Чудесники

Еще не легче!

Что же делал мой помощник по сбору первого собрания? Парфенька накладывал на телегу навоз во дворе у Маши.

Выслушав его приглашение на собрание, она так же ловко, как Ванька-нянька всадил меня в квашню с тестом, всучила в руки Парфеньки вилы и попросила покидать на телегу навоз, пока она сводит лошадь на водопой, задаст ей корма, потом сбегает в кузню за наваренным шкворнем от телеги и сделает еще какие-то дела, порученные ей отцом. Ведь она девчонка — за мальчишку.

Задержалась ли Маша на водопое, дожидалась ли она кузнеца в кузне или еще делала какие-то срочные дела — неизвестно, а Парфеньке приходилось зацеплять на вилы ядовито пахнущий навоз и наваливать его на высокую телегу.

Ворча себе под нос, он нехотя проделывал эту тяжелую работу и оглядывался по сторонам: где же это запропастилась Маша?

И тут он увидел… По улице бежал пионер в трусах, в красном галстуке… и в бабьем очипке… с лицом, перепачканным тестом. Я то есть.

— Эгей! — приободрившись, крикнул Парфенька. — Ты уже отделался? Я сейчас… тоже буду готов!

Вначале я заподозрил Парфеньку в вероломстве, думая, что он нарочно подстроил всю эту историю с квашней и люлькой, но, увидев своего помощника у телеги с навозом, понял, что и он попал в кабалу.

— Эй, может, поможешь? Возьми вот вторые вилы!

— Нет, я, кажется, не уме…

— А тесто замесить сумел же!

В ответ я показал ему руки, на которых не желавшее отставать тесто так и застыло…

В это время появилась Маша верхом на коне. Напоив лошадь, она съездила на луг, нажала мешок травы, по пути заехала в кузницу, взяла наваренный кузнецом шкворень и, довольная, что в доме дело не стоит, воз с навозом растет, возвращалась не торопясь.

Мы сразу удрали, опасаясь еще какого-нибудь дела, и долго отмывали друг друга в реке, приманив стаи пескарей навозом и тестом.

Тут же, в воде, подсчитали, кто уже приглашен, кого надо бы еще пригласить. И как это все будет.

Сидели по горло в речке и рассуждали. Получилось неплохо: Маша придет, Ванька-нянька обещался, нужно позвать Кузьму. И еще нескольких ребят. Собрание получится.

— Да, вот что, — вспомнил я, — нужна батрацкая прослойка.

Парфенька задумался.

Батраки кулака Трифона Чашкина в пионеры не годятся, большие парни, женихи, годами уросли.

— А что, если будет не батрак, а батрачка?

— Это все равно, — сказал я, — было бы угнетенное детство.

— Пойдем, есть батрачки, у которых угнетенное детство.

Обсушившись на солнце, отправились в дальний конец села, что ближе к пашням.

Прокрались огородами, мимо каких-то ям, наполненных мокнувшей коноплей, мимо расстеленных на лужайках холстов для отбелки. Не утерпели пробежаться по ним босиком. И, наконец, заглянули в окно старой большой избы.

— Это Савкины здесь живут. Сами в новой горнице, а здесь у них ткацкая. Холсты ткут на бердах. Это станины такие для тканья.

С любопытством и с опаской заглянул я в окно, из которого доносился равномерный стук и глуховатый грохот. И, всмотревшись, увидел старинный деревенский ткацкий станок.

Он состоял из деревянных брусьев, и его станины приводились в движение ногами. Небольшая, тщедушная девчонка, согнувшись, сидела за станком, пропускала челнок меж натянутых белых нитей, протягивая поперек синюю нитку, и нажимала ногой в нижнюю доску. Тяжелые деревянные станины приходили в движение и, грохнув, хлопнув, плотно стиснув, сбивали нитку к нитке… И так, нитка по нитке, ткалось домотканое полотно… В глубине избы виднелось такое же сооружение, и там сидела другая девочка, также не поднимая головы.

— Штаны ткут. Вишь, с синей полоской, — объяснил Парфен.

— Как медленно!.. Лучше купить! — сказал я.

— Купить? Они бедные…

— Кулаки, а бедные?

— Какие же кулаки? Они сами на себя батрачат. Это девчонки-сироты. У них коня нет… Землю не пашут. Холста наткут, продадут, хлебца купят…

— А кто же их эксплуатирует?

— Чего? — не понял Парфенька.

— Кто их угнетает?

— Да сами себя… кто же? Ну как, позовем их на собрание?

Я посмотрел на тонкие синеватые руки девочки, сидевшей ближе к окну, с жалостью и с сомнением. Во-первых, это какие-то не настоящие батрачки… а во-вторых, не влопаться бы еще в эту кабалу!

И, попятившись, потихоньку исчез.

Те же и Петрушков

Молча отошел и Парфенька.

— Знаешь что? Пойдем найдем Кузьму, — отойдя подальше, нарочито бойко, чтобы скрыть какую-то неловкость, сказал я, — для начала нам хватит… А этих мы потом позовем…

— Ну да, — усмехнулся почему-то Парфенька, — пригласим повесткой.

Кузьму отыскали на пашне.

Он шел за сохой. На нем был все тот же картуз с рваным козырьком, жилетка поверх рубахи и сапоги. Но теперь головки сапог были втиснуты в большие широкие лапти и крепко подвязаны веревками, чтобы земля не набивалась.

Нельзя сказать, чтобы он шел за сохой, — скорей соха тащила его за собой, мотая из стороны в сторону по неровной, рваной борозде.

Лошаденка надрывалась, вздирая пласты слежавшейся земли, а Кузьма, спотыкаясь как пьяный о сухие комья, орал на нее:

— Н-но! Возле! Борозду!

И изо всех сил старался удержаться за ручки сохи.

Лицо его было черно от пыли и полосато от ручьев пота.

Он не замечал нас.

— Да, — сказал Парфенька, — сошенька не сношенька, земля не перинка… По ней не потопаешь, хлебец не полопаешь.

— Знаешь что? Не будем ему мешать… И вообще… он ведь устанет… Давай отложим собрание!

— А что ж, отложим, — быстро согласился Парфенька, — пусть оно полежит, авось не протухнет!

Меня покоробило его странное понятие о собраниях, но я стерпел.

— Парфенька, — сказал я, — давай хоть поиграем в пионеры! Пойдем куда-нибудь, где нас никто не видит, и поиграем… Я так соскучился!

Парфенька был парень сговорчивый:

— Есть одно место, пошли!

Добежали до небольшой полянки в лесу, и тут я стал показывать Парфеньке строевые приемы, разучивать салюты, изображал вожатого, подавал команду, дудел в воображаемый горн, подражал барабану. Играли мы всласть.

Вдруг кусты раздвинулись и чей-то насмешливый голос сказал:

— А чем это вы тут занимаетесь?

И над нами склонилось лицо, круглое, чистое, сияющее, как месяц. Ясные глаза разглядывали нас с добрым любопытством.

— Пионер? Настоящий? С галстуком, ну, значит, мне не наврали!

И высокий парень в красной рубашке с расстегнутым воротом, в синих галифе вышел из кустов, неся в руке командирскую кожаную сумку.

— Ну, здравствуй, пионер, я комсомолец Петрушков!

Так вот он каков, знаменитый Петрушков! Я весь залился краской. Надо же, он застал меня за таким стыдным занятием! Чего уж смешней — пионер, как маленький, играл в пионеры!

— Ну покажись, дай я на тебя погляжу, полюбуюсь. Ведь первый раз вижу такое в натуре… Только на картинках… Вот бы наших ребят видеть такими, дожить бы!

Он трогал меня, брал за плечи, поворачивал.

— Учись, смотри на него, малый, и перенимай, нам это пригодится, — говорил он Парфеньке, не спуская с меня восторженного взгляда.

Он рассказал, что пришел специально, явился в Лыковку, прослышав, будто здесь объявился пионер, что из-за такого случая стоило протопать хоть сто верст. Расспрашивал, из какого я отряда, что мы делаем, как работаем. Записал в книжечку, достав ее из полевой сумки. Там заметил я мыло, полотенце и рукоятку нагана. Это точно.

Конечно, Петрушков явился не из-за меня, у него дело поважней, да, наверное, по своей привычке этот хитрый парень с таким добродушным, открытым лицом всех своих планов никогда не открывал.

Вечером я понял, зачем он пришел.

Вот какие дела в деревне!

Вернувшись домой потемну, я не застал отца на завалинке и очень испугался. Что случилось? С тех пор как его помяло обвалившимся берегом, отец облюбовал завалинку и, подстелив дядин полушубок, посиживал, поджидая меня с улицы. И не один, всегда с ним вели разговоры какие-то мужики, бабы, много у него отыскивалось знакомых, друзей детства. Он не скучал.

И вдруг пуста завалинка. Где отец, что с ним?

— А ничего, не шебутись, — сказала тетка одно из непонятных мне деревенских словечек. — Испей вот тепленького молочка. Отец уже попил и ушел в сельсовет. Петрушков собрание актива проводит.

Наспех выпив молока и дожевывая кусок черного хлеба, мягкого, вкусного, как пряник, — замечательно пекла хлебы моя деревенская тетка! — я бросился в сельсовет. Мне захотелось еще раз, немедленно повидать Петрушкова, так он мне почему-то понравился.

И я его увидел.

Петрушков стоял на крыльце сельсовета, облокотившись на перила, а внизу, у ступенек, топтался Трифон Чашкин.

Весело улыбаясь, Петрушков говорил такие слова:

— Нет, дядя Трифон. Чего ты здесь не видал? Полна изба мужиков, махорочного дыму… Иди себе, спи спокойно в чистой горнице, погуляй перед сном, подыши свежим воздухом. А когда будешь надобен, мы тебя сами позовем.

Нет, совсем бы не так разговаривал я с кулаком. Уж я бы сказал этому образине все, что я о нем думаю! Я бы ему дулю показал: на вот, выкуси, не пролезть тебе в наш сельсовет, так же как не попасть твоему сынку в пионерский отряд. Ишь, морда какая противная, волосатая.

А Петрушков…

Но, несмотря на ласковое обращение и заботу о его здоровье, кулак, повернув восвояси, ушел, ругаясь с такой досадой, что его ругательства долго еще звучали у меня в ушах.

Я, конечно, проскользнул на собрание актива. Оно уже заканчивалось.

Здесь Петрушков с той же доброй улыбкой говорил председателю сельсовета, человеку с красным лицом, буденновскими усами, с орденом Красного Знамени на груди, такие злые слова:

— Позоришь ты свой орден! Мы не посмотрим на твои старые заслуги, выставим тебя, да и все! Народу здесь не вывеска нужна, а стойкий элемент, к которому не подползет гад. Кто ты такой, чтоб так единолично распоряжаться советской властью?

И дальше еще какие-то ужасные слова.

Да если бы мне такое наговорили, да я бы тут… Но, к моему полнейшему удивлению, председатель сельсовета, по лицу которого проплывали тени от красных знамен, вдруг засмеялся, схватил с головы буденовку, стукнул ею об стол:

— Ай, Федька, вот кроет! Любо слушать! Спасибо, милый ты человек, открытая душа!..

И дальше в том же духе. Я, правда, не совсем понял, почему он особенно настойчиво обещался не поддаваться больше какому-то «зеленому змию», но народ был доволен и суровой речью Петрушкова и радостным раскаянием председателя.

Когда мы возвращались домой, этот необыкновенный Петрушков, которого я отныне полюбил на всю жизнь, объяснял отцу, бережно ведя его под руку, какие трудности в деревне.

Кулак, оказывается, пузом вперед прет, экономикой давит. Ищет себе поддержки в учреждениях, задабривает советских работников, иных стараясь подкупить, иных споить. Вот Трифон Чашкин арендовал у волсовета мельницу, а у сельсовета — неделимый земельный фонд, что бережется для возвращающихся красноармейцев. Ишь, хитрюга: чтоб не пустовал-де, я вспашу… Я и хлебец соберу!