Помоги проекту - поделись книгой:
А в сентябре 1983 года мне позвонила наша общая хорошая знакомая Наташа, прекрасный доброжелательный человек, и со слезами в голосе сообщила, что Лёня умер в 37 лет, как он сам себе и наобещал. Известно, что за день до смерти он приезжал на дачу к Евгению Евтушенко. Об этом мне рассказала Алла Рустайкис, мама Алёны Басиловой, московская поэтесса, чья жизнь давно пересеклась с губановской судьбой. О чём они говорили, никто, кроме хозяина дачи, сегодня не знает. Возможно, Лёня сделал последнюю попытку подняться из общественного забвенья. Не будем гадать.
Лёня был удивительно талантлив, но в силу обстоятельств в тот истеблишмент вписаться не смог. В те годы часто было важнее, как вы себя вели, а не то, что вы писали. В принципе творцам разрешалось очень многое. А в эти годы, даже посмертно, вписаться уже невозможно.
Но через много лет наш общий знакомец Юрий Крохин, журналист, культуролог, близкий к «смогам», написал книгу «Профили на серебре. Повесть о Леониде Губанове». Она вышла в 1992 году. Сегодня библиография публикаций поэта и статей о нём переваливает за четыре сотни названий. А в 2013 в свет вышло серьёзное исследование молодого литературоведа к.ф.н. Андрея Журбина – монография «Отраженья зеркальных осколков (заметки о жизнетворчестве Леонида Губанова)». Андрей живёт в Астрахани и много лет собирает факты и свидетельства, посвящённые судьбе потаённого советского гения. Ещё Лёню вспоминали такие разные поэты и прозаики, как Пётр Вегин, Константин Кедров, Владимир Алейников, Андрей Битов, Эдуард Лимонов…
Сам я тоже не остался в стороне от посмертной судьбы стихов Губанова. В 1992 году я подготовил и издал своеобразный мемориальный сборник с достаточно банальным, но очень точно выражающим суть книги названием «Живое слово». Сюда мне удалось включить 13 небольших книг рано умерших поэтов. Конечно, рано всегда, но это собрание включило в себя поэтов, умерших по разным причинам от 27 до 45 лет. Среди этих поэтов имена моих друзей: Володи Шлёнского, Юрия Смирнова, Димы Костюрина, Саши Тихомирова… Многих других из этих тринадцати, хотя и не всех, я хорошо знал и был связан с ними различными обстоятельствами собственной жизни. Вошёл сюда и краткий свод стихов Лёни Губанова; в сущности, это была его первая книга, изданная на родине. Объём публикации его стихов составляет примерно полторы тысячи строк, и в ней впервые полностью представлена губановская классика – от поэмы «Полина» до ранее неизвестных лирических стихов. Я несколько раз приезжал в связи с этим изданием к замечательной женщине – актрисе и поэтессе Алле Рустайкис, его первой тёще и хранительнице архива. В скобках надо заметить, что губановский архив у Аллы Рустайкис, матери его первой жены Алёны Басиловой, и ещё один архив, в семье второй жены Ирины Губановой, которая смогла подготовить и издать значительный том стихотворений и поэм Леонида Губанова «Я сослан к Музе на галеры…» объёмом более 700 страниц (Москва, 2003), не вполне совпадали в частностях и вариантах, а сам Губанов постоянно вносил в свои стихи правки и коррективы.
Таким образом и я отдал свой сердечный долг неистовому знакомцу моей поэтической юности и тоже сделал всё что смог, чтобы не забылась яркая, беспомощная, страдальческая, растрёпанная, разодранная в лоскутья хмельная жизнь одного из русских гениев советской поры.
P.S. А в дни, когда исполнилось 30 лет со дня смерти Лёни, в сентябре 2013 года, в Литературном музее, что в Трубниковском переулке, прошла выставка рисунков и живописи писателей России ХХ века. Там были выставлены яркие акварели Леонида Губанова – ещё одна грань его потаённой жизни.
Отвага и боль Валентина Сорокина
Отвага и боль Валентина Сорокина
Литература / Литература / Писатель у диктофона
Сычёва Лидия
Теги: Сорокин , поэзия , литература , интервью
«Беречь Россию не устану, Она – прозрение моё, Когда умру, то рядом встану Я с теми, кто берёг её». Эти строки очень точно характеризуют их автора, Валентина Сорокина. Известный русский поэт отмечает своё 80-летие.
«ЛГ»-досье
Валентин Сорокин (1936 г.р.) – поэт и публицист. После ФЗУ – оператор в мартеновском цехе Челябинского металлургического завода. Окончил вечернюю школу и горно-металлургический техникум, затем, переехав в Москву, – Высшие литературные курсы. Работал в журналах «Волга» и «Молодая гвардия», был главным редактором издательства «Современник». С 1983 года руководит ВЛК. Лауреат премии Ленинского комсомола, Госпремии РСФСР, Международной премии им. М.А. Шолохова и многих других.
– Валентин Васильевич, в благополучные «застойные» годы вы были главным редактором «Современника» – крупнейшего издательства страны. И вдруг вас демонстративно выселяют из квартиры, чтобы разместить там миллиардершу Кристину Онассис. А дальше – вами заинтересовался Комитет партийного контроля. Как вы сейчас смотрите на эти факты биографии?
– Сейчас я на это смотрю точно так же, как сорок лет назад. Никогда не надо уходить от вздоха народа, если вздох этот – горький. Никогда не надо забывать то, что говорит о жизни, о государстве, о руководстве народ. Если поэт убегает от этого знания, он превращается или в очень сытого кота, или в лёгкую, шуршащую мышку.
Десять лет я отдал «Современнику». Вёл через цензуру произведения Чивилихина, Солоухина, Тендрякова, Распутина, Белова и многих других писателей. Роман «Ошибись, милуя» Ивана Акулова – друга моего, прекрасного, изумительного прозаика – четыре журнала отказались печатать, а я запустил в производство.
В Главлите все спорные дела вёл я. И там относились ко мне в тысячу раз лучше, чем в ЦК КПСС. Цензоры были умнее и смелее партийцев. Они читали талантливые произведения, и наше писательское слово делало их честнее.
Помню, звонит Екатерина Фурцева, министр культуры СССР: «С вами говорит член ЦК КПСС. Вы зачем издаёте Можаева? Его повесть «Живой» надо выбросить! Я её сняла с постановки в Театре на Таганке…» – «Нельзя равнять то, что идёт на сцене, и что в книге. Это же разные, по сути, произведения. И представьте: не издадим мы его. Что дальше? Можаев – не Солженицын. Он держит себя в сто раз честнее, не ищет возможностей стать диссидентом». – «Изымите повесть, приказываю!» – «Невозможно, тираж отпечатан, книга пошла по магазинам». – «Ну так, да?» – и бросила трубку.
Минут через пять звонит председатель Комитета по печати РСФСР Николай Васильевич Свиридов. «Что у тебя с Фурцевой было?» – «Ничего, – говорю, – она лет на двадцать меня старше. У меня есть другие возможности». – «Хулиган! Немедленно приезжай ко мне».
Вхожу в кабинет, он сидит не в кресле председательском, а на столе. Рядом – Иван Акулов. Рассказал им суть дела. Свиридов вздохнул: «Ты – уралец, и Акулов – уралец. С двумя уральцами как мне тяжело…»
Конечно, такая чёткая позиция издательства – мы же за народ болели! – не всем нравилась. Результат? Стоим мы с Борей Можаевым на улице и видим, как из окошка моей квартиры книги выбрасывают, вещи, рукописи. Леонид Леонов, узнав, как меня выкинули из дома с детьми и матерью, сказал: этот случай после 1937 года – самый ужасный факт.
– Поясним читателю: сотрудник советской внешнеторговой организации Сергей Каузов и Кристина Онассис решили пожениться. Говорили, что решение по «молодым» принималось на самом верху. И вот громкую пару решили поселить в вашей квартире. Зачем?!
– Психические атаки, давление. Если бы это сейчас случилось, я бы вёл себя ещё беспощаднее. И с тех пор ни одного поэта, расстрелянного, безвинно посаженного, мерзавцам никогда не прощу.
Супруг мадам Онассис, между прочим, унизил мою жену циничным замечанием, мол, дешёвые обои и шкафы у вас. Хотя вчерашний коммунист, партбилет сдал на хранение в ЦК КПСС перед неравным браком…
А следователь Комитета партийного контроля Соколов? Он, по-моему, из тех, кто мог людей расстреливать, палачом работать. Привязался к аттестату зрелости: «Неправильно получен». Я пошел в московскую школу и сдал экзамены экстерном ещё раз. Приношу документ. В то время я курил, и вот вытащил из кармана зажигалку и прямо на глазах у Соколова старый аттестат стал жечь. Он как заорёт: «Не смейте!» Перепугался, что «вещдок» сгорит. Я ему говорю: чего вы переживаете, ещё один аттестат зрелости есть, новый!
Они ж привыкли, что все перед ними по струнке ходят. Когда был суд Комитета партийного контроля над руководством «Современника», так и говорили: «Сорокин, становись к стенке!»
– В чём вас обвиняли?
– В недоплате партвзносов, хотя я их переплатил, о чём и заявила на КПК Лидия Савицкая – участница войны, лётчица, мать космонавта Светланы Савицкой, жена легендарного маршала авиации. Она работала секретарём Кунцевского райкома, где я стоял на партучёте.
И тогда Арвид Пельше, был такой партдеятель, член Политбюро, руководивший КПК, предостерёг коллег: «Вопросов Сорокину не задавать!» Мне объявили выговор и отпустили.
Когда терзали семью, меня, ночью я взвешивал каждое выступление, не только своё, но и всех, кто помогал мне. Изучал: не солгал ли я, не струсил ли? И что заметил: когда ты, атакованный человек, оказываешься в таком тяжёлом положении, когда некоторые боятся тебя защитить, а другие, наоборот, идут на подмогу, невероятные силы родятся в душе! И появляется жалостливая ирония к тем, кто боится. Я даже потом иногда думал: хорошо, что так вышло! Я хоть самого себя увидел другим. Здорово, думаю, что я не трусливый и не вор. Хотя Иван Фотиевич Стаднюк мне говорил: в старости, Валя, тебе будет горько вспоминать это время.
Суд КПК прошли два поэта: Маяковский и Сорокин. Маяковского я очень люблю.
– Существовала ли «русская партия» в позднесоветское время, о чём много сегодня говорят?
– Тогда её ещё в большей степени не было, чем сейчас… Моя поэма «Бессмертный маршал» о Георгии Жукове 13 лет была запрещена цензурой. Кстати, первым среди писателей помог этому произведению Юрий Поляков. Тогда он был главным редактором «Московского литератора», дал в газете хороший отклик на неё и опубликовал главу.
Это литература. А жизнь? Семья у нас была 12 человек: 8 детей, дед с бабкой и родители. Отец пришёл на костылях с фронта. Мы недоплатили налог, и у нас пришли забирать со двора бурёнку. Агент повёл её, а она так обиделась, оглянется на нас, замычит… И вдруг как налетит на налоговика, как бруханёт его, он испугался и бросил корову. Как это забыть?! Я, например, прекрасно понимал с детства, где правда, а где ложь.
Сейчас мне говорят: как же ты сорок лет назад предчувствовал, что Советский Союз развалится? Да не видел этого или человек тупой, или жрущий и молоко, и масло от бурёнки по имени Родина наша.
Детство моё прошло на Южном Урале, на хуторе Ивашла. Заключённые рядом гнали по горным рекам лес. Это были инженеры, учителя – образованные люди. Мама то картошки им посылала отнести, то каши. Они были расконвоированные, и мы, ребятишки, носили им передачи. Я сижу у костра, а заключённые читают наизусть стихи Павла Васильева, Сергея Есенина, Бориса Корнилова.
Когда я повзрослел, стал изучать биографии расстрелянных поэтов. До сих не понимаю: откуда эта жестокость?! Как можно было подписать документ: такого-то поэта расстрелять? Да и любого безвинного человека. Никогда этого не прощу! Никогда.
– Знаменитый лингвист Лев Скворцов попросил вас написать предисловие к одному из словарей. Где истоки вашего чувства родной речи?
– Мы работали вместе со Львом Ивановичем, дружили. Это был настоящий учёный. И человек честный, благородный.
Просто говорить о русской речи, о слове, о языке невозможно. Надо говорить о государстве, о времени, о том, как народ живёт, о промышленности, о селе, о земле. Язык всегда реагирует на ситуацию: когда страна разрушена, народ голодает, или когда идёт победная война и страна на подъёме, новые слова входят в песню, в пословицу, в жизнь.
Возьмём безграмотную бабушку, у которой 4–5 классов образования. Но она честная, молящаяся, детей вырастила сама, муж на войне погиб. Поговорите с ней! И вы услышите красивую речь! Сколько в этой бабушке благородства, любви, уважения к собеседнику, впервые увиденному… И посмотрите на объевшееся существо, которому животный мир ближе, чем человеческий. Оно обязательно скажет: драйв, шопинг, дилер, киллер и пр. Почему говорит-то? Потому что существо богатое и должно от нас чем-то отличаться. Ему во что бы то ни стало надо превосходить уровень жизни народа.
Писатели как бы редактируют язык. Лев Толстой, Сергей Есенин, Иван Бунин – изумительные художники, они очищают наш язык и делают его ещё интересней, музыкальней. Но речь-то родную даёт народ! Кто выращивает язык, как пшеницу, как цветущий горох? Народ! А откуда он берёт всё это? От жизни, от своей судьбы, от грядки.
Когда закончилась война, а погибли миллионы, у невест – женихи, у молодых жён – мужья, в семьях – отцы, то даже в нашем казачьем хуторе появились разводы. И в частушке народная беда выговорилась: «Вот иду я на рассвете, Мну я кофту белую. У него жена и дети, Что я, что я делаю?»
Опустела деревня! И какая тоска, грусть: «Я иду по берегу, Малина сыплется в реку. Некрасива я, девчонка, Никого не завлеку»… Я могу сейчас заплакать – красота какая! Ясно, что это сочиняла деревенская девушка, и она не имела никакого отношения к крупным лирикам и диссидентам.
Что же мы видим сейчас в нашей культуре, на телевидении? Трагедию опустынивания. Песню русскую отобрали, музыку отобрали. А музыка и песня сопровождают каждое поколение. И родятся в нём, усиливая предыдущее. А этого нет сейчас. На что же мы опираться будем?!
Национального на экране ничего не осталось. Мы не отличим выступление на концерте американского или европейского артиста от своего. Что-то национальное есть пока только в республиках наших. Кончится всё это трагедией. Мне, седому поэту, тяжело говорить об этом. Но законы жизни неколебимы.
– Валентин Васильевич, позвольте пожелать вам добра, счастья и здоровья. На таких людях, как вы, держится Россия!
Литинформбюро
Литинформбюро
Литература / Литература
Теги: литература , новости
ЛИТМУЗЕЙ
Государственный литературный музей (ГЛМ) отметил очередную дату со дня своего основания акцией «День рождения музея» – 16 июля все отделы ГЛМ работали бесплатно.
Крупнейший в России музей истории российской литературы был создан 16 июля 1934 года по инициативе советского государственного и партийного деятеля, историка и писателя Владимира Бонч-Бруевича, который стал первым директором учреждения и возглавлял его до 1945 г. Еще в 1905 году Бонч-Бруевич был одним из учредителей первого музея Л.Н. Толстого в Петербурге, участвовал в создании Толстовской выставки 1911 года в Историческом музее, а уже в советское время руководил учёным советом московского музея Л.Н. Толстого.
Бонч-Бруевич хотел создать «музей, равному которому не будет не только в СССР, но и во всем свете», который вместит «все то, что имеется в Москве в различных музеях» по литературной тематике, где будут «собраны рассеянные и раскиданные рукописи беллетристических произведений и биографических сведений».
ЛИТКОНКУРС
Ульяновский Дворец книги продолжает принимать заявки на поэтический конкурс «Тебе, наш добрый, чистый гений…», посвящённый 250-летию со дня рождения русского писателя, автора «Истории государства Российского», уроженца Симбирского-Ульяновского края Николая Михайловича Карамзина.
На конкурс уже прислано более 20 работ из Санкт-Петербурга, Владивостока, Комсомольска-на-Амуре, Магнитогорска, Севастополя, Челябинска, Липецка, Нижнего Новгорода, Краснодара и других городов.
Заявки на конкурс принимаются до 20 ноября 2016 года, победители будут объявлены в декабре 2016 года, в рамках празднования 250-летнего юбилея Николая Михайловича Карамзина в городе Ульяновске. Участниками могут стать авторы в возрасте от 13 до 30 лет, пишущие на русском языке.
Конкурс организован Ульяновской областной научной библиотекой им. В.И. Ленина (Дворец книги) при поддержке Министерства искусства и культурной политики региона, Союза писателей России и литературного журнала «Симбирскъ».
«Бежали от всех развратов»
«Бежали от всех развратов»
Книжный ряд / Библиосфера / Объектив
Баранов Юрий
Теги: Данила Зайцев , Повесть и житие Данилы Терентьевича Зайцева
Данила Зайцев. Повесть и житие Данилы Терентьевича Зайцева. Невероятная Одиссея русских старообрядцев в XX–XXI вв. – М.: Альпина нон-фикшн, 2016. – 708 с.
Автор этой воистину уникальной книги родился в 1959 году в Китае, куда его предки, старообрядцы часовенного согласия, перешли из Сибири. Преследуемые с середины XVII века, со времён реформ патриарха Никона, они были уже привычны к постоянной необходимости бежать, спасая свой образ жизни («бежали от всех развратов», по выражению автора). В Западном Китае русские переселенцы прославились как охотники, жили хорошо. За одного живого тигрёнка китайцы платили столько, что три-четыре семьи могли прожить три года. Не принесла облегчения этим русским людям ни российская, ни китайская революция – напротив, стало гораздо хуже. В 1961-м с помощью международных организаций семья Зайцевых уехала в Латинскую Америку; Даниле было два года.
Он жил и работал в Аргентине, Уругвае, Боливии, США, Бразилии, Чили. Там он сформировался как квалифицированный фермер, владеющий современной техникой, свободно говорящий по-испански и по-португальски. Вместе с тем, он человек старой русской культуры, сохранивший многое из того, что было утрачено нами за последние века. В основе этой верности традициям – глубокая религиозность. Читать о жизни этих людей необычайно интересно. Очень ценно, что автор не идеализирует своих земляков-единоверцев, рассказывает о разнообразных конфликтах в этой среде, о том, как многие отступают от принципов «древлего благочестия».
Один пример. Данила Зайцев рассказывает:
Данила Зайцев практически не рассказывает о политических событиях, на фоне которых протекает его трудовая и семейная жизнь. Например, имя Пиночета встречается в тексте только в связи с тем, что автор едет по хорошему шоссе, построенному в годы правления этого президента Чили. Это в равной мере относится и к событиям в нашей стране, за исключением тех страниц, на которых Данила Зайцев повествует о своей попытке переселиться на историческую родину, в Россию. Эти страницы составляют примерно треть книги и, естественно, представляют для нас особый интерес. Тем более что речь идёт о совсем недавних временах – о 2007–2010 годах.
Тогда за рубежом велась активная кампания за возвращение соотечественников на родину. Чиновники, разъезжавшие по разным странам, сулили если не золотые горы, то всемерную помощь переселенцам. Подчёркивалось при этом, что на программу переселения государство выделило из бюджета миллиарды рублей. На практике всё оказалось совсем не так. Сначала Данила Зайцев задумал обосноваться в Сибири, в районе Минусинска, поближе к тем местам, откуда его предки ушли в своё время в Китай. Там его спихивали по чиновной лестнице всё ниже и ниже, и в конце концов бывший председатель колхоза, ставший крупным собственником, намеревался взять его скотником и платить 3100 рублей в месяц.
Лучше поначалу пошли дела в Белгородской области, где губернатор лично принял участие в судьбе переселенца. Однако чиновники искусно выхолостили программу, разработанную Зайцевым, оттеснили его от принятия решений и поставили прочный заслон между ним и губернатором. Третью попытку неугомонный переселенец предпринял опять же в Сибири, в Шушенском заповеднике, вложив в дело немалые средства, но там его просто обобрали и создали невыносимые условия для жизни. Данила Зайцев уехал обратно в Латинскую Америку, а потом ещё долго с огромными усилиями добивался выезда из России членов своей семьи. В целом программа переселения была провалена, а деньги разворованы. Автор книги, однако, не озлобился на Россию в целом, сумел понять, что вороватые и бездарные чиновники – это тот урод, без которого не обходится семья. Несмотря на свой горький опыт, Данила Терентьевич верит в светлое будущее своей исторической родины.
В России Зайцев обрёл немало верных друзей, которые и настояли на том, чтобы он написал о перипетиях своей судьбы, о жизни русских староверов за рубежом, и помогли ему в этом деле. Нельзя не отметить, что готовить к печати его рукопись было невероятно трудным делом. Ведь Данила Зайцев – человек безусловно талантливый, но, не в обиду ему будь сказано, малограмотный. Его речь сохранила многие архаические черты и обороты, непривычные, а порой и непонятные основной массе современных русских читателей. Однако его друзья и помощники блестяще справились со своей задачей. «Повесть и житие Данилы Терентьевича Зайцева» получила премию «НОС», вошла в шорт-лист премии «Ясная Поляна». Но главное, конечно, не в наградах, а в огромном массиве бесценной информации, которую мы получили.
Бурый жёлудь в кармане
Бурый жёлудь в кармане
Книжный ряд / Библиосфера / Книжный ряд
Страхов Максим
Теги: Любовь Колесник , Радио Мордор
Любовь Колесник. Радио Мордор. – М.: «Буки-веди», 2016. – 120 с.
Имя Любови Соломоновой-Колесник довольно хорошо известно на Тверской земле. В 1997 году, будучи 19-летней жительницей города Ржева, она принесла свои стихи в редакцию легендарного журнала «Русская провинция», и сразу же их высоко оценило жюри проходившего там конкурса первой поэтической книги.
Тогда Л. Соломонова стала победителем, и издательство Михаила Петрова выпустило в свет её дебютный поэтический сборник «Яблоко небес». И тут же местная критика окрестила автора «интереснейшим открытием тверской литературы». В 2004-м поэтесса выпускает вторую книгу стихов «27». Это была сочная смесь тонкой, проникновенной лирики и жёсткого, дерзкого авангарда. Далеко не все тексты, что называется, легли на душу, но многие запомнились свежестью образов и новаторским выбором тематических сюжетов, откровенной экспрессией и обилием аллегорических находок. Было ясно, что автор активно ищет свой индивидуальный поэтический голос.
И вот теперь новая книга «Радио Мордор». Здесь уже автор явно уходит от нарочитой вычурности и подчёркнутой дерзости. Куда-то исчезли её бушующие
Маме моей в больницу.
Мама, как маленькая, –
боится.
Поделиться книгой: