– Так ли уж и все? – Василь взъерошил на голове волосы. – Неужто не осталось тех, кто со старыми подковами? Что-то я в этом сомневаюсь. Особенно глядя на нашего хозяина. Да и на его сынка тоже. Этот просто-таки родился со старыми подковами!

– Позубоскалили, и хватит! – сказал Крук. – Теперь поговорим серьезно. Подведем некоторые итоги. – Он помолчал, оглядел каждого из трех своих подчиненных и продолжил: – Что у нас на данный момент? А вот что. Наш хозяин вместе со стариками согласился на акцию. Акция должна состояться через пять дней. То есть пятого мая. Понятно, что городское, а равно и все прочее начальство – после таких-то небывалых событий – будет приходить в себя, совещаться с верхами и друг с другом. В этой стране любят совещаться… Чем больше всяких совещаний, тем больше шума. Что-нибудь да просочится и в народные низы, без этого никак. Следовательно, шуму станет еще больше. Что нам и нужно.

Крук опять умолк, прошелся по тесной комнатенке, подошел к двери, приник к ней ухом – не подслушивает ли кто-нибудь – и заговорил вновь:

– А пока шум да гам, мы тем временем дадим знать кому надо, – Крук сделал неопределенный жест рукой, – и слухи о событиях в славном трудовом городе Углеграде с помощью радио разнесутся по всему белу свету. Это накануне-то их праздника! Ну а затем наступит и девятое мая. Всенародный праздник! Но он наступит утром, а перед этим будет, так сказать, ночь накануне праздника. И вот в эту-то ночь вы, – он посмотрел на Василя и Михайлу, – заткнете шахтный вентилятор. А другие наши ребята в эту же ночь постреляют из автоматов. Не в кого-то конкретно, а просто так, чтобы шуму стало еще больше. А может, еще и взорвут пару гранат где-нибудь на центральной городской площади. Наведем ночного переполоха! Какой уж тут праздник днем, после таких-то ночных событий! Не до плясок им будет и не до песен.

– И свяжут они весь наш ночной концерт с недавним демаршем милых старичков под предводительством нашего родственничка Остапа Луцика. – Чорба не удержался от торжествующей ухмылки. – Быть того не может, чтобы не связали! Поскольку события последуют одно за другим. И означать они будут, что отвергнутые старички крепко обиделись на советскую власть, достали из тайных схронов припрятанное оружие и… Заодно вывели из строя и вентилятор. Погибнут ли при этом люди под землей или нет, это уже не так и важно. Хотя, конечно, было бы лучше, если бы погибли. Потому что так будет еще больше шуму…

– А ведь это не просто шум, это политика, – продолжил Крук. – Шутка ли! Престарелые народные повстанцы затребовали от советской власти элементарных прав, советская власть им в этом отказала, старички разобиделись и устроили акцию неповиновения. Так сказать, вспомнили, кем они когда-то были и против кого боролись. Вот так оплеуха советской власти! Ведь это же едва ли не гражданская война! И это будет означать, что рано советская власть уверила себя в своей победе. Какая уж тут победа, когда против нее восстали те, кто за нее боролся? Словом, большая политика!

– Все так и есть, – сказал Чорба. – Точнее говоря, все так и будет. Вот только похватают наших старичков, упекут их в кутузку.

– Нам-то какое дело до старичков? – пожал плечами Крук. – Нам главное – сделать дело. А вообще-то, не упекут. Или ты забыл, о чем нам говорили, когда отправляли нас в эти благословенные края? Ну так я напомню. Упечь старичков за их требования для советской власти означало бы признать, что в стране существует политическая борьба. А какая может быть политическая борьба в государстве, где окончательно и бесповоротно победил социализм? Если политические противостояния, то, значит, ни о какой окончательной победе говорить не приходится. Неужто Советы на такое пойдут? Нет, не пойдут. Значит, и старичков никуда не упекут. А просто пожурят их и отправят по домам. И самих старичков, и нашего родственничка Остапа в том числе. Ну, так ты вспомнил те слова, которые нам говорили перед отправкой? У нашего начальства, – Крук указал рукой куда-то вдаль, – светлые головы. Оно все предусмотрело.

На это Чорба ничего не сказал, лишь усмехнулся, а затем спросил совсем о другом:

– Кстати, когда у нас встреча с нашими людьми, которые обосновались на заимке?

– Сегодня ночью, – ответил Крук. – Встречусь, расскажу им о последних новостях, скажу, чтобы были готовы…

– Ненадежное это место – таежная заимка, – поморщился Чорба. – А вдруг туда явятся люди? Скажем, кто-нибудь из местных? И увидят там посторонних? И что тогда?

– Сейчас разгар весны, – сказал на это Крук. – В тайге еще не растаял снег. Непролазная грязь, половодье… Никто по такой погоде вглубь тайги не сунется. Разве что прогуляются по опушке. Не веришь, так можешь спросить у нашего хозяина. Он подтвердит.

– Ну так наши сейчас в тайге, невзирая на грязь и половодье, – возразил Чорба.

– Им не привыкать, – усмехнулся Крук. – Они люди тренированные и выносливые, им приходилось выживать и не в таких условиях. Они спецназовцы.

– До пятого мая еще несколько дней, – сказал Василь. – И что нам делать?

– Гостевать, – сказал Крук. – Мы же прибыли в гости, не так ли? И ты, кажется, мой сын. В общем, гостим. Показываем, как мы рады встрече со стариком Остапом Луциком. А он будет показывать, как рад нам. Заодно можете отпраздновать еще одну великую советскую дату – первое мая. Аккурат завтра она и наступит, эта дата… Никогда не доводилось ее праздновать?

– Нет. – Василь даже растерялся от такого вопроса.

– Ну так поучаствуй, – сказал Крук. – Изобрази светлую социалистическую радость. Говорят, по-своему это даже интересно. А тебе еще и поучительно. Наберись опыта. Может быть, когда-нибудь он тебе и пригодится.

– Это для чего же? – не понял Василь.

– Для дальнейшей борьбы с Советами, – ответил Крук. – Для чего же еще?

…А в это самое время Степан разговаривал с отцом.

– Ну что, заплатили тебе? – спросил Остап у сына.

– Заплатили, – нехотя ответил Степан.

– И много?

– Могли бы и больше…

– Ну, сколько ни есть, а все наши. Давай-ка их мне, денежки-то.

– Это зачем? – недобро глянул Степан на отца.

– Ну как зачем? Я их спрячу. Пускай они полежат до поры до времени. Целее будут. Да и так безопаснее. Не те это деньги, чтобы ими светить. А там будет видно…

– Не дам! – решительно произнес Степан.

– Это как так? – Остап одновременно и удивился, и опешил от такого ответа.

– Это мои деньги! – все так же решительно произнес Степан. – Это я их заработал!

– Да кто же в том сомневается? – Остап быстро пришел в себя и решил сменить тактику. – Конечно ты. Конечно, это твои деньги. Но все равно лучше их сохранить в надежном месте. А то мало ли? Вдруг по молодости лет ты начнешь ими хвастать? Начнутся разговоры и пересуды, а где пересуды, там и всякие подозрения. А для чего нам подозрения? Мы и без того люди меченые. Так пускай до поры до времени они полежат в надежном месте, денежки-то. Уж я найду для них надежное место! Ну, так отдай их мне!

И Остап протянул к сыну руку.

– Я их сам спрячу, – сказал Степан. – И ничуть не хуже, чем ты. Это мои деньги. А у тебя – свои. Они ведь тебе тоже заплатили, твои гости?

– Не твое это дело! – насупился Остап.

– Ну и не твое – касательно моих денег! – отрезал Степан.

– Ну ладно, ладно! – Остап пошел на попятную. – Не мое так не мое… Это я так. Это просто такой между нами разговор. Неужто мы станем ссориться из-за денег?

Остап прожил жизнь, он был по-своему мудрым человеком, и он понимал, что и впрямь ссоры в доме сейчас ни к чему. Не то было сейчас время, чтобы ссориться. Вот когда из дома уберутся гости, тогда Остап, конечно, вернется к разговору о сыновних деньгах. Обязательно вернется. Потому что он, Остап, прав: не те это деньги, чтобы показывать их кому бы то ни было. Это такие деньги, которые должны храниться в потаенном месте и дожидаться своего часа.

И все же злая кошка царапала сейчас душу Остапа. Вот ведь – разругался он сейчас с младшим сыном, которому до этого всецело доверял и на которого возлагал свои стариковские надежды. Разругался из-за денег, а это самая нехорошая, самая страшная и губительная причина. Деньги разделяют людей, деньги делают людей врагами, и не важно, кем эти люди приходятся друг другу. Пускай даже отцом и сыном – без разницы. И вот, похоже, сегодня деньги разделили Остапа и его младшего сына Степана. На которого он возлагал свои стариковские надежды…

Глава 6

Участковым в поселке Каменка и в том его углу, который неофициально именовался Бандеровским поселком, был младший лейтенант милиции Саня Киняйкин. Именно Саня, а не Александр – так его все и называли, даже его собственное начальство. Да и как еще называть двадцатидвухлетнего парня, работавшего в милиции чуть больше года? Кроме того, Саней участкового называли за легкость характера, добродушный вид и какое-то особенное, обычно милиционерам не присущее отношение к людям. Просто-таки разудалый деревенский гармонист, а не участковый инспектор!

Впервые Саня Киняйкин услышал о таинственных гостях, прибывших к Остапу Луцику, в поселковом магазине. Участковый частенько заходил в этот магазин, но не для покупок, а чтобы пообщаться с народом и послушать всякие поселковые новости. Саня как-никак был участковым и потому обязан был держаться в фарватере всех поселковых пересудов и слухов. А вдруг в этих пересудах проскользнет что-нибудь этакое, что Саню заинтересует как представителя власти?

Поселковый магазин, надо сказать, являлся в Каменке своего рода клубом, стихийной митинговой площадкой, агитационным пунктом – словом, местом, где так или иначе собиралось все поселковое население. В этом присутствовал свой резон, так как иных мест широкого общественного пользования в поселке не было: ни школы, ни дома культуры, ни стадиона – и ничего похожего на них. Все это предполагалось лишь в отдаленных проектах, а пока – был поселковый магазин, носивший название «Ягодка».

Именно в «Ягодке» Саня Киняйкин и услышал о гостях, прибывших к Остапу Луцику. Разговаривали поселковые тетки, знавшие, как оно обычно и бывает, все поселковые новости: какой парень с какой девкой гуляет по вечерам, с какими намерениями они гуляют, какая жена с каким мужем вчера поругалась и из-за чего именно поругалась, у кого отелилась корова, а у кого хорек ночью передушил всех кур, какая ожидается погода, скоро ли спадет талая вода и просохнут дороги, кто вчера в поселке гнал самогон и кто будет гнать его завтра – да мало ли найдется тем для серьезных, обстоятельных разговоров? В числе прочего подробно говорилось и о новых людях, появившихся в поселке: кто они такие, к кому приехали, для чего приехали…

– А вы слышали? – говорила одна тетка всем другим теткам. – К Остапу Луцику вчера явились гости!

– Это к какому Остапу? – спрашивала другая тетка. – К бандеровцу, что ли?

– К нему! Другого-то Остапа Луцика в поселке не водится!

– Да что ты такое говоришь? Это к нему-то? Да он и на порог-то никого не пускает! Даже «здравствуйте» никому не скажет! Зверь зверем! А тут – гости… Не может такого быть!

– Точно – гости! Приехали! Целых четыре человека! Двое, значит, постарше, вроде как ровесники Остапа, а еще двое – совсем молодые.

– Ну да? И кто такие?

– Говорят, что родственники. То ли самого Остапа, то ли его жены. Она-то, Оксана, тоже ведь из тех краев. С Украины. Вот, значит, приехали… А Остап-то на радости закатил гулянку, пригласил на нее соседей! До самой ночи сидели и пели песни! Да не наши песни, не здешние, а другие, украинские. Хорошие такие песни…

– Так ты говоришь, позвал соседей? Ну надо же! Это Остап-то! Да у него никаких гостей отродясь не бывало! И сам он ни к кому в гости не ходит! Ну просто чудо неслыханное!

– Позвал, позвал! Целых десять человек, а то, может, и больше!

– А кого позвал-то?

– Да кого? Понятно кого. Таких же, как он сам. То есть бандеровцев. Стариков… И притом – сплошь мужиков, а вот их жен, у кого они есть, не позвал. И почему оно так – не знаю… Уж если звать, так всех. А тут – одни старики. Непонятно…

– Ну а что ты, кума, хочешь? Такой уж у них обычай, бандеровский. За столом – одни мужчины. А женщины где-нибудь в закутке сидят. Прямо как какие-нибудь цыгане! У них, у цыган, тоже так.

– Да ты-то откуда знаешь про обычаи?

– А знаю! Видела! И слышала! Рассказывали добрые люди!..

– А главное-то – гуляли эти гости сегодня по поселку и по окрестностям! Сама видела. Водил их младший сын Степан. Все рассказывал и показывал. Прямо как на экскурсии.

– Да что у нас показывать и о чем рассказывать? Какие такие у нас тут красоты?

– Ну, что есть, то и показывал. Им, должно быть, все интересно. У них там, на Украине, ничего такого и нет. Ни терриконов, ни копров… Ничего такого, говорю, там не увидишь.

– Это так. На свежий-то глаз и террикон красотой покажется.

И так далее, и так далее. Пересудам не было конца, и не было никакой подоплеки в этих пересудах, и не было в них никакой зависти, никаких подозрений, никакой злости. Даже слово «бандеровец» поселковые тетки произносили без всякой двусмысленности, а просто – как сказалось, так и сказалось. Не помнит русский человек зла, не держится долго зло в его душе.

Саня Киняйкин присутствовал при этом разговоре и все слышал. Слышать-то он слышал, но не придал этому разговору особого значения, не задумался и не насторожился. А надо бы, вот ведь какое дело! Потому что много чего интересного и непонятного было в теткиных пересудах об Остапе Луцике и его неожиданных гостях.

В самом деле. Никто не помнит, чтобы к Остапу Луцику приезжали какие-то гости, а ведь жил он в поселке многие годы. А тут – взяли и приехали, целых четыре человека! Откуда они взялись, эти гости? Зачем приехали? Говорят, что родственники. Может, и так. Никому не возбраняется приезжать в гости и принимать гостей. И ничем Остап Луцик не отличается от прочих жителей поселка. Да, у него нехорошее, темное прошлое, и Саня, конечно, это знал. Ну так и что же с того? Гражданин Луцик за это свое прошлое расплатился сполна. И теперь он такой же человек, такой же житель поселка Каменка, как и все прочие. С теми же самыми правами.

Так что – пускай себе приезжают те гости, пускай сидят за столом хоть до самого утра, пускай поют свои песни, тем более что эти песни, как говорят, очень даже замечательные. Лишь бы не творили каких-нибудь безобразий. А они, вроде, и не творили, иначе бы Саня об этом знал. И конечно, пускай гуляют по поселку и его окрестностях. Да, конечно, особых красот ни сама Каменка, ни ее окрестности не представляют, ну да чем богаты. В самом деле, отчего бы не полюбоваться на тот же террикон? Или не послушать, как дышит шахтный вентилятор? Все это, знаете ли, вполне можно принять за красоту, особенно если все это видишь и слушаешь в первый раз.

Не было ничего удивительного и в том, что в гости к себе Остап Луцик пригласил исключительно мужчин. Дело хозяйское – кого хочу, того и приглашаю. Тем более что за столом, наверно, пили водку, а какой интерес пить водку с женщинами? Скучное это и унылое занятие. В мужском кругу с такими-то делами не в пример веселее.

Так рассуждал участковый Саня Киняйкин. И рассудив, он тотчас же позабыл и об Остапе Луцике, и о его гостях. Он не задумался над некоторыми странностями этого заурядного, в общем-то, случая и не насторожился. Ну а если не задумался и не насторожился, то и не предпринял никаких мер, чтобы навести хоть какие-то справки о гостях Остапа Луцика. Для всего этого у него не хватило ни житейского, ни милицейского опыта.

А вот если бы он заинтересовался бы теми гостями, проверил бы их личности, расспросил бы, кто, куда и откуда, то, может быть, все дальнейшие события пошли бы каким-нибудь другим чередом. Или, может статься, никаких событий не было бы и вовсе.

Но все случилось так, как случилось…

* * *

Первого мая гости Остапа Луцика пошли на городскую праздничную демонстрацию – все вчетвером. Правда, Стась Чорба поначалу брезгливо морщился и возражал – для чего, мол, это нужно.

– Может, ты там еще и радостную речь произнесешь с высокой трибуны? – спросил он, иронично глядя на Крука.

– Может, и произнесу, – спокойно ответил Крук. – Почему бы и не произнести – для пользы дела?

– Это, значит, чтобы нас никто ни в чем не заподозрил и все считали за своих? – хмыкнул Чорба.

– Именно для этого, – ответил Крук.

– Ну, тогда тебе нужно составить какие-нибудь тезисы или, я не знаю, конспекты будущей речи, – ехидно посоветовал Чорба. – А то вдруг собьешься с правильного политического курса? Вдруг ляпнешь что-нибудь не то? И все, и тогда мы погорим.

– Обойдусь без тезисов, – сказал Крук. – А вообще – это приказ. Всем завтра быть на праздничной демонстрации. Для пользы дела. Понятно вам?

– С этого бы и начинал, – проворчал Чорба.

И Остап, и оба его сына, и дочь также отправились на демонстрацию. Такова была традиция – всем участвовать в торжестве. Остап, может, и не пошел бы, но Крук его уговорил.

– Надо! – сказал он. – Для нашего дела. А то ведь если не пойдешь, на тебя станут коситься.

– На меня и без того косятся, – проворчал Остап.

– Ну так вдобавок станут коситься и на твоих гостей. На нас. А нам лишнее внимание ни к чему. А тем более – недоверие. Да и вообще у вас там, говорят, в этот день весело. Ведь весело же?

– Ага, весело. – Остап сплюнул. – Прямо ноги сами идут в пляс!

– Вот и попляши, – сказал Крук.

Причем сказал он это без всякой усмешки, а наоборот, жестко и требовательно. Остап глянул на него долгим взглядом, но в ответ не сказал ничего.

* * *

Вплоть до пятого мая ничего примечательного не произошло. Крук, Чорба, Василь и Михайло все так же гостили у Остапа. Соседи, которые вначале с удивлением посматривали на гостей, привыкли к ним и почти не обращали на них внимания. Гостят, и ладно – кому какое дело? Это дело самого Остапа Луцика, а ему никто не указ. Тем более что гости вели себя чинно и почти незаметно, не шумели и не безобразничали, да и с соседями в разговоры тоже не вступали. Но это, опять же, дело Остапа. Недаром говорят, что каков хозяин, таковы и его гости.

Утром пятого мая у Остапа собрались люди. Это были те самые старики, которых приглашал к себе Остап, когда к нему прибыли гости. Пришли, правда, не все, а лишь десять человек из двенадцати.

– А где Иван и Петро? – спросил Остап. – Сказано же было: прийти всем. Где их носит?

– А они не придут, – ответил кто-то из стариков.

– Это как так? – Остап поднял голову. – Почему?

– Не придут – и все. Сказали, что не хотят. Сказали, что боятся. И не верят, будто чего-нибудь можно добиться. Доносить, сказали, не станут, но и не пойдут.

– Ну, их дело, – проворчал Остап.

Он достал из кармана пачку денег и отсчитал каждому из стариков по сто рублей. По советским меркам деньги были немалые, в итоге получилась целая тысяча, и очень не хотелось Остапу расставаться с этой тысячей! Но он понимал, что иначе старики, пожалуй, никуда и не пойдут. А не пойдут – так Остапу, чего доброго, придется возвращать Круку и все остальные деньги, которые он от него получил.

– Ну, пошли, что ли, – скривился Остап.

Он тоже не верил, что у него со стариками что-нибудь получится, он не видел во всем этом походе никакого смысла и по большому счету не понимал, для чего Крук все это действо затеял. Но уж если ему за то заплатили немалые деньги, то, значит, их нужно было отрабатывать. Боялся ли он того, что может случиться с ним и со стариками? Нет, не боялся. Остап был человеком умным и понимал, что вряд ли власти решатся на какие-то суровые действия. Тем более накануне Дня Победы. Самое вероятное, что над ними посмеются, над их жалкой демонстрацией и нелепыми требованиями, и вытолкают взашей из казенного помещения – партийного горкома. И конечно, затем, сразу же после праздников, Остапа уволят с его работы. Непременно уволят, ведь художник работает и на идеологическом фронте! Как же можно напомнившего о себе бандеровца оставлять на такой работе? Ну и пускай увольняют. Остап за эту работу не держится. У него теперь есть деньги. И вообще, скоро он уедет из этого города. Навсегда уедет.

– Пошли, что ли, – повторил Остап.

И они пошли. Соседи и прохожие с удивлением смотрели на эту процессию, но никто не задал никаких вопросов. Если люди куда-то идут, значит, это им надо. Хотят, так сами скажут, куда и зачем они идут. А может, и не скажут. Ведь кто идет-то? Сплошь старики-бандеровцы! У них хоть спрашивай, хоть не спрашивай – все равно не скажут. Малообщительные они люди, живут в своем мире, ну и пускай себе живут. У них своя жизнь, у нас – своя.