать и после первых же нажимов на неподатливое тесто почувствовал, как прошибает пот. Хотел вытереть лоб и посадил над глазами липкий комок…

— Тише, тише. Надень вот очипок, чтобы пот в глаза не лил.

И Парфенька повязал меня бабьим платком.

— Ты вот так и работай, а я побегу других завлекать… Где собираться-то будем? Давай на берегу речки, под ветлой. Идет?.. Ты мне доверь. Уж я соберу самых надежных ребят!.. Машу звать? Ладно! И Кузьму тоже… Ты работай, я быстро…

— А долго так работать-то?

— Не отставай от него до тех пор, пока оно само от рук не отстанет… А если малыш заорет, ты ногой вот эту веревку потяни, и люлька закачается… Ваня так делает.

Накинув мне на ногу петлю от веревки, Парфенька исчез.

В плену у теста

Всего я мог ожидать, но такого и во сне не снилось… Однако делать было нечего — раз взялся, надо месить. С трудом протискивал я кулаки в неподатливое, словно резина, тесто, но с еще большим трудом вытаскивал из этого месива руки.

Казалось, кто-то живой ухватил за руки и не желает отпустить.

Платок намок от пота. Поправить его можно было только движением головы. В избе было душно, жарко. Все тело стало липким. Пот лил с меня ручьями: казалось, вспотели даже глаза. На нос, на брови так и липли мухи, щекотали губы. Борясь с липучим месивом, выбился из сил, а оно не только не отставало от рук, но вцеплялось в них все крепче, и я уже не мог их вытащить из квашни. Кадушка приподнималась вместе с тестом… А тут еще капризный младенец. Он спал в своей люльке, подвешенной к потолку, так чутко, что стоило перестать качать, как тут же начинал скрипеть, как немазаное колесо, и все громче, громче, пронзительней, грозя задать реву.

Приходилось двигать ногой, захлестнутой петлей, веревка натягивалась, и люлька приходила в движение. Она так раскачивалась, что, когда я забывался, сама дергала меня за ногу, так что я чуть не падал в квашню. И это было страшновато. Казалось, упади — и тут тебя всего и затянет!

Приходилось бороться на два фронта — с люлькой, в которой лежало крикливое существо, и с квашней, полной теста.

Стало казаться, что все это в страшном сне… Что попал в какую-то кабалу и уже никогда не вырвешься из этой темной избы, из цепких объятий теста, из веревочной петли, схватившей за ногу…

«Нет, врешь!.. Я пионер! Я все выдержу! — И нажимал на тесто, ругая его. — Ах ты, кулацкое пузо! Ах ты, гидра мировой буржуазии! Ну, пыхти, пыхти, а вот я тебе кулака под бока!»

Сколько времени продолжалась эта борьба, не помню. Забыл про собрание, про Парфеньку, про Ваньку-няньку… Теперь важно было одно — одолеть вот это самое зловещее, пыхтящее, враждебное, цепкое…

За этим занятием и застала меня Ванина мать, женщина, как говорят в деревне, «болезная», крикливая, управляющая своей детворой окриками и шлепками.

Я уже пригляделся в полутьме в избушке, а она, войдя с улицы, не разглядела, кто там над квашней склонился в ее очипке.

— Ах ты, Вантяй-лентяй! — закричала она. — Ах, душегубец, воткнулся в квашню и не видишь, что ребенок вывалился из люльки!.. Разиня, простофиля!

И с этим предисловием наградила меня подзатыльником…

Затем рассерженная женщина ухватила меня за ухо и потащила вон из избы с неодолимой силой.

Я не успел сбросить с ноги петлю. Она натянулась. Люлька дернула меня, я брыкнулся, и она сорвалась с крючка.

— Посмотри, разбойник, что ты наделал! Малыш выполз с крыльца… Теленок на нем платье жует! Вот я тебе покажу!

Вытащив на свет, шумливая женщина хотела дать еще шлепка, но тут увидела, что это совсем не ее Вантяй, а какой-то чужой мальчишка, бледный, мокрый как мышь и весь в тесте…

— Тьфу, пропасть! Чужой? Да откуда ты взялся? Вот наваждение!

Я не стал объяснять, откуда взялся. Вырвался и помчался прочь как ветер, испытывая радость освобождения.