До горкома делегаты добрались на автобусе. Они поднялись по крыльцу и вошли в вестибюль. Здесь их остановил дежурный сержант-милиционер.

– А куда это вы, отцы? – спросил он. – Зачем? К кому?

– Позови нам самого главного, – сказал на это Остап.

Он знал, о чем ему нужно говорить и что делать. Этому его научили Крук и Чорба.

– Это кого же? – не понял милиционер.

– Первого секретаря горкома, – сказал Остап.

– Вот как! – удивленно произнес сержант милиции. – Это зачем же он вам понадобился?

– Не твое дело! – резко ответил Остап. – Ступай и позови! Мы советские граждане и имеем право видеть первого секретаря! В любой момент! Так говорит Коммунистическая партия! Или ты против Коммунистической партии и ее справедливых слов?

Этим словам Остапа также научили Крук и Чорба. Сам он, пожалуй, сказать их и не додумался бы. А может, и додумался бы. Остап был человеком умным, а кроме того, он был шахтовым художником и за свою жизнь наслушался всяких слов и речей. Но все же Крук и Чорба настойчиво и въедливо инструктировали Остапа перед его походом в райком, на это ушла почти вся ночь.

От сказанных Остапом слов сержант растерялся – он явно не ожидал их услышать. Но у него имелись инструкции, которые запрещали ему пропускать к первому секретарю горкома всякого желающего и в любое время. Для этого существовал определенный порядок. Можно даже сказать – определенный ритуал. Наверно, это было правильно, потому что иначе не было бы от посетителей отбоя и не было бы им удержу. А первый партийный секретарь – человек занятой, у него помимо общения с народом имеются и другие важные дела.

– Вы что же, записывались на прием? – растерянно спросил сержант.

– Нет, – ответил Остап. – Не записывались. Но мы желаем увидеть первого секретаря. Сейчас же, немедленно. У нас к нему важное дело.

– Какое именно? – Сержант не знал, что ему делать.

– А это тебя не касается! – сурово ответил Остап. – Или, может, ты хочешь нас отсюда выгнать? Ну так попробуй… Попробуй выгнать ветеранов войны перед самым Днем Победы!

От таких слов сержант растерялся еще больше. Действительно, гнать ветеранов накануне Дня Победы – это нехорошо. За такой поступок его по голове не погладят, это факт. Еще, чего доброго, и с работы попрут.

– Подождите тут, – сказал он. – Я сейчас…

И сержант помчался вверх по лестнице. Вскоре он вернулся, но не один, а с каким-то молодым улыбчивым человеком.

– Вот они! – расстроенным тоном произнес сержант, указывая на стариков. – Я им объясняю, а они меня не слушают… Требуют вас.

– Что ж, если требуют, то, значит, им это нужно, – по-прежнему улыбаясь, ответил молодой человек. – Ну а если нужно, то и примем. В чем же дело? Пожилых людей надо уважать. А тем более – ветеранов. Они у нас герои. Здравствуйте, отцы. Что вы хотите?

– Мы хотим видеть первого секретаря горкома, – сказал Остап.

– Ну так это я и есть, – сказал молодой человек. – Что же мы здесь стоим? Прошу ко мне в кабинет. Там и поговорим.

Конечно же, первый секретарь не знал, кто эти настойчивые просители и чего они требуют. Узнал он об этом потом, когда привел их в свой кабинет и, проявляя учтивость, рассадил по стульям.

– Я вас слушаю, – сказал он. – Что вас ко мне привело? Чем я могу помочь?

– Вот, прочитайте. – Остап протянул первому секретарю написанную от руки бумагу.

Это был перечень требований, который Остап под диктовку Крука и Чорбы писал почти всю минувшую ночь. В той бумаге говорилось следующее. Ее податели – ветераны Великой Отечественной войны. Но так уж случилось, так сложилась жизнь и обстоятельства, что они воевали не в рядах Красной армии, а в повстанческих отрядах в западноукраинских лесах. Их всегда называли бандеровцами, пособниками фашистов и врагами, но это все неправда. Никакого Бандеры они никогда не знали, пособниками фашистов, а значит, и врагами они никогда не были. Наоборот, воевали с фашистами, били их в меру своих сил и возможностей, приближая тем самым общую победу. Однако же так случилось, что в пылу борьбы и всеобщей неразберихи их приняли за врагов и за это они претерпели всяческие угнетения: тюрьмы, лагеря, ссылки, народное презрение и тому подобные несправедливости.

Но с той поры прошло немало времени, настала необходимость восстановить справедливость. С чем податели бумаги и обращаются к первому секретарю горкома. В чем должна заключаться такая справедливость? А вот в чем. Всех бывших повстанцев, незаконно именуемых пособниками фашистов и врагами, немедленно специальным распоряжением избавить от таких позорных и не соответстсвующих истине эпитетов. Это первое. Второе – считать повстанцев полноправными ветеранами войны со всеми им причитающимися льготами. Третье – закрепить все это на законодательном уровне, дабы никому больше неповадно было оскорблять повстанцев и дабы они имели право на вышеупомянутые льготы.

Засим подписываемся, но это лишь малая часть подписей, так сказать, символическая. На самом же деле под бумагой согласны подписаться многие, буквально-таки десятки тысяч непризнанных борцов с фашизмом. В случае если власть оставит эти требования без внимания, не исключены акции неповиновения. Повстанцы, хоть они и старики, умеют еще держать в руках оружие. Но, конечно, десятки тысяч непризнанных и потому обездоленных ветеранов не желают никаких протестных акций. Наоборот, они надеются, что советская власть по справедливости расценит их требования и удовлетворит их в полной мере.

Вот такая это была бумага. Прочитав ее, первый секретарь с недоумением уставился на стену напротив. Затем по очереди оглядел всех своих одиннадцать посетителей, будто не веря, что они и впрямь присутствуют сейчас в его кабинете. Затем он растерянно почесал голову, после чего еще раз прочел всю бумагу от первой до последней буквы.

Никогда ему еще не доводилось читать такую бумагу! Он даже вообразить не мог, что бумага с таким содержанием может существовать на свете! Ну и ну! Да что же это такое творится? Да как же это так? Неужели те люди, которые сидят сейчас перед ним, и впрямь считают написанное ими письмо чем-то серьезным и так же серьезно рассчитывают на то, что он, первый секретарь Углеградского горкома, даст ему ход? Притом какой ход он может ему дать, даже если бы он того и захотел? В какие такие инстанции он может направить такую бумагу? А ведь и отмахнуться он нее нельзя, потому что внизу бумаги ясно написано: так, мол, и так, в случае невнимания со стороны властей не исключены акции неповиновения. А что, если они, эти самые акции, и впрямь могут состояться? Да еще накануне Дня Победы? Это в Углеграде-то, где он первый секретарь горкома, то есть, как ни крути, первое лицо в городе? Да и вообще – почему именно в Углеграде случилась вся эта негаданная беда? Или, может, точно такая же беда происходит сейчас и в соседних городах? Да, но если это так, то тут напрашивается просто-таки бездна всяких вопросов, на которые никакой первый секретарь не даст ответа хотя бы потому, что такие вопросы далеко выходят за рамки компетенции первого секретаря. Но что же делать? Вот именно – что же делать?..

Все эти мысли вихрем пронеслись в голове застигнутого врасплох первого секретаря. Громадным усилием воли он взял себя в руки и еще раз оглядел всех своих посетителей. На первый взгляд, обычные пожилые люди. Нет ни в их глазах, ни на их лицах никакой свирепости и враждебности. Люди как люди, какие обычно встречаются в городе на каждом шагу. И между тем они враги.

Да, враги. Причем не бывшие, а настоящие, сиюминутные. За свои бывшие преступления они рассчитались сполна, да и не о них сейчас речь, о бывших преступлениях! Речь сейчас о той бумаге, которая лежит на столе. То, что написано в ней, и преступно. И ему, первому секретарю Углеградского горкома партии, приходится сейчас, хочет он того или не хочет, противостоять этим преступным действиям стариков.

Конечно, в оголтелую атаку тут кидаться нельзя. То есть нельзя гнать этих людей из кабинета – это может повлечь самые непредсказуемые, а потому и нежелательные последствия. Тут надо действовать гораздо тоньше…

– Вы же понимаете, – секретарь улыбнулся и почувствовал, что улыбка получилась натянутой, скособоченной и потому неискренней, хотя и поделать с этим он ничего не мог, – что сразу дать ответ на ваши требования я не могу. Это не в моей компетенции. Иначе говоря, у меня нет на это полномочий. Решаю такие вопросы не я, они решаются наверху. Но я сегодня же передам ваши требования куда следует. Прошу меня понять…

– Это мы понимаем, – ответил Остап. И сразу же сказал то, что от него требовали сказать Крук и Чорба минувшей ночью. – Но мы хотим принять участие в праздновании Дня Победы в городе. Как настоящие ветераны, а не какие-то лишенцы. И мы требуем, чтобы вы нам это позволили. На это вашей власти хватит, не так ли? Нас в городе много, сами знаете. И мы готовы к празднованию. Решение за вами. Ну так как же?

Это был тонкий, психологически выверенный вопрос. Такой вопрос кого хочешь может свалить с ног, и первый секретарь не был здесь исключением. В самом деле: не разрешишь – в городе, чего доброго, может случиться бунт. Ведь и в самом деле бывших бандеровцев в городе немало. А ведь есть еще и им подобные! Например, бывшие власовцы. Кроме того, бывшие полицаи. А что поделаешь? Уж такой тут образовался контингент, так распорядилась история или, может, судьба – поди сейчас разберись, что здесь первично, а что вторично! И что будет, если и бывшие власовцы вместе с бывшими полицаями также присоединятся к бывшим бандеровцам? А может, у них уже все договорено? Разве нельзя ничего такого допустить? Еще как можно – вот ведь какое получается дело!

Но и разрешить ничего такого первый секретарь тоже не мог. Просто-таки ни под каким видом! Ничего подобного ему не позволили бы ни законы, ни собственная совесть. И как же тут быть?

– Мне надо подумать, – сказал секретарь. – Вы же понимаете: ситуация не совсем обычная…

– Хорошо, – сказал Остап, поднимаясь. – Думайте. А завтра мы придем за ответом.

– Лучше послезавтра, – ответил секретарь и почувствовал, как неубедительно и, может, даже просяще прозвучали эти слова.

– Завтра! – отчеканил Остап.

И все одиннадцать посетителей вышли из секретарского кабинета. А секретарь, обхватив голову руками, остался сидеть за столом, тупо глядя в бумагу с невероятными, невозможными требованиями…

– Ну и что? – встретил Остапа Крук. – Цел? Все целы?

– Целы, – нехотя ответил Остап. – Все сделано в лучшем виде. Так, как вы меня научили. Теперь-то, думаю, вы наконец уберетесь из моего дома?

– Неужто мы тебе так надоели? – усмехнулся Чорба, присутствовавший при разговоре. – Все-таки земляки. Родственники, так сказать. Что же ты так неласков с земляками и родственниками? К тому же благодаря нам ты стал богаче. Равно как и твой сын. Так что потерпи. Из твоего дома мы уберемся тогда, когда придет время. Когда это будет нужно нам, а не тебе.

Остап на это ничего не сказал, он даже не посмотрел ни на Чорбу, ни на Крука. Он понимал, что все так и есть. Эти Крук и Чорба, или как там их звать на самом деле, крепко взяли его в свои руки. Так крепко, что, пожалуй, и не вывернешься.

Впрочем, поход в горком не был особенной бедой – это Остап также понимал. Настоящая беда грозила с другой стороны. Спрашивается, для чего Круку и Чорбе понадобилось знать о шахтном вентиляторе? Они говорят – из любопытства. Но ведь сами Крук и Чорба даже не пошли к вентилятору, а отправили туда двух своих молодчиков – Михайла и Василя. Какое же это любопытство? Здесь что-то другое. Что-то непонятное. Ну а если непонятное, то и страшное.

Спросить обо всем у них самих – у Крука и Чорбы? Спросить-то можно, да ведь не скажут. А то, чего доброго, заподозрят еще в излишнем любопытстве. И что будет тогда? А тогда может случиться все что угодно. Похоже, страшные это люди – Крук и Чорба. Да и оба молодчика – Василь и Михайло – тоже.

Вот ведь какой получается безрадостный расклад. Деньги – это, конечно, хорошо. Но как бы они не вышли Остапу боком. Ему самому, а заодно и всему его семейству…

Остап еще раз искоса глянул на Крука и Чорбу. Те перехватили его взгляд и оба разом усмехнулись одинаковыми усмешками. И впервые за все время знакомства с Круком и Чорбой Остапу стало страшно.

– Кстати, не забудь, – напомнил Крук Остапу. – Завтра тебе нужно еще раз сходить в горком за ответом. Пойдешь один, без твоих старичков. Они нам больше не нужны.

Глава 7

В растерянности первый секретарь горкома пребывал недолго. Он понимал, что надо действовать. И чем быстрее он начнет действовать, тем лучше. Всем будет лучше: и ему самому, и горожанам, и, возможно, всей стране в целом. Да, именно так – всей стране! Потому что вот оно, письмо. С неслыханными требованиями. Но требования – это была еще только половина беды. Причем, по мнению секретаря, даже не самая главная половина. Не самая важная и не самая страшная. Самое важное и страшное угадывалось между строк, это первый секретарь прекрасно понимал. Не понимал он лишь того, что именно таилось между этих проклятых строк.

Секретарь вздохнул и потер виски пальцами. А потом позвонил начальнику местного отдела КГБ Голубеву Ивану Кирилловичу.

– А, Сергей Сергеевич! – приветствовал первого секретаря Голубев. – Рад слышать. У тебя ко мне какое-то дело?

Голубев Иван Кириллович, несмотря на серьезную и ответственную должность и предпенсионный возраст, слыл человеком простецким и душевным.

– Беда у меня приключилась, – вздохнул Сергей Сергеевич. – Настоящая беда. Прямо-таки нежданная и негаданная. Можно даже сказать, нестандартная. Оттого и звоню.

– Эге! – удивился Голубев. – Беда… А что такое?

– По телефону не расскажешь, – вздохнул первый секретарь. – На эту беду надо посмотреть собственными глазами.

– Да что случилось?

– Бросай все дела и приезжай ко мне. Срочно. Ты же понимаешь: понапрасну я бы тебя не вызвал.

Несмотря на разницу в возрасте, первый секретарь обращался к начальнику горотдела КГБ на «ты», и против этого Голубев по простоте своей натуры ничуть не возражал. Больше того, он и сам обращался к секретарю точно таким же образом.

– Жди, – коротко бросил начальник отдела КГБ и положил трубку.

Через полчаса Голубев был уже у первого секретаря.

– Ну, и что? – спросил он, переступив порог.

– Вот, читай. – Секретарь протянул ему письмо.

– И что это такое?

– А ты прочитай. – Секретарь усмехнулся кривой усмешкой. – Кажется, это как раз по твоей части. Ну и по моей тоже – куда деваться от правды?

Голубев внимательно взглянул на секретаря и принялся читать письмо.

– Что за дьявол! – в недоумении воскликнул он, прочитав первые строки. – Это что же, такая шутка? Или как?

– Конечно, шутка, – безрадостно ответил секретарь. – Для того я тебя и вызвал – чтобы пошутить. Читай дальше, там будет еще смешнее.

Больше Голубев не задавал никаких вопросов и не высказывал недоумения до тех пор, пока не прочитал письмо до конца. Затем уставился на первого секретаря внимательным, немигающим взглядом.

– Ну и что это такое?

– Сам видишь, письмо, – пожал плечами секретарь. – С четкими и ясными требованиями.

– И откуда у тебя эта радость?

– Принесли сегодня утром, – ответил Сергей Сергеевич.

– Кто?

– Делегация из одиннадцати человек. Все как есть старички с милыми лицами и добрыми глазами. Такими добрыми и милыми, что мне захотелось всех их обнять – пока не прочитал это письмо.

– Кто возглавлял делегацию?

– Не знаю.

– Ну кто-то же вел с тобой какие-то переговоры? Или эти милые старички галдели наперебой?

– Они большей частью молчали. Говорил лишь один…

– Вот я о нем и спрашиваю.

– Я его не знаю. Кажется, где-то и когда-то мы с ним встречались, но… Где-то и когда-то я встречался со многими – такая у меня работа.

– Ладно… – пробурчал Голубев. – Уж что-что, а это дело мы сейчас разъясним…

И он опять стал читать письмо. Не все, впрочем, целиком, а лишь ту его часть, где стояли подписи.

– Ага! – сказал Голубев. – Так-так… На первом месте значится некто Остап Луцик. Обычно тот, кто стоит на первом месте, тот и заводила. Тот, значит, и главный… Хм… Остап Луцик… Так-так… А вот мы сейчас выясним, что это за персона! Позволь-ка мне воспользоваться твоим телефончиком!

Голубев куда-то позвонил и что-то кому-то коротко приказал.

– А вот сейчас мы все узнаем! – повторил он.

Через четыре минуты телефон зазвонил, и Голубев снял трубку.

– Ага! – сказал он, выслушав в трубке чьи-то слова. – Ну, я так и знал. Все, благодарю. Будь на связи, потому что у нас, похоже, заворачиваются дюже интересные дела… Значит, так. – Голубев повернулся к секретарю. – Остап Луцик. Бандитствовал на Западной Украине, был пойман, осужден, сидел где-то поблизости, после отсидки остался в Углеграде. Работает на шахте художником-оформителем. Сейчас – пенсионер, но по-прежнему продолжает работать. Самородок-умелец, короче говоря, потому что, понятное дело, ни в каких академиях он не обучался. Обо всех прочих делегатах, сам понимаешь, я выяснить не успел. Но думаю, что и они в этом письме никак не соврали. То есть и они сами такие же фрукты, как и этот Остап Луцик. Вот такая, стало быть, получается ситуация…

Голубев умолк и принялся о чем-то напряженно думать.

– Кроме письма они кое-что сказали мне и устно. – Секретарь решился наконец потревожить Голубева.

– Вот как? – Голубев, расхаживающий по кабинету, остановился. – И что же именно?

– Потребовали, чтобы я им позволил участвовать в праздновании Дня Победы, – усмехнулся Сергей Сергеевич. – В качестве полноправных воинов-ветеранов. Наряду с бывшими красноармейцами и партизанами. Дали мне день на размышление. Сказали, что завтра придут за ответом. Если же я им ничего такого не позволю, угрожают акциями неповиновения. Говорят, что их руки не разучились еще держать оружие.

– Даже так? – прищурился Голубев. – Угу… Что ж, это кое-что объясняет… Кое-какие моменты теперь мне понятны…

– Тебе, может, и понятны, а вот мне – ни чуточки, – поморщился секретарь. – Так что объяснил бы… Конечно, если это не государственная тайна. Но и кое-какие государственные тайны я, как первый секретарь, также имею право знать.

– Да какие там государственные тайны! – Голубев в расстройстве чувств махнул рукой. – Никаких тайн! Хотя, конечно, смотря с какой стороны ко всей этой бодяге подходить… А бодяга, между прочим, заварилась знатная…

Голубев взял стул и уселся на нем верхом.

– Вот смотри, что у нас получается! – сказал он. – Живут, значит, в нашем городе старички-разбойнички. Бывшие разбойнички, если называть вещи исключительно своими именами. Живут, значит, и не тужат. И никак себя не проявляют. И вдруг – нате вам! Делегация с письмом, а в письме – требования! И притом – какие требования! Свет еще не слыхивал о таких требованиях! Причем эти самые старички распрекрасно должны понимать, что ничего из их требований выполнено быть не может. Ведь не может же?

– Разумеется, – подтвердил Сергей Сергеевич.