Рыцарь пяти королей. История Уильяма Маршала, прославленного героя Средневековья

Мог ли Маршал быть виновным в этих преступлениях? Обвинения в горделивой надменности и тщеславии представляются более чем вероятными, хотя изначальные намерения Уильяма едва ли были подлыми. Маршал был не единственным рыцарем-баннеретом в свите Генриха, но теперь он стал одной из именитых «достопримечательностей» турниров и, судя по всему, искренне наслаждался известностью и славой. Его взлет на вершину был очень быстрым, и, вероятно, многие считали его выскочкой, желающим во что бы то ни стало выйти из тени своего господина – молодого короля.

Уильям жил в аристократическом обществе, где высоко ценили рыцарскую культуру и благородные идеалы. В этом мире всегда существовало естественное напряжение между господином или королем и его рыцарем. У каждого были свои достоинства. Молодого короля почитали за щедрость, Маршала – за доблесть. Но какое качество можно считать приоритетным? Если рыцарь в действительности является лучшим воином, чем его господин, делает ли это его более достойным похвалы? Этот вопрос относился не только к Уильяму Маршалу и Генриху Молодому. Он стал одной из острейших социальных дилемм дня и неоднократно обсуждался в рыцарских «романах» – популярной художественной литературе конца XII века. Эти эпические истории о рыцарских подвигах и придворных интригах, часто происходивших в мире короля Артура, развились на основе более ранних chanson de geste и быстро захватили всю Европу. Неудивительно, что вымышленные сюжеты и характеры нередко отражали действительные реалии дня. Так, например, одним из центральных аспектов взаимоотношений Артура и Ланселота был вопрос превосходства. Обвинение в том, что Уильям конкурирует со своим господином и ведет себя с неуместной надменностью, является вполне понятным, учитывая вечное состязание между рыцарями за славу. На самом деле, вероятно, узы дружбы между Генрихом и Уильямом Маршалом были очень сильны, иначе разрыв наступил бы раньше.

А как насчет незаконной связи Маршала с королевой? Возможно ли, чтобы Уильям пошел на такое подлое предательство? К этой связи его могла склонить любовь или обычная похоть. А Маргариту вполне могла привлечь известность Маршала. В конце концов, в литературе нередко напряженность между героями вроде Артура и Ланселота завершалась адюльтером. Причем характерно, что Гвиневра предпочла своему супругу знаменитого рыцаря. Аналогичный сюжет присутствует в большом количестве романтических историй, уже популярных в этот период. Сексуальное желание может влиять на поведение человека – в Средние века это хорошо понимали. Средневековая церковь всячески стремилась «продвинуть» святость целибата и предупреждала, что секс вне супружеской постели – смертный грех. Даже в браке половое сношение считалось постыдным актом. Оно разрешалось только ради продолжения рода, а вовсе не для получения удовольствия. Оно категорически запрещалось в дни церковных праздников и постов, а их в году было более двухсот.

Несмотря на все сказанное, многие мужчины и женщины XII века имели удивительно откровенный и естественный подход к сексу. Регулярные занятия любовью считались необходимыми для хорошего здоровья, да и достижение сексуального удовольствия было важным. Тогда многие считали, что зачать может только женщина, испытавшая оргазм. Непристойные развлечения тоже были весьма популярны. При жизни Уильяма Маршала были необычайно популярны юмористические поэмы, называемые fabliaux. Обычно они рассказывали о сексуальных победах и злоключениях и писались в высшей степени откровенным языком.

Следует также помнить, что в мире Уильяма мужской адюльтер был обычным делом. Для аристократов было вполне нормальным явлением иметь любовниц, и некоторые хронисты удивлялись даже самой идее, что благородный лорд может хранить верность супруге. У Генриха II, о чем широко известно, было несколько любовниц, в том числе Розамунда Клиффорд и валлийка Нест. Ходили слухи, что его любовницей была также Алиса, сестра Филиппа II, даже несмотря на ее помолвку с сыном Генриха – Ричардом. Знать, служившая в доме короля, не виделась с женами. Для удовлетворения сексуальных нужд таких людей существовали королевские проститутки.

Но адюльтер благородной дамы – совсем другое дело, редкое и скандальное. Тем не менее вовсе не неслыханное. Королеву Элеонору подозревали в кровосмесительной любовной связи со своим дядей во время Второго крестового похода. Трактат о придворных манерах, написанный в конце XII века Дэниелом Бекклсом, проливает свет на мораль тех дней. Бекклс и не думал отрицать, что благородные дамы могут быть охвачены похотью. Как и многие современники, он верил, что женщины обладают ненасытным сексуальным аппетитом. И он считал нормальным, что они находят неотразимыми мужчин с большим «достоинством». В свете этого он сформулировал два совета рыцарям, пытающимся держать на расстоянии жену своего господина: первый – в случае чего скажись больным, второй – никогда и ни при каких обстоятельствах не жалуйся своему господину. Вальтер Мап тоже рассказывает непристойную историю о королеве, которая прониклась чувствами к молодому рыцарю. Один из его друзей попытался решить проблему, сказав королеве, что юный рыцарь на самом деле евнух. Но королева не поверила на слово и отправила одну из своих дам, приказав ей соблазнить рыцаря и лично убедиться, мужчина он или нет.

Представляется очевидным, что похоть и адюльтер были вполне возможными у аристократов, даже если речь шла о замужней женщине королевской крови. Во всяком случае, его нельзя было считать чем-то немыслимым. Но нет ни одного другого свидетельства того, что Уильям Маршал и королева Маргарита были хотя бы знакомы. Да и ни у него, ни у нее не было репутации распутников. «История Уильяма Маршала» обходит молчанием шумные празднества, которыми завершались турниры. Историк Дэвид Крауч назвал их «послетурнирными» развлечениями. На самом деле о сексуальности Уильяма Маршала в 1170–1180-х годах не известно ничего. Нигде не упоминаются его любовницы или незаконные дети. То же самое можно сказать и о Маргарите. Помимо одного ребенка, которого она зачала с Генрихом, о ее личной жизни мы не знаем ничего. Все это делает обвинение в адюльтере неправдоподобным.

Сдержанная реакция молодого короля, вероятно, является еще более показательной. В аналогичных обстоятельствах его прежний союзник, граф Филипп Фландрский, отреагировал с безжалостной яростью. В 1175 году Филипп обвинил рыцаря по имени Вальтер де Фонтень в преступной связи с его супругой Изабеллой (кузиной молодого Генриха). Вальтер отверг обвинения и предложил доказать свою невиновность, но не получил такой возможности. Филипп велел избить его до полусмерти, после чего подвесить за ноги над выгребной ямой, так чтобы его голова почти вся погрузилась в нечистоты. Несчастный умер от удушья[13].

По сравнению с этим реакция Генриха была на удивление умеренной. Хотя шок от обвинений, выдвинутых в адрес его близкого друга и доверенного лица, под присмотром которого он жил последние тринадцать лет, должно быть, был ужасным. «История» признает, что ненависть к Маршалу была сильной, и в результате Маршал отдалился от своего господина и нигде не подходил к нему. Тем не менее Маршал не был изгнан или публично наказан, в отличие от Адама, которого Генрих в 1176 году покарал смертью за предательство. Следует также отметить, что другие члены mesnie молодого короля оставались в дружеских отношениях с Уильямом, хотя это могло объясняться высоким положением Маршала и его известностью. Другая реакция относилась к королеве Маргарите. Ее впоследствии отослали в Париж к ее брату Филиппу. На первый взгляд это говорит о раздоре между супругами, но на практике все могло объясняться совершенно другими причинами. Маргарита уехала ко двору Капетингов только в феврале 1183 года по сугубо политическим соображениям. Представляется в высшей степени вероятным, что обвинение в адюльтере было сфабриковано, и молодой король это понимал, хотя обвинение в унижении достоинства Генриха осталось. Однако свидетельств тому нет, и правда об этих событиях остается скрытой.

В ИЗГНАНИИ

В конце осени 1182 года Уильям Маршал и молодой король в последний раз посетили турнир вместе. Он был организован к северу от Парижа. Но ничего хорошего из этого посещения не вышло. Отчуждение между двумя бывшими друзьями было очевидно всем. Оба мужчины чувствовали неловкость, демонстрируя это окружающим. Генрих сгорал от стыда. Маршал тоже был зол и смущен. Филипп Фландрский посоветовал молодому королю не позволить Маршалу удалиться от него, но Генрих наотрез отказался делать какие-либо попытки к сближению. Недруги Уильяма достигли своей цели – теперь он попал в немилость. Когда турнир завершился, Маршал удалился из mesnie, устроив себе нечто вроде добровольной ссылки. Вскоре после этого молодой король посетил цистерцианское аббатство в Фонтевро – любимый монастырь анжуйцев. Там он издал две хартии, которые дошли до наших дней, одна – в оригинальной форме, другая – в более поздней копии. В обоих документах перечислялись ведущие рыцари Генриха. Имени Уильяма Маршала, всегда занимавшего почетное место во главе списка, там не было, а вместо него теперь значился Томас де Кулонс. Второй заговорщик, Адам Икебеф, также указан в списке вслед за Жераром Тальботом, Робером Трегозом и Джоном де Прео. Свита молодого короля была реорганизована. Уильям Маршал сделал только одну попытку очистить свое имя на большой Анжуйской ассамблее, собранной Генрихом II в Кане, что в Нормандии, в декабре. Рождество – всегда время празднований и пиршеств. Подобные собрания – прекрасная возможность публично подтвердить королевское величие и широту души, а также шанс увидеть и быть увиденными для собравшихся аристократов. Можно насладиться королевским спектаклем и выставить напоказ собственный статус. Ассамблея 1182 года была особенно претенциозной. Знать собралась со всей Анжуйской империи. Были гости из Германии и Гаскони. Присутствовали все четыре сына Генриха II, его дочь Матильда и ее муж Генрих – Саксонский Лев со свитой из тысячи рыцарей.

Рождество – это еще и время, когда аристократы могли рассказать о своих проблемах или обратиться с просьбой о королевском правосудии. Так, на этом собрании прежний господин Маршала – лорд Танкарвиль – открыто пожаловался старому королю, что его должность в Нормандии незаконно захвачена. К этому времени новости о якобы имевших место преступлениях Уильяма Маршала уже дошли до Генриха II, но Уильям обратился не к нему, а к молодому королю. Он, судя по всему, не обратил внимания на политическую напряженность, особенно ощущавшуюся в Кане. В том году двор бурлил интригами и махинациями – велись большие и малые игры, – но Уильям желал только помириться с молодым королем.

Появление Маршала в Кане было неожиданным. В «Истории» отмечено, что его с радостью приветствовали многие высокопоставленные люди, однако его враги проявили большое недовольство. Уильям наверняка чувствовал повышенное внимание к себе, поскольку обвинения, выдвинутые против него, теперь стали общеизвестными. Он предстал перед молодым королем и попросил о возможности доказать свою невиновность, пройдя испытание сражением. Уильям предложил сразиться по очереди с тремя противниками и заявил, что если окажется побежденным, то сам отправится на виселицу. Он даже объявил о готовности отрезать себе палец на правой руке – даже это не заставит его признать вину. Но молодой король остался равнодушным и отверг саму идею испытания. Таким образом, Маршал оказался в немилости. Теперь ему было запрещено появляться при дворе молодого короля. Он больше не был членом его свиты. Понимая, что он может быть арестован, брошен в тюрьму или подвергнуться нападению убийц, Маршал попросил у Генриха II охранную грамоту и с нею благополучно добрался до границ Анжуйской империи. Его ссылка началась.

В начале 1183 года Уильям Маршал впервые за пятнадцать лет остался без хозяина и mesnie. Ему уже исполнилось тридцать шесть лет, и он оказался брошенным на произвол судьбы. Новость о скандале – или, по крайней мере, о ссоре между Уильямом и его хозяином – распространилась по Северной Франции, однако слава чемпиона турниров позволяла ему рассчитывать, что аристократы, жившие за пределами Анжуйской империи, пожелают иметь его в своей свите. Поведение Маршала в этот период в «Истории» описывается весьма уклончиво. Там лишь отмечено, что за возможность нанять Уильяма на службу разгорелась настоящая война. Филипп Фландрский предложил ему 500 фунтов, герцог Бургундский тоже, а лорд Бетюна – 1000 фунтов и руку своей красавицы дочери в придачу. Уильям отверг все эти предложения, оставшись «свободным художником». Представляется, что это – удобное «затуманивание» правды, направленное на поддержание впечатления непоколебимой верности Уильяма молодому королю. На самом деле Уильям, вероятнее всего, какое-то время служил у графа Фландрского. Сохранились сведения о получении им от Филиппа четверти дохода фламандского города Сент-Омер, предположительно в качестве вознаграждения за присоединение к турнирной команде.

Нет никаких сведений о том, что Уильям Маршал в начале 1183 года не мог свести концы с концами. Напротив, в «Истории» говорится, что он вел вполне комфортное существование во Франции. Речь не шла о возвращении к пугающей неопределенности 1166 года и остракизму, которому он подвергся со стороны домочадцев Танкарвиля. Маршал подружился с другим чемпионом турниров – великим Жаком д’Авеном. Когда начался Великий пост, а с ним и сезонный перерыв в турнирах, два рыцаря совершили паломничество в Германию – в Кёльн, – где можно было поклониться раке, содержащей мощи трех волхвов, которые приходили к младенцу Иисусу. Вероятнее всего, Уильям вернулся во Францию только в середине или конце апреля 1183 года. В какой-то момент после этого Уильям встретил посланца от молодого короля – Ральфа Фицгодфри. В «Истории» говорится, что Ральф, заметив Уильяма, галопом устремился ему навстречу и приветствовал с огромной радостью, поскольку уже давно объезжал города и деревни Северной Франции, разыскивая его. Он сообщил, что все обвинения против Уильяма сняты, и молодой король предлагает ему вернуться в свиту, причем сделать это надо как можно быстрее, поскольку Генрих ведет кровавую войну в Аквитании.

ФИНАЛЬНЫЙ ГАМБИТ

Уильям, вероятно, этого не знал, но неуклонное скатывание к этому конфликту началось, как только он покинул Кан. Генрих II и его сыновья в конце декабря перебрались в Ле-Ман. Атмосфера при дворе оставалась напряженной. Генрих II понимал, что должен, наконец, принять решение и разделить власть между сыновьями. 1 января 1183 года Ричарду и Джеффри было предложено отдать дань уважения Генриху Молодому, тем самым признавая подчинение Бретани и Аквитании его господству. Джеффри с готовностью выполнил требование отца. Ричард выразил недовольство, но в итоге тоже нехотя согласился, но при условии, что молодой король сначала гарантирует его вечные права на Аквитанию. Вероятно, Генрих II считал, что успокоил старшего сына. Исключительный статус, которого он требовал, теперь был у него в руках.

На самом деле перед глазами старого короля предстала мирная идиллическая картина (правда, ненадолго). Стоя перед отцом, братьями и большой группой анжуйских придворных, Генрих Молодой, положив руку на Святое Евангелие, поклялся, что отныне он будет хранить верность старому королю. Однако он тут же сообщил, что обещал поддержать баронов Аквитании против Ричарда и что эти вельможи желают объявить его своим господином. Это было публичное объявление войны своему брату, Ричарду Львиное Сердце. Молодой король собрал в кулак все свои силы, чтобы пойти на эту конфронтацию, загоняя старого короля в угол, заставляя его выбрать, какого сына поддержать. Молодой король, должно быть, рассчитывал, что получившийся гамбит не только заставит Генриха II подтвердить его статус властелина Анжуйской империи, но и даст ему собственную землю. Или он завоюет ее силой оружия в Аквитании, или отец уступит ему ее в Нормандии. Но только Генрих Молодой ввязался в опасную игру, исход которой был непредсказуем.

Сначала расстроенный Генрих II сделал отчаянную попытку сохранить семью, заставив сыновей дождаться нового пакта, который будет принят на следующей ассамблее. Но это была лишь внешняя сторона вопроса. Положение старого короля было очень сложным. Должен ли он поддержать своего старшего первородного сына и главного наследника, известный образец рыцарства, или Ричарда, закаленного воина, прославившегося своей доблестью? Мы не можем с точностью судить о намерениях Генриха II из-за противоречивых свидетельств. Современники, похоже, и сами их не слишком хорошо понимали, потому что старый король никогда и никому не открывал свои карты. Один из самых опытных, проницательных и благоразумных политиков своего времени, Генрих II всегда соблюдал осторожность. Согласно Ральфу Дисскому, старый король молчаливо одобрил Генриха – после того как Ричард «взорвался яростью» и наотрез отказался вести дальнейшие переговоры о мире. Разозлившись, Генрих предрек Ричарду большие трудности и потребовал, чтобы Джеффри сохранил преданность своему брату и господину.

На самом деле, возможно, старый король просто смирился с фактом, что два его старших сына собираются драться, так что в каком-то смысле сражение за Аквитанию станет испытанием их сил и амбиций. Вероятно, он намеревался поддержать того, кто одержит верх. А публично Генрих объявил о созыве еще одной ассамблеи – на этот раз к северу от Пуатье, где аквитанская знать сможет выразить свое недовольство Ричардом. Только ни один из его сыновей не проявил интереса к продолжению разговоров. Джеффри отправился в Лимузен якобы чтобы согласовать перемирие, но сразу объявил о своей безоговорочной поддержке аквитанского дела и встал на сторону местного барона, виконта Эймара из Лиможа.

Молодой король последовал туда же в феврале 1183 года. Примерно в это время его супруга Маргарита была отослана в Париж. Восемью месяцами ранее молодой король посетил Лимож и предложил покровительство знаменитому аббатству Святого Марциала. Теперь город стал местом сбора его сил. Сегодня мало что сохранилось от средневекового Лиможа (за исключением недавно раскопанных остатков крипта святого Марциала), но в 1183 году там было крупное аббатство и крепость по соседству. Крепость была в основном уничтожена по приказу Ричарда в 1181 году, и начались работы по восстановлению ее стен с использованием дерева, земли и демонтированной каменной кладки.

По мере прибытия сил местные аристократы тоже начали предлагать молодому королю свою поддержку, в том числе Жоффруа де Лузиньян, человек, напавший в 1168 году на свиту Патрика Солсбери. Виконт Эймар также вызвал наемников из Гаскони. Трудно сказать, кто пользовался расположением молодого короля в этот период, когда шла активная подготовка к противостоянию. Старого проверенного друга и советника – Уильяма Маршала – рядом с ним не было. Вероятно, Генрих Молодой в это время активно общался с другими членами свиты и со своим младшим братом, графом Джеффри. Если так, он находился в большой опасности избрать неверный курс.

Джеффри было чуть больше двадцати лет. Это был хитрый и коварный подхалим. По словам одного современника, он был скользкий, как масло, и лицемер во всем. Его льстивое и весьма убедительное красноречие позволяло ему разрывать нерушимое и растворять нерастворимое. Своим языком он один мог развратить два королевства. Этот весьма неприятный персонаж 1 января в Ле-Мане выказал все признаки согласия, но определенно думал при этом о своей выгоде. Ведь, поддержав Генриха Молодого, по крайней мере временно, он мог получить преимущества в будущем. Джеффри мог опираться на военные ресурсы Бретани и приказал бретонским наемникам прибыть в Аквитанию – к Пуатье, однако ему нельзя было доверять.

Война в семье

В начале февраля Ричард понял, что его братья планируют наступление. Разозлившись из-за бездействия отца, Ричард уехал в Пуатье, чтобы подготовиться к прямому военному столкновению. Ричард не был человеком, относившимся к войне как к игре. Это был опытный, эффективный и жесткий командир, уже проверенный в многочисленных военных кампаниях. Он без особого труда сокрушил бретонских наемников, казнив всех пленных, и 10 февраля вывел своих людей из Пуатье для форсированного марша на юго-восток. Переход продолжался два дня и две ночи. Пройдя семьдесят пять миль, воины прибыли в Гор, что в двенадцати милях от Лиможа. Там Ричард расправился с гасконскими наемниками – большинство было убито, остальные взяты в плен. Нанеся удар, Ричард отошел на короткое расстояние к крепости Экс. Там пленников утопили, зарубили мечами или ослепили. Послание было вполне понятным. Именно так Ричард Львиное Сердце намеревался действовать, если братья окажутся достаточно глупыми, чтобы пойти на него войной.

В середине февраля король Генрих II наконец прибыл на юг, чтобы вмешаться. Он, наверное, уже начал собирать силы в Анжу и Нормандии, но пока его сопровождал только небольшой отряд рыцарей. Старый король приехал в Лимож, чтобы поговорить с Генрихом, вероятно еще не решив, кого поддержит. Но когда его отряд приблизился к крепости, неожиданно в пришельцев полетели стрелы. Одна ранила рыцаря, находившегося рядом с королем, вторая была нацелена прямо в грудь самого Генриха II, но в последний момент его конь попятился, и стрела ударила животное в голову. Старый король оказался на волосок от тяжелого ранения, возможно, даже смерти. В последовавшем хаосе рыцари спешно препроводили короля в безопасное место, и тот отправился прямиком в замок Ричарда в Экс. Он сделал выбор, решив поддержать Львиное Сердце. Сейчас уже невозможно сказать, была ли это намеренная попытка убийства, и если да, был ли в этом как-то замешан молодой король. Смерть Генриха II, естественно, освободила бы место для его старшего сына, но такое прямое нападение все же было в высшей степени рискованным. Впоследствии было заявлено об ошибке. Защитники крепости якобы перепутали и приняли отряд короля за нападающих. Но поскольку король скакал под своим знаменем, которое было очень ярким и видным издалека, в такую ошибку поверить трудно. Вечером молодой король сам приехал в Экс, чтобы принести извинения. Ему отнюдь не помог тот факт, что лучники, ответственные за «ошибку», не понесли наказания. Генрих II был очень зол, встретил старшего сына с подозрительностью, и было очевидно, что теперь он на стороне Ричарда.

На две недели воцарилось затишье. Старый король и герцог Ричард собирали силы перед атакой на Лимож. Неожиданно молодой король осознал, насколько серьезно его положение, и заколебался. Он сам затеял эту войну, но только теперь понял, что после отчуждения отца у него почти нет шансов на успех. Заоблачная плата, потребованная наемниками, которых нанял Эймар, тоже начала ощущаться. У молодого короля заканчивались деньги. Он быстро шел ко дну. Вскоре ему пришлось прибегнуть к постыдному средству – ограблению монастыря Святого Марциала ради денег. Последние две недели февраля велись беспорядочные переговоры между старым королем и его старшим сыном. Одни велись лично, другие – через посланников. Молодой король проявлял нерешительность: были сделаны мирные предложения, которые потом были отозваны. Генрих снова объявил о своем намерении совершить Крестовый поход на Святую землю, но, когда Генрих II согласился финансировать экспедицию, он пошел на попятный.

До 1 марта никаких решений так и не было принято. Обе армии были на местах. Генрих II и Ричард осадили крепость Лиможа, используя смешанную тактику окружения и нападения. У окруженного и оказавшегося в меньшинстве Генриха не было другого выхода – только организовать оборону. Осада оказалась тяжелым испытанием для обеих сторон. В конце зимы погода стояла холодная. Ледяные дожди заливали палатки в лагере осаждающих. Через две недели некоторые наемники старого короля отказались продолжать осаду. Тем не менее перспективы у молодого Генриха были отнюдь не радужными. Вероятно, именно в этот момент, в марте 1183 года, один из людей молодого короля, обвинивший в предательстве Уильяма Маршала, сам оказался предателем. Посчитав дело молодого короля безнадежным, он покинул своего господина и mesnie и переметнулся к старому королю. Согласно «Истории», этот акт измены заставил молодого короля понять, что все обвинения против Уильяма Маршала были злобной ложью. Не исключено, что был раскрыт и весь заговор. Хотя может статься, что загнанный в угол молодой король решил на время позабыть о злости и подозрениях. Какой бы ни была правда, Генриху нужен был человек, обладавший отвагой Уильяма, и Ральф Фицгодфри был послан на его поиски со всей мыслимой поспешностью.

Представляется, что Ральф был отправлен на поиски Уильяма в то же самое время, когда сам Генрих ускользнул из Лиможа, или прорвавшись через блокаду Генриха II, или, что более вероятно, используя короткое перемирие, чтобы тайно скрыться. Джеффри Бретонский, виконт Эймар и Лузиньян остались удерживать крепость. Молодой король в это время отчаянно метался по Ангулему и Лимузену в поисках припасов и добычи. Он снова грабил монастыри: он разорил Гранмон, что к северу от Лиможа, и аббатство Ла-Курон, но взятая добыча позволила ему продолжать войну. Крепость Лиможа держалась весь апрель, и в начале мая старый король снял блокаду. Создавалось впечатление, что подул ветер перемен. Поддержка молодого короля в Аквитании оставалась сильной, даже несмотря на нападения на местные религиозные учреждения. Соседи – герцог Бургундский и граф Тулузский – тоже выказали свою симпатию молодому королю, предпочитая его правление безудержной жестокости режима Ричарда.

Ориентировочно в мае Уильям Маршал вернулся к молодому королю. Используя политические связи, установленные на турнирах, Маршал заручился охранными грамотами от короля Филиппа II Французского, архиепископа Реймсского и графа Блуаского, чтобы без помех пересечь зону конфликта. Даже Генрих II дал Уильяму разрешение присоединиться к свите молодого короля, вероятно рассчитывая, что он наставит его заблудшего сына на путь истинный. В действительности же прибытие в Лимож Маршала вполне могло подтолкнуть молодого короля к наступлению. 23 мая он прошел вдоль Вьена, занял Экс, в котором теперь не было гарнизона, и последовал дальше на юг. После безрадостной неопределенности конца зимы его перспективы волшебным образом изменились. Генрих Молодой все еще был в долгу перед своими наемниками, однако Ричард и старый король теперь перешли к обороне. 26 мая молодой король заболел. Он находился в Юзерше, что в 35 милях от Лиможа. Сначала он еще мог держаться в седле. Его армия прошла двумя днями позже небольшой замок в Мартеле и направилась к любимой святыне старого короля – Рокамадуру. В начале июня Генрих вернулся в Мартель и уже был так слаб, что слег в постель. В дополнение к лихорадке его мучила дизентерия. Жизнь молодого короля оказалась в опасности. Так было с самим Генрихом II в 1170 году и с молодым Филиппом Французским в 1179 году.

Понимая, что он больше не может вести военные действия, молодой король послал гонца к отцу, прося его приехать в Мартель для примирения. Опасаясь за здоровье сына, Генрих II собрался в путешествие, но его советники, памятуя о предательстве в Лиможе в феврале, предложили ему отказаться. Вместо себя старый король послал сыну кольцо «прощения и мира». Шли дни. Здоровье Генриха ухудшалось. Его тело было сильно обезвожено, и усилия врачей не приносили ему облегчения. Уильям Маршал и другие рыцари королевской свиты тоже оставались в Мартеле. Не было никаких сомнений в том, что молодой король серьезно болен. Но все надеялись, что в двадцать восемь лет его организм еще достаточно силен, чтобы побороть тяжелую болезнь.

Но к 7 июня стало очевидно, что Генриху Молодому не удастся встать на ноги. Он умирал. В тот день он исповедался епископу Каора и причастился. Спустя четыре дня, 11 июня, он уже был на пороге смерти. Генрих Молодой публично покаялся в грехах и получил отпущение.

В тот день человек, который должен был стать королем Генрихом III, продиктовал свою последнюю волю. Он пожелал, чтобы его похоронили рядом с предками, великими герцогами Нормандии, в соборе Руана. Затем он обратился к отцу, моля его проявить милосердие к его матери, Элеоноре Аквитанской, его супруге, Маргарите Французской, и его рыцарям, которым он дал много обещаний, но не смог их выполнить. Своего близкого друга Уильяма Маршала Генрих попросил взять его плащ, на котором пришит крест, и отнести его к Гробу Господню (в Иерусалиме), тем самым выполнив его обязанности перед Богом[14]. После этого его лицо стало «землистым и серым». Смерть молодого короля стала воплощением раскаяния. Его истощенное тело облачили во власяницу, на тонкую шею надели петлю. Его за веревку вытащили из постели и положили на посыпанный пеплом пол. Под голову и ноги подложили камни. Сжав в руке кольцо «прощения и мира», молодой король впал в беспамятство и вскоре умер.

Культ молодого короля

Для Уильяма Маршала и других рыцарей, собравшихся в замке Мартеля, смерть молодого короля стала настоящим потрясением. Говорят, король Генрих II тоже горевал, услышав страшную новость. Он разрыдался и бросился на землю, оплакивая сына. Золотоволосый красавец принц умер бессмысленной, жалкой смертью. Вскоре после его ухода сопротивление в Аквитании прекратилось само по себе. Несмотря на душевную боль, которую испытывал Уильям, он был вынужден разбираться с долгами Генриха. Отвечая на выпады взбешенного командира наемников, которому не понравилась перспектива не получить платы за свою деятельность, Уильям связал себя обещанием заплатить из собственных средств, хотя позднее король Генрих II выплатил все долги.

Уильям Маршал и другие лояльные члены mesnie Генриха сделали все возможное, чтобы выполнить последние желания своего господина. Учитывая приход летней жары, необходимо было тщательно подготовить тело Генриха к перевозке. Внутренние органы королевских особ часто хоронили отдельно, поэтому глаза, мозг и внутренности Генриха были извлечены и позднее помещены в монастырь Гранмон, даже несмотря на то, что это было одно из ограбленных им религиозных учреждений. Тело заполнили солью, зашили в бычью шкуру и положили в свинцовый гроб. Теперь Уильям и рыцари были готовы начать долгую погребальную процессию в Руан, до которого от Мартеля было почти 300 миль. Гроб с телом молодого короля несли на плечах через деревни, города и замки, и со всех сторон сбегались люди, чтобы это увидеть.

Кортеж медленно следовал по землям Аквитании, Анжу, Нормандии, и на территории Анжуйской империи воцарилась атмосфера общего коллективного горя, особенно среди простых горожан и крестьян. Молодого короля называли цветом рыцарства, и многие искренне оплакивали потерю человека, который должен был править как король милосердия и справедливости. Силу этого убеждения, охватившего всю империю, частично можно было объяснить тем фактом, что Генрих Молодой никогда в жизни не имел полной королевской власти. Он имел возможность стать иконой рыцарства, поскольку не навязывал непопулярных законов и не повышал налоги. Сохранив руки не запятнанными грязной работой управления, он стал совершенным королем воображения.

Культ молодого короля распространился очень быстро и уже в июне 1183 года вышел за границы молчаливого обожания, вылившись в народные волнения, близкие к тем, что последовали за убийством Томаса Бекета в 1170 году. Стали звучать утверждения о святости покойного короля. Пока Уильям и его товарищи медленно несли гроб с его телом на север, люди утверждали, что после прохождения процессии больные исцелялись. Прокаженные специально приходили, чтобы коснуться гроба. Многие якобы видели небесный свет, лившийся на гроб короля ночью. Когда процессия дошла до Ле-Мана, толпы настолько возбудились, что епископ остановил похоронную процессию, и тело молодого короля поспешно захоронили в местном соборе рядом с его дедом по отцовской линии Жоффруа Плантагенетом. Таким образом, была сделана не слишком щепетильная попытка перевести культ молодого короля из Руана в Ле-Ман (ведь на паломниках можно заработать целое состояние). Говорят, старый король чрезвычайно разгневался, узнав о поспешных похоронах, и дал настоятелю Руанского собора специальную грамоту, позволяющую перезахоронить тело. В результате имело место еще одно заключительное действо: в середине июля тело Генриха было выкопано, перенесено в Руанский собор и «захоронено с должными почестями на северной стороне высокого алтаря». Так Уильям Маршал похоронил своего первого короля. Но не последнего.

Культ молодого короля оказался недолговечным. Генрих II все еще оставался у власти, а молодой король, по сути, был покоренным мятежником. Поэтому анжуйские аристократы и клирики довольно быстро перестали рисковать карьерами и повторять истории о его «чудесах». Более того, молодой король подвергся давлению большинства историков конца XII века. Для хронистов, писавших во время правления старого короля и его преемников, Генрих был легкой добычей. Блудный принц, умерший молодым и не оставивший придворных историков, готовых воспевать ему хвалу. Вальтер Мап, утверждавший, что дружил с Генрихом, тем не менее объявил его «плохим сыном своего отца», который «осквернил весь мир своими предательствами». Гиральд Уэльский обвинил Генриха в «чудовищной неблагодарности», хотя и признавал, что молодой король был «честным для друзей, ужасным для врагов и любимым всеми».

Лишь немногие из современников Генриха изложили более непосредственное впечатление о его достижениях и характере. Известный трубадур Бертран де Борн сложил planti (элегию) на смерть Генриха, оплакивая его широту души, любезность и рыцарские качества. Он назвал молодого короля «сувереном всех изысканных рыцарей» и «императором чемпионов». Еще более сердечным был Жерве из Тилбери. Он написал, что молодой король был «утешением для мира» при жизни, а его смерть в расцвете юности стала «ударом для всего рыцарства». Жерве заключил, что, «когда Генрих умер, небеса были бесплодными и весь мир нищенствовал».

Молодой король был трагической фигурой. Этот человек имел огромный потенциал, который так и остался нереализованным. Он был покровителем Уильяма Маршала и, несмотря на их короткое отчуждение, его ближайшим другом. Генрих изменил карьеру Маршала, помог ему стать настоящим мужчиной. И Маршал до конца своих дней чтил его память. Но для начала ему надо было выполнить последнюю волю Генриха и совершить путешествие в Святую землю.

ПУТЕШЕСТВИЕ В СВЯТУЮ ЗЕМЛЮ

Исполнить волю Генриха было не так просто. Надо было совершить путешествие протяженностью более 2 тысяч миль – почти до пределов известного мира, но это не остановило Уильяма. Его паломничество было вызвано прежде всего бескорыстной преданностью и подлинной религиозностью. После поражения и смерти молодого короля, бережно храня его память, Уильям ничего не получал взамен. И тем летом он снова оказался в непростом положении – лишенным господина и покровителя. Если бы основным приоритетом Уильяма было обеспечение своего будущего, он бы прежде всего сосредоточился на поиске нового места в свите или в Анжуйской империи, или по соседству – у Филиппа Фландрского или ему подобных. Именно такой путь выбрали многие его товарищи – бывшие члены mesnie молодого Генриха. В течение следующих лет такие рыцари, как Балдуин де Бетюн, Робер Трегоз и Жерар Тальбот, сумели снискать расположение старого короля. Они были приняты на королевскую службу и начали медленное восхождение по карьерной лестнице.

Маршал выбрал иной путь. После похорон молодого короля в Руане он принял твердое решение принять крест и отправиться на Ближний Восток. Во многих аспектах это был шаг в сторону от военной службы и перерыв в карьере. Ему было уже за тридцать, и приходилось делать судьбоносные выборы. Он участвовал в двух неудачных восстаниях против Генриха II. В 1182 году против него были выдвинуты скандальные обвинения. Поэтому его перспективы вовсе не были определенными, и надо было думать о карьере. Но Уильям своими глазами видел мучительную смерть молодого короля, и это оставило в его душе неизгладимый отпечаток. Рыцарь был решительно настроен исполнить последнее желание Генриха и отнести его плащ в Иерусалим. Последующие события показали, что Маршал думал и о собственной вере и душе.

Нет никаких оснований полагать, что Уильям Маршал был религиозным фанатиком, не интересующимся ничем, кроме далекой Святой земли. Да, он был готов идти на некоторые жертвы, однако все же он был реалистом. Когда молодой король был доставлен к месту своего последнего упокоения, Маршал попросил аудиенции у Генриха II. Согласно «Истории», он предстал перед королем, чтобы получить королевское разрешение на совершение паломничества. Оно было дано. Но одновременно это была возможность для Уильяма оценить отношение к нему старого короля и сделать шаг к примирению. Генрих, скорее всего, знал о последней воле сына, которую Маршал намеревался исполнить, и отнесся к этому решению с уважением. Также он признавал военную доблесть Уильяма. В результате старый король обещал сохранить место для Уильяма в королевской свите. Вероятно, такова была просьба Маршала. Генрих даже выделил Уильяму 100 анжуйских фунтов, которые должны были помочь ему в пути, хотя одновременно отобрал у него двух коней якобы в качестве гарантии его возвращения с Востока. Вместе кони стоили не меньше 200 анжуйских фунтов.

Уильям Маршал заложил фундамент процветающего будущего в Западной Европе, если он вернется из Леванта. Несмотря на гарантии короля, Уильям, судя по всему, обдумывал возможность остаться в Святой земле. В середине лета 1183 года он отправился в Англию, чтобы попрощаться с друзьями и родственниками. Он побывал у одной из сестер, Матильды, которая вышла замуж за мелкого землевладельца Робера из Пон-де-л’Арша[15]. Возможно, Уильям также навестил своего старшего брата Джона, который сохранил наследственную должность, перешедшую к нему от отца, но в целом не был в милости у Генриха II. Поездка в Англию была определенно отклонением от прямого пути для Уильяма Маршала и выглядит как деяние человека, желающего привести в порядок дела перед долгим, возможно, даже постоянным отсутствием.

Многие рыцари возраста Уильяма, имевшие аналогичный жизненный опыт и положение, сделали вполне успешные карьеры в Леванте. В XII веке государства крестоносцев, созданные после завоевания латинскими христианами (римскими католиками) Иерусалима в 1099 году, предлагали для них множество возможностей. Отправившись на защиту Святой земли, рыцари могли выполнить «волю Господа» и одновременно продвинуться и даже получить собственные земли. Яркий пример – бургундский рыцарь Рено де Шатильон. Он участвовал во Втором крестовом походе в армии Людовика VII, после чего остался на Востоке. Никому не известный рыцарь женился на княжне Констанции Антиохийской, наследнице северного государства крестоносцев, и в течение восьми лет правил Антиохией. Захваченный мусульманами, он провел пятнадцать лет в Алеппо, прежде чем был выкуплен. К моменту его возвращения Констанция уже умерла, и в Антиохии был новый правитель. Но Рено заключил новый выгодный союз с наследницей обширных земель Трансиордании (к востоку от Палестины). Одновременно в его владениях оказались две крепости – Керак (Крак) и Монреаль. Так Рено де Шатильон попал на передний край в священной войне с могущественным султаном Саладином.

Другим рыцарем, получившим состояние на Востоке, был Ги де Лузиньян, один из двух братьев, напавших из засады на графа Патрика Солсбери и Уильяма Маршала в Пуату в 1168 году. В 1170-х годах Ги отправился в Палестину – возможно, желал таким образом искупить вину за смерть лорда Патрика. Как и Рено, он быстро преуспел благодаря выгодному браку. В 1180 году он женился на Сибилле Иерусалимской, сестре Балдуина IV. Учитывая слабое здоровье короля (он был болен проказой), теперь Ги имел целью получение иерусалимской короны. Прихоти судьбы иногда необъяснимы. Всего лишь пятнадцать лет назад рыцарь, ожидавший получения короны Иерусалима, был в Аквитании объявленным вне закона бандитом, скрывающимся от гнева Генриха II. При наличии таких прецедентов было бы удивительно, если бы Маршал не вынашивал мыслей о левантийском будущем.

Паломничество Уильяма в Иерусалим

Уильям Маршал путешествовал в Иерусалим без собственной рыцарской свиты. Небольшой отряд, который он собрал к 1179 году, был распущен в начале его ссылки в декабре 1182 года. Вполне возможно, его сопровождали только один или два слуги и сквайр – рыцарь по имени Евстафий Бертримон, который останется с Уильямом на долгие годы. До нас не дошел подробный рассказ о путешествии Уильяма на Восток. Почти наверняка он добрался до Палестины на корабле. Да, первые крестоносцы следовали к цели по суше, но впоследствии большинство крестоносцев и паломников все же предпочитали морской транспорт. Уильям мог сесть на корабль в одном из портов Канала или, что вероятнее, юга Франции, например в Марселе. Его статус крестоносца, видный по кресту, пришитому к одежде, обеспечивал ему некоторую степень защиты и свободы передвижения по христианским территориям.

Поскольку молодой король был погребен в середине июля, после чего Уильям совершил поездку в Англию, он отправился в Левант не раньше сентября 1183 года, но не позднее начала ноября, когда средиземноморские морские пути закрываются на зимний период. В каком-то смысле путешествие Уильяма состоялось в «межсезонье». После захвата Иерусалима десятки тысяч западноевропейцев воспользовались возможностью побывать в Святой земле. Одни путешествовали, как Уильям, став крестоносцами, другие – просто как паломники. Как правило, эти мужчины и женщины отправлялись в путь ранней весной, а возвращались – осенью. При благоприятном ветре морское путешествие занимало двадцать дней, но бывало и больше – четыре– шесть недель. По большей части путешественники прибывали в Акру – шумный и многолюдный центр торговли, где терпимо относились даже к мусульманским купцам, несмотря на продолжающуюся священную войну.

Основным приоритетом Уильяма было совершение паломничества в Иерусалим и выполнение последней воли молодого короля. Поэтому он отправился через иудейские холмы прямиком в Святой город – крупный, обнесенный стеной мегаполис, эпицентр христианской веры. Целью Маршала была церковь Гроба Господня, построенная, как считалось, на месте смерти и воскресения Иисуса Христа. Для Уильяма, как и для всех латинских христиан, это было самое святое место на всей земле. Именно сюда 15 июля 1099 года пришли первые крестоносцы, только что уничтожившие мусульманское население Иерусалима, чтобы вознести Господу благодарственную молитву за победу. Пятьдесят лет спустя была завершена грандиозная программа восстановления, начатая королем Фульком (дедом Генриха II) и его супругой королевой Мелисендой. В это великолепное сооружение с потрясающим куполом, возвышающимся над предполагаемой могилой Христа, и прибыл Маршал, наконец исполнив волю молодого короля.

На Востоке Уильям познакомился и подружился с рыцарями двух известных военных орденов – тамплиеров и госпитальеров. Эти религиозные движения совмещали идеи рыцарства и монашества. Члены орденов считались священными воинами – элитой армий Иерусалимского королевства. Учитывая военную известность и черты характера Уильяма, его связь с рыцарскими орденами представляется естественной. Согласно «Истории», тамплиеры и госпитальеры «горячо любили Маршала за его многие хорошие качества», а он, вероятно, тоже был впечатлен их легендарной дисциплиной и виртуозным владением оружием. В Иерусалиме он не мог не посетить «лагерь тамплиеров» на Храмовой горе. Там он увидел и Купол Скалы, увенчанный крестом, а не полумесяцем. Вероятнее всего, Уильям посетил и иерусалимский госпиталь, где могло лечиться одновременно до 2 тысяч больных христиан.

Маршал мог видеть и самую почитаемую палестинскую реликвию – Истинный Крест – золотое распятие, по преданию содержащее частицу того самого креста, на котором умер Иисус. Этот священный предмет был «чудесным образом» обнаружен после взятия Иерусалима в 1066 году и стал считаться амулетом латинского военного могущества. Его несли в бой и тщательно охраняли. Люди верили, что Истинный Крест гарантирует победу.

Рыцарь на Востоке

Уильям Маршал провел в Святой земле два года, но чем он там занимался – неизвестно. В «Истории» сказано, что совершил много отважных дел, добившись того, что другие достигают за семь лет, причем его дела хорошо известны и о них много говорят. Но затем биограф заявляет, что не может описать эти чудесные подвиги, потому что «я не был там, и не стал их свидетелем, и не смог найти того, кто мог бы мне все рассказать». Таким образом, этот период жизни Уильяма остается неизвестным.

В результате многие историки описывают время, проведенное Уильямом на Востоке, в нескольких обтекаемых фразах, говоря, что Крестовый поход был большим приключением, в котором Уильям совершил много подвигов в борьбе против презренного Саладина. На самом деле можно предположить намного большее. Используя другие источники, есть возможность воссоздать довольно подробную историю существования Иерусалимского королевства в 1183–1186 годах. Картина получается весьма поучительной, поскольку демонстрирует, что Маршал прибыл в Латинское королевство, когда оно находилось на грани краха, и мрачная тень надвигающейся катастрофы была очевидна всем. Несмотря на тлеющий конфликт с мусульманским миром, Уильям попал в Палестину в период относительного спокойствия, незадолго до того, как началась разрушительная буря 1187 года.

Иерусалимское королевство в 1183 году находилось в боевой готовности. В июне Саладину наконец удалось справиться с соперниками – мусульманами из сирийского города Алеппо. Это дало султану контроль над обширной территорией, протянувшейся по дуге к югу от Дамаска, а затем в Египет к великому городу Каиру, то есть, по сути, окружающей Иерусалимское королевство. Однако его амбициозный план объединить мусульманский мир остался невыполненным, поскольку надо было еще покорить иракский город Мосул. Саладин намеревался собрать большую коалицию арабских сил, прежде чем пытаться занять латинскую Палестину. Это означало, что, хотя султан и провел две пробные атаки на латинскую территорию осенью 1183 и летом 1184 года, его цель пока еще была другой.

Возможно, Уильям Маршал попал «с корабля на бал» и в сентябре 1183 года видел армии Саладина, вторгшиеся в Галилею, что непосредственно к северу от королевства Иерусалим. Чтобы отразить вторжение, тогда была собрана большая латинская армия, и паломники, ожидавшие в Акре кораблей, чтобы отплыть в Европу, привлекались в нее. Представляется вероятным, что Уильям, прибывший во второй половине сентября, тоже принял в этом участие, хотя он мог и не добраться до Леванта так быстро. Тяжелая болезнь короля Балдуина означала, что командовал латинскими силами Ги де Лузиньян. Это был первый опыт Лузиньяна в командовании крупными силами в полевых условиях, и он блестяще справился, поведя свою грозную армию в боевом порядке прямо на мусульман, которые не стали ввязываться в бой. Если не считать ряда мелких засад и незначительных столкновений, военных действий не было, и Саладин благоразумно отступил. Так что, даже если Маршал участвовал в этой кампании, вступить в бой ему не удалось.

Осенью Саладин осадил замок Рено де Шатильона в Кераке, на пути из Дамаска в Аравию и Египет. Летом 1184 года султан снова вернулся и напал на замок. Оба раза латинская армия приходила, чтобы прорвать осаду, так что, вполне вероятно, Уильям участвовал в одной из этих кампаний или в обеих. Но ни одна из них не закончилась сражением, поскольку султан отступал всякий раз, когда приближались латинские рыцари. Других значимых военных кампаний во время пребывания Маршала на Востоке не было. Весной 1185 года султан больше интересовался покорением Мосула и, чтобы не допустить войны на два фронта, согласился на двенадцатимесячное перемирие с Иерусалимским королевством. Мирный промежуток разочаровал только что прибывших крестоносцев, в том числе большую группу появившихся в начале 1186 года европейских рыцарей, которые рвались в бой, но им строго запретили нападать на мусульман из опасения нарушить перемирие, что могло повлечь за собой репрессии.

Единственной военной акцией в эти годы был мелкий тайный набег, который устроил Ги де Лузиньян 6 октября 1184 года на бедуинских кочевников, живших возле крепости Дарум, что на границе Иерусалимского королевства с Синаем. Бедуины нередко снабжали латинских рыцарей ценными сведениями о передвижениях армий Саладина, и потому им была обещана защита иерусалимской короны. Поэтому несанкционированная экспедиция Ги разозлила короля Балдуина. Учитывая историю в Пуату, легко предположить, что у Маршала не было теплых чувств к Ги де Лузиньяну. Хотя единственная дополнительная подробность о пребывании Уильяма в Святой земле, которая приводится в «Истории», – то, что Маршал установил хорошие отношения с Лузиньяном. Поэтому нельзя исключить, что Маршал и сам участвовал в этом неблаговидном набеге. Понятно, что у Маршала попросту не было возможности совершить много славных дел, которые упоминаются в «Истории». Представляется, что Маршал был разочарован опытом, полученным в Крестовом походе. По возвращении ему не о чем было рассказывать. Быть может, поэтому его биограф при описании этих лет так немногословен.

В конце земли

Несмотря на отсутствие военных действий, Уильям мог не сомневаться, что Иерусалимское королевство двигается к катастрофе. Пока прокаженный король боролся за жизнь – в возрасте двадцати трех лет его тело было ужасно деформировано, и он почти ослеп, – шла ожесточенная борьба за престол и должность регента, которой Маршал был свидетелем. В апреле 1185 года Балдуин IV умер. 16 мая его преемником стал семилетний племянник и тезка Балдуин V (сын Сибиллы от первого брака). Кризис еще более усугубился. Королевство скатывалось к политическому хаосу. Латиняне оказались парализованными раздробленностью.

Именно на фоне катастрофической раздробленности христиан и усиления мусульман имел место последний отчаянный призыв о помощи, обращенный к Европе. В начале лета 1184 года на Запад была отправлена делегация, которую возглавил патриарх Ираклий, глава латинской церкви в Палестине, и магистры орденов тамплиеров и госпитальеров. Учитывая близость Уильяма Маршала и к королю Генриху II, и к обоим орденам, он мог давать советы по подготовке к экспедиции. Патриарх Ираклий отправился сначала к папе в Рим, а потом, совершив переход через Альпы, к королю Филиппу II в Париж. В Англию миссия прибыла в начале 1185 года и была принята Генрихом II со всеми возможными почестями. 10 февраля Ираклий освятил новую церковь тамплиеров в Лондоне, в архитектуре которой прослеживаются общие черты с церковью Гроба Господня. А 18 марта Генрих II созвал совет в Клеркенуэлле, чтобы обсудить анжуйский ответ на просьбы Ираклия о помощи. После недельного обсуждения Генрих II все же отказался от идеи нового Крестового похода. Он считал, что не может оставить королевство, опасаясь козней французских Капетингов.

К этому времени в Иерусалимском королевстве уже было ясно всем, что катастрофа неизбежна. Незадолго до своей смерти в 1185 года архиепископ Тирский написал, что, по его мнению, «пальма первенства, которая так часто заслуженно принадлежала христианам, вскоре перейдет мусульманским врагам». И еще он высказал страх, что спасти Иерусалим не удастся. В общем, если Уильям Маршал в 1183 году и обдумывал возможность построить для себя новую жизнь в Леванте, он, скорее всего, отказался от этих планов, видя свидетельства неминуемого краха.

Однако, несмотря на все разочарования, сопровождавшие путешествие Маршала на Восток, паломничество оказало на него сильное духовное влияние. Сохранившиеся источники, описывающие жизнь Уильяма, почти не дают нам шансов заглянуть в его внутренний мир, так что о глубине и силе его веры судить трудно. Он жил во времена, когда христианская вера в Европе была всеобщей. Люди даже не задумывались, верят ли они в Бога, поскольку его существование считалось несомненной реальностью, и все могли в этом убедиться, благодаря его чудесным вмешательствам в земные дела. Это вовсе не означает, что средневековое европейское христианство было невежественным до слепоты и не умеющим думать. Просто для большинства людей религиозность была естественной, присущей от рождения чертой. Возникали основательные вопросы относительно определений и выражений христианской веры и силы воздействия церкви – и священнослужители, особенно папство, постоянно подвергались нападкам из-за неправильного понимания отдельных моментов и материализма.

Многие рыцари – и Уильям вряд ли являлся исключением – были охвачены сомнениями относительно греховности, присущей их земной профессии, поскольку христианство осуждало кровопролитие и насилие. Представляется, что Уильям, по большей части, отвергал подобные дурные предчувствия. Судя по всему, он непоколебимо верил, что, пока его поведение соответствует основным заповедям рыцарства, его военная карьера не является препятствием для религиозной чистоты. Маршал не проявлял глубокого интереса к теологии и не стремился к святости. Он просто старался жить, как, по его мнению, должен жить честный христианин, и надеялся, что это обеспечит ему после смерти место в раю. Он прибыл в Иерусалим, чтобы выполнить последнюю волю Генриха, став свидетелем его мучительной смерти. Неудивительно, что на Святой земле он задумался и о том, что сам тоже смертен. Многие паломники и крестоносцы, посетившие Святую землю, вернулись обратно с каким-то символом своего путешествия. Первые крестоносцы везли с собой пальмовые ветви. Уильям приобрел два отреза драгоценной шелковой ткани, которые должны были стать его похоронным саваном. Они были тщательно упакованы и втайне доставлены на Запад. Маршал также принял обязательство закончить свои дни в ордене тамплиеров, но сделал это тоже тайно. Пока он никому ничего об этом не говорил, даже близким друзьям. Это была его личная подготовка к собственному Судному дню.

После двухлетнего отсутствия Уильям Маршал вернулся в Европу. Это произошло в период между осенью 1185 и весной 1186 года. Годом позже разразилась катастрофа. Малолетний король Балдуин V умер, и его преемником стал Ги де Лузиньян, женившийся на Сибилле Иерусалимской. К 1187 году Саладин заключил союз с Мосулом и теперь был готов осуществить полномасштабное нападение на Палестину. Летом султан снова вторгся в Галилею. Он привел 40-тысячное войско. Ги вышел навстречу, чтобы встретиться с мусульманами в открытом сражении. Уже 4 июля султан одержал большую победу. Тысячи латинских христиан остались на поле боя, многие были уведены в плен. Король Ги оказался в плену. Мусульмане также захватили священную реликвию – Истинный Крест. Рено де Шатильон был казнен лично Саладином. Более двухсот рыцарей военных орденов тоже были преданы смерти. В том же году мусульмане захватили Иерусалим. Султан приказал сбросить крест с Купола Скалы и разбить его. Когда вести об этой катастрофе достигли ушей папы, он умер от горя. Известия о захвате мусульманами Иерусалима прокатились по всей Европе, положив начало подготовке к Третьему крестовому погоду, который анжуйцы не могли игнорировать.

Часть третья

Средний возраст: властелин королевства

Глава 7

Воин короля

Уильям Маршал вернулся со Святой земли в конце 1185 – начале 1186 года и явился к Генриху II в Нормандии. Старый король выполнил обещание и взял его в свою свиту. Проведя много лет в свите короля, не имевшего королевства, Уильям накануне своего сорокалетия оказался в самом сердце анжуйского мира. Миновали дни, когда Уильям Маршал демонстрировал свою военную доблесть на рыцарских турнирах. Теперь его обязанностью было служение королю, командование его войсками, участие в сражениях, если необходимо, военные советы и поддержка. Уильям занял в высшей степени привилегированное положение – рядом с самым могущественным человеком в Европе, давшее ему огромное влияние и благосклонность короны.

Назначение быстро принесло ему земли и титул, после чего Уильям начал формировать собственное окружение и рыцарскую свиту. Статус Маршала означал, что он должен практически постоянно находиться при дворе. Прежний господин Уильяма, молодой король, предпочитал экстравагантный стиль жизни, но также постоянно ощущал тяжесть долгов. Королевская роскошь оставила излишества его покойного сына в тени. Генрих II жил в величии, окруженный сотнями угодливых придворных, каждый из которых жаждал милостей и продвижения по карьерной лестнице. Будучи закаленным воином, Уильям Маршал поднялся на вершину рыцарской «турнирной таблицы». Теперь вопрос заключался в том, сможет ли он приспособиться к новому окружению, найти свое место в анжуйском королевском дворе.

АНЖУЙСКИЙ КОРОЛЕВСКИЙ ДВОР

Двор Генриха II оказался большим передвижным цирком. Столкнувшись со сложнейшей задачей управления обширной Анжуйской империей, расположенной по обе стороны Канала, старый король решил не объявлять какой-то один город своей столицей. Вместо этого он стал «странствующим» монархом, постоянно объезжающим свои владения. Он управлял своим двором и демонстрировал королевское могущество в провинциях. Не имея стабильного центра власти, правительство – вся громоздкая машина управления – обычно следовала за монархом. Двор «раздулся» от армии чиновников, клерков, слуг, сопровождающих лиц, вассалов и баронов. Это был самый крупный институт такого рода в Европе. Для перевозки двора через Канал требовалось пятьдесят кораблей. Один придворный сравнил его со «сторуким великаном», заявив, что «о таком дворе никто не слышал в прошлом, и ничего подобного не может появиться в будущем».

Уильям имел некоторый опыт пребывания при дворе – все же он много лет провел рядом с молодым королем, но новые масштабы и постоянная хаотичная суматоха не могли не сбивать с толку. Маршал также был потрясен великолепием королевских резиденций, где он мог наслаждаться удобствами, немыслимыми для обычных людей. Древней резиденцией королевской власти в Англии был Винчестер, и в его дворце находились личные покои короля. Там он возлежал на королевской кровати и принимал избранных посетителей. Говорят, на одной стене этой комнаты была фреска с изображением орла, разрываемого четырьмя отпрысками, – намек на блудных сыновей Генриха.

Более новым был королевский дворец в Вестминстере. Его центром являлся Большой зал, построенный в конце XI века, – его длина составляла 240 футов (73,2 метра). Это был самый большой зал в Северо-Западной Европе. Большинство королевских построек в Вестминстере сгорело при пожаре 1834 года, но Большой зал сохранился до сегодняшнего дня, и его размеры не могут не впечатлять. Генрих II использовал и другие дворцы, коих было немало в его владениях. Его любимой резиденцией в Нормандии было поместье в Кевийи – на противоположном от Руана берегу Сены. В нем даже имелись свои охотничьи угодья. Еще был дворец в Кларендоне (Уилтшир), крыша которого поддерживалась колоннами из пурбекского мрамора, а стены были выкрашены в синий цвет измельченным лазуритом, привезенным из Афганистана.

В XII веке в Европе имел место переход от деревянного строительства к каменному. Это принесло многочисленные новые возможности, в том числе появились камины и дымовые трубы, что было намного эффективнее, чем центральные очаги и бесчердачные крыши. Но только каменные постройки обходились во много раз дороже своих деревянных предшественников. Только король и самые богатые люди королевства могли себе их позволить. Сохранившиеся записи показывают, что, к примеру, в конце XII века охотничий домик в Кинвере, что в центральной части Англии, стоил чуть больше 24 фунтов. А каменная башня Генриха II в Оксфорде, в которой была личная королевская спальня с индивидуальной уборной, обошлась в 1000 фунтов. Великая Башня в замке Дувра, в которой была проведена трубопроводная система и пресная вода подавалась в помещение по свинцовым трубам из колодца, выкопанного до глубины больше 100 футов (ее строительство как раз завершилось, когда Уильям поступил на службу к старому королю), обошлась в 6500 фунтов.

В таких роскошных жилищах Маршал вкушал лучшую еду и напитки, предавался изысканным развлечениям. Не обходилось и без экзотики – журавлей, лебедей и павлинов. Уровень потребления был чрезвычайно высоким. Согласно королевским счетам, в 1180 году двор в Лондоне потребил 1000 фунтов одного только миндаля. Уильям и его «коллеги»-придворные пили большое количество пива и вина, причем последнее доставлялось в гигантских деревянных бочках, вмещавших 252 галлона (1144 литра). Современник отметил, что английское вино можно пить, только закрыв глаза и стиснув зубы, так что придворным Генриха II повезло: аквитанские поместья короля давали ему доступ к знаменитым виноградникам Бордо и Пуату.

Странствующий анжуйский двор привлекал менестрелей, музыкантов и рассказчиков, с удовольствием услаждавших слух толпы повествованиями о подвигах короля Артура и его рыцарей. Менее достойные развлечения тоже были всегда доступны. Один придворный отметил, что за двором Генриха всегда следовали всевозможные прихлебатели – от проституток, игроков в кости и фокусников до цирюльников и клоунов. Знаменитый шут Роланд Пердун прославился тем, что мог высоко подпрыгивать, свистеть и пускать ветры одновременно. По крайней мере, в Англии и Нормандии за придворными проститутками тщательно следили. Ранульф де Брок и Балдрик Фицгилберт занимали должность «смотрителя шлюх» в этих двух местах.

Жизнь Уильяма Маршала при дворе была также необычна тем, что, как правило, продолжалась ночью, в темное время суток. В XII веке большинству людей приходилось ограничивать активную деятельность дневными часами, поскольку восковые или сальные свечи были слишком дороги, чтобы жечь их каждый день. Анжуйский двор расходовал необычайно большое количество свечей, и каждый придворный получал фиксированное содержание. Об этом упоминал Вальтер Мап, утверждая, что придворные Генриха II – «ночные создания». Он ссылался на их самые мерзкие привычки и обличал их как людей, которые ничего не оставляют нетронутым и неиспробованным.

Жизнь при дворе

Анжуйский двор предложил Уильяму много роскоши, восторгов и искушений, но одновременно это было место далеко не безопасное, ведьмин котел сплетен, интриг и двуличности, где ошибочный шаг или неверно подобранное слово могли грозить крахом. Один придворный даже сравнил его с адом, кишащим червями, змеями и всякого рода ползучими тварями. Предметом всеобщего вожделения был доступ к королю, его милости, поскольку королевское покровительство могло в одночасье изменить жизнь человека. Прецедент Томаса Бекета показал, что Генрих II умеет превращать никому не известного человека, причем низкого происхождения, в богатейшую и влиятельнейшую личность. Теоретически, по крайней мере, двор был разделен на отдельные слои, из которых только элитный внутренний слой, на краю которого теперь находился Маршал, имел регулярные контакты с королем. Но тревожной чертой анжуйского двора была его непредсказуемость. Его размер, постоянное движение и непрерывная смена персонала делали двор, по словам Вальтера Мапа, «гибельным водоворотом… волнующимся и изменчивым». В нем было невозможно запомнить имена и должности каждого.

Главной задачей Уильяма в 1186 году было выделение самых важных игроков – больших вельмож и священнослужителей, значимых клерков и чиновников. И двигаться он должен был с большой осторожностью. На рыцарских турнирах от него ждали соответствия кодексу рыцарства. Теперь успех зависел от его способности интерпретировать и впитывать неписаные правила двора, в точности исполнять правила courtesie (этикета, или, если дословно, «как вести себя при дворе»). Представители высших эшелонов анжуйского двора, как правило, имели или рыцарское, или церковное прошлое. Будучи представителем класса воинов, Уильям обладал некоторыми естественными преимуществами. Его признанный статус preudhomme – человека благородного, достойного уважения – склонял чашу весов в его сторону. К тому же во времена военных конфликтов он мог храбро и решительно сражаться, тем самым подтвердив свой статус. Это будет особенно важно в сумятице последних лет правления Генриха II. Но даже если так, главные придворные ценились прежде всего не за физическую силу или храбрость, а за взвешенные дельные советы, касающиеся управления государством. Чтобы обеспечить уважение Генриха, Маршал должен был доказать свою полезность в качестве советника и доверенного лица. Идеалы движения courtesie в 1180-х годах означали, что для достижения этой цели Уильяму следует быть невозмутимым и всегда держать в узде свои чувства. Излишние проявления эмоций, особенно гнева, на людях считались признаком неуравновешенности и нетерпеливости. Поэтому любой совет, данный таким человеком, его недруги всегда могли назвать неразумным или поспешным. В борьбе за благосклонность короля соперники часто старались провоцировать неосмотрительность оскорблениями, завуалированными или прямыми, в надежде вызвать вспышку гнева. Неудивительно, что рыцари – горячие головы, рожденные для войны, – далеко не всегда могли себя контролировать. У Маршала был опыт общения с властями предержащими. Все же он был чемпионом турниров и еще с 1170-х годов поддерживал знакомство с такими значительными людьми, как Филипп Фландрский и Теобальд Блуаский. А скандал 1182 года познакомил его с придворными махинациями. Но ничто не могло подготовить его к масштабам и сложности вызовов, с которыми он сейчас столкнулся. Тем не менее со временем он научился передвигаться по зыбкой трясине придворных обычаев, политики и интриг и в конце концов оказался довольно успешным придворным. Оказалось, что он обладает редкой способностью процветать и в военное время, и в мирное. Судя по всему, постепенно он приобрел нечто вроде эмоциональной брони, позволявшей ему всегда сохранять невозмутимость на людях. Умение постоянно демонстрировать ледяное спокойствие впоследствии ему здорово помогло.

Уильяму даже нередко удавалось снизить общую напряженность придворных отношений рассказами обезоруживающих анекдотов о своем прошлом. Именно в это время часто повторяемые истории о малыше-заложнике и впечатляющих турнирных победах показали свои истинные возможности. Каждая тщательно продуманная история подтверждала достойные качества Маршала – и о его способности в 1152 году очаровать короля Стефана, и о получении триумфального копья на турнире в Плёре в 1177 году. Причем все признаки горделивого хвастовства сглаживались нотками юмора и самоуничижения – будь то рассказ о маленьком мальчике, отвергнутом отцом, или о чемпионе турнира, найденном в кузнице положившим голову на наковальню. Все истории были очень простыми, но в высшей степени действенными, хотя их вряд ли посчитали бы шедеврами мастера завуалированных намеков и искусных уловок, такие как Вальтер Мап, которые все подразумевают и ничего не говорят открыто.

Было бы наивным предполагать, что Уильям-придворный был безупречным во всех отношениях. Вероятнее всего, он бы не смог подняться по карьерной лестнице так высоко и быстро, не обладай он подобострастным двуличием и коварным честолюбием. Чтобы процветать в кишащем крокодилами болоте анжуйского двора, следовало уметь заключать выгодные союзы, проявлять хитрость и изворотливость, обладать даром в нужное время польстить или обвинить. Уильям всячески старался не заводить могущественных врагов и не портить отношения с теми, кто мог способствовать его карьере в будущем. Впоследствии прямой и откровенный Уильям Лонгчамп обвинил Уильяма в коварстве и изворотливости. Тем не менее в моменты кризисов, когда следовало принимать трудные решения, Уильям неизменно был преданным сторонником и слугой короны. Возможно, именно репутация непоколебимой верности господину привлекала к Уильяму внимание череды монархов.

Уильям жил в постоянном психологическом напряжении, вынужденный беспрерывно сохранять бесстрастное «придворное» хладнокровие и одновременно тщательно оценивать действия и намерения противников. Вероятно, он испытывал некоторое облегчение, встречаясь при дворе с бывшими сослуживцами, раньше служившими в свите молодого короля, – Балдуином де Бетюном, Робером Трегозом и Жераром Тальботом. Наверняка у Уильяма были близкие отношения с немногими доверенными лицами, такими как Балдуин. Он также заключил важный союз с другой восходящей звездой анжуйского двора – Джеффри Фицпитером. Как и Уильям, Джеффри был младшим сыном мелкого чиновника из западной части Англии, но выбрал канцелярскую, а не военную карьеру и быстро выдвинулся. Возможно, только в кругу друзей Маршал мог сбросить маску и не следить за каждым своим словом, и со временем его отношения с этими людьми стали более тесными и глубокими, появилась зависимость друг от друга.

МИЛОСТЬ КОРОЛЯ

Когда Маршал нашел свое место и линию поведения при анжуйском дворе, свидетельства благосклонности Генриха II не заставили себя долго ждать. Проведя тринадцать лет на службе у молодого короля, Уильям так и не сумел воплотить в жизнь мечты о титуле и земле. Состоянием и славой он был обязан своим успехам на рыцарских турнирах, но эти состязания были опасными и непредсказуемыми. Это были игры юношей, а не зрелых мужчин.

К счастью для Уильяма, старый король был монархом не только по названию. Он обладал реальной властью и мог засыпать своих фаворитов дарами. Тем не менее даже августейший правитель, коим, безусловно, являлся Генрих II, не мог раздавать имения и почести, повинуясь одному только капризу. В 1066 году, когда норманны Вильгельма Завоевателя разграбили Англию и убили большое количество англосаксонской аристократии, по сути, все королевство перешло к короне. В первой волне норманнской колонизации эти только что захваченные территории могли раздаваться так, как было угодно королю Вильгельму. Так же обстояли дела с титулами и должностями. Когда добыча столь велика, нетрудно удовлетворить самые честолюбивые амбиции. Вильгельм сохранил огромные территории для себя, но их все равно осталось достаточно, чтобы превратить его главных сторонников в богатейших вельмож.

С тех пор прошло больше века. Сложилась и укоренилась структура землевладений, господства и прав. Владения короля медленно, но верно уменьшались. Появились законы и правила, защищающие права знати, хотя это не убавило напряжение между интересами короны и ожиданиями аристократии. В конце XII века в большинстве случаев землю и титул нельзя было отобрать и передать без веской причины. Можно было продолжать завоевания в Уэльсе и Ирландии, такие возможности оставались, но короли, желавшие вознаградить своих людей за преданную службу, предпочитали действовать по закону или отдавать части собственных земель.

В 1186 году Генрих расстался именно со своими землями, пожаловав Уильяму Маршалу его первое поместье в Картмеле, что на северо-западе Англии, – красивый участок ланкаширской земли, расположенный между волшебными берегами озера Уиндермир и продуваемым всеми ветрами берегом Моркамб-Бей. Это было скромное начало, но все же поместье принесло Уильяму 32 фунта годового дохода и явилось прочным фундаментом для дальнейшего расширения своего благосостояния. Кроме того, старый Генрих воспользовался другой важной королевской прерогативой, чтобы вознаградить Маршала. В те времена существовала традиция перехода молодых юношей и девушек благородного рождения, наследников земель, под опеку короны. Генрих II мог передавать опекунство, кому сочтет нужным, и теперь отдал под опеку Уильяма двух молодых людей.

Так подопечной Маршала стала Хелоиз из Ланкастера. После смерти своего отца в 1184 году она стала наследницей Кендала, одного из главных феодальных поместий Северной Англии, земли которого раскинулись по всему Уэстморленду, а также части Ланкашира и Йоркшира. На них располагалось несколько крупных замков. Учитывая, что от Кендала до Картмела было не более 15 миль, это было сделано с дальним прицелом. В качестве опекуна Уильям должен был защищать интересы Хелоиз и заботиться о ее благополучии. Эти задачи были выполнены. На практике опекунство было весьма ценным даром. Пока Хелоиз оставалась незамужней, Уильям имел право использовать ее земли ради собственной выгоды. В его обязанности также входило устройство ее брака, и это значило, что он мог или жениться на ней сам, или обещать кому-то ее руку для получения других преимуществ.

Мероприятие было сомнительным и меркантильным, однако оно устраивало все стороны. Хелоиз, очевидно, не имела права голоса в решении вопроса о своем будущем, а под опекой она оставалась в безопасности и могла со временем сохранить земли своей семьи, а Генрих мог отказаться от своей ответственности лорда Кендала и передать ее новому рыцарю. Конечно, главным выгодоприобретателем был Уильям. Теперь он зависел не только от обещаний хозяина, но мог и сам влиять на свое будущее. Маршал мог ухватиться за возможность жениться на Хелоиз и объединить поместья, сразу став влиятельным северным бароном. Судя по всему, именно такого развития событий ожидал Генрих II. Но Уильям тянул время. Разумеется, пока леди Ланкастера была жива и здорова, возможность брака сохранялась, и Уильям решил пока оставить двери открытыми для других возможностей.

Вторым подопечным Маршала был пятнадцатилетний юноша по имени Джон д’Эрли. Судьба Джона чем-то напоминала Уильяму его собственную. Он был осиротевшим сыном мелкого аристократа из западной части страны и отдан под опеку Маршала, чтобы получить военное образование. Также он должен был служить его щитоносцем. С годами они подружились. Личные воспоминания и свидетельства Джона стали ценнейшим источником информации при написании «Истории Уильяма Маршала». Начиная с 1186 года Джон д’Эрли практически постоянно присутствовал в жизни Уильяма.

Юноша стал также одним из краеугольных камней mesnie Уильяма. В этот период в нее вошли еще два известных рыцаря – Уильям Валеран и Джеффри Фицроберт. Оба рыцаря были родом из Уилтшира, где прошло детство Уильяма, и оба сделали рядом с Уильямом хорошие карьеры. А сам Уильям начал меняться. Всю жизнь он был рыцарем, а теперь стал землевладельцем и господином собственной mesnie, рыцарей которой он должен был защищать и продвигать. Груз ответственности был велик.

К счастью для Уильяма и его новых рыцарей, его карьера была на взлете. Он поднимался по социальной лестнице, хотя пока еще не добрался до вершины. В «Истории» сказано, что с 1186 года и далее Генрих II проявлял явную благосклонность к Маршалу и даже назначил его главным советником, однако это было очевидное преувеличение значимости Маршала. Будучи одним из ведущих рыцарей, Уильям был членом ближайшего окружения короля, видным полевым командиром и советником по вопросам военной стратегии и военного планирования. Но в текущих делах управления и политики участие Уильяма было минимальным. Документальные свидетельства подтверждают, что в анжуйском дворе Уильям занимал положение намного более скромное, чем Ранульф де Гранвиль, юстициарий Англии (человек, управляющий Англией в отсутствие Генриха), или крупный вельможа Уильям Мандевиль – граф Эссекс.

К концу 1180-х годов Уильям Маршал, несомненно, рассчитывал достичь уровня этих людей. Он решил не жениться на Хелоиз из Ланкастера, но вел себя как учтивый опекун, и она оставалась, по словам «Истории», его «дорогим другом». Это предполагает, что Уильям был одновременно и уверен в своих способностях добиться от короля больших милостей, и в высшей степени амбициозен. Небольшой фрагмент неизвестного королевского письма, написанного в 1188 году, обнаруженный только в конце XX века, показывает, насколько неутолимым было стремление Уильяма подняться еще выше и какие методы он был готов для этого использовать. В этот период непрекращающийся конфликт Генриха II с французскими Капетингами снова вошел в острую фазу, и старый король стал готовить масштабную военную кампанию на континенте. Он отправил Уильяму послание с просьбой прибыть в полном снаряжении, как можно скорее и «в сопровождении максимального количества рыцарей, которых ты сможешь собрать, чтобы поддержать меня в войне». Далее Генрих с необычной для него искренностью признавал: «Ты всегда жаловался, что я дал тебе только маленькое вознаграждение», и обещал Маршалу в порядке компенсации большой замок Шатору в Берри.

Текст показывает, что Уильям не чурался открытых требований награды за службу. Вполне вероятно, он постоянно ворчал, льстил и даже ныл, чтобы получить желаемое. Учитывая яростную конкуренцию при дворе, такое поведение, судя по всему, было обычным для придворных. Это свидетельство еще раз подтверждает впечатление, что поведение Маршала не всегда соответствовало современным представлениям о благородном рыцарстве.

СТАРЫЙ КОРОЛЬ ПРОЯВЛЯЕТ НЕРЕШИТЕЛЬНОСТЬ

В каком-то смысле Уильяму Маршалу повезло. Он прибыл ко двору Генриха II во время развивающейся конфронтации, когда больше всего ценился военный опыт. Генриху II уже было за пятьдесят, и у него появились первые признаки изнурительной болезни, которая, в конце концов, сведет его в могилу. Однако он был исполнен упрямой решимости сохранить господство над Анжуйской империей и легко манипулировал своими детьми, если считал, что это отвечает интересам династии. За время пребывания Уильяма Маршала на Святой земле баланс сил в королевской семье изменился. После смерти молодого Генриха в 1183 году старшим живым сыном старого короля и его главным наследником стал Ричард Львиное Сердце, граф Пуату и герцог Аквитании. Королева Элеонора оставалась в заключении в Англии, хотя условия ее содержания в 1184–1185 годах стали намного комфортнее, и ей даже позволили отпраздновать Рождество при дворе в Виндзоре, а потом совершить короткий визит в Нормандию.