«Точка отталкивания»-1

На службу постовые заступили в 1(> часов. Как это делали не раз, занялись грабежом задержанных. Пока еще на свои деньги Мерзляев купил вина. Закуску отобрали у доставлен­ного в комнату милиции пьяного пенсионера, получившего в этот день в магазине праздничный заказ. У троих любите­лей спиртного, которых привели в комнату милиции чуть позже, забрали деньги, и Мерзляев только успевал бегать в магазин. Вскоре опьяневший Масохин заснул в одном из подсобных помещений. Оствльиые продолжали «нести служ­бу».

По свистку Воротилиной за очередным «карасем» побежа­ли Лобов и Емешев. Такого «улова» у постовых со «Жданов­ской» еще не было.

— Это «комитетчик», — на ходу бросил Лобов Мерзляеву, поспешавшему к ним на помощь, и подмигнул, показывая на коробку с обувью, которую держал в руках Астафьев. Внештатный сотрудник тут же рванул ее к себе и забросил в подсобное помещение.

В комнате милиции Астафьева затолкали за барьер и при­ступили к личному обыску, преодолевая силой слабое сопро­тивление задержанного. Астафьев пытался убедить пьяных блюстителей порядка в том, что он — офицер и сам предъя­вит содержимое своих карманов. Особое раздражение посто­вых вызвал отказ отдать служебное удостоверение сотрудни­ка КГБ. Астафьева начали бить... После очередного резкого удара (в живот и потом — ребром ладони по шее) Вячеслав Васильевич потерял сознание.

«Ну а что вы сделали с ним потом?» — именно этот вопрос мы задавали четверым подозреваемым, которые к исходу дня уже не отрицали, что, превысив власть, избивали задер­жанного. Все они твердили одно: «Потом мы его отпустили». Лобова, Емешева, Лозу и Масохина арестовали.

Да, трудным он выдался, этот первый день расследования обстоятельств гибели Астафьева, но самый главный сюр­приз ожидал меня вечером.

В кабинете одного чиновника, к которому зашел по делу, сидели несколько незнакомых мне мужчин, в том числе полковник внутренних войск. Заверив, что рады познако­миться со мной, присутствующие предложили выпить вместе с ними. Ничего, кроме удивления, это предложение не вызвало, и я, сославшись на то, что сейчас не время для застолья, ушел.

«Говорить или не говорить об этом Запорожченко?» — только об этом думал я, собираясь уезжать домой. Вспом­нив наш разговор о взаимном доверии, решился.

— Да, ситуация интересная. — Олег Дмитриевич заду­мался. — Знаешь, домой тебя проводят мои ребята. Так будет спокойнее.

Тут же договорились, что, если наше предположение о возможной провокации не подтвердится, лишнего шума поднимать не будем.

У подъезда меня ожидали двое. Перекрывая вход, они всем своим видом демонстрировали агрессивные намерения. Позже я не раз думал: на что они рассчитывали? Не знаю, но думаю, что между нами могла начаться как минимум перепалка, как максимум — драка... Подоспела бы милиция, и я «в нетрезвом состоянии» оказался бы там, где искали встречи со мной... Комментарии к остальному, как говорят, излишни. От расследования дела меня бы отстранили, а как бы повел себя другой следователь в эти первые и самые трудные для судьбы дела дни — кто знает?

А тогда я остановился в растерянности. Из автомашины вышли сопровождавшие меня работники КГБ.

— Мы надеемся, товарищ может пройти? — спросил один из них.

Последовала пауза. Двое угрюмо посторонились.

— Идите спокойно и, главное, не волнуйтесь, завтра мы за вами заедем.

На этом мы расстались. Но насколько спокойной была для меня эта ночь, догадаться нетрудно.

Наступивший день успокоения не принес. Изучение изъя­тых документов, анализ складывающейся обстановки позво­лили прийти к выводу о том, что мы столкнулись с процве­тавшими в московской «подземке» преступлениями. Но глав­ным было то, что эти преступления систематически укрыва­лись. Стало понятно, что разоблачение происходившего в столичной милиции может быть подобно взрыву, что заин­тересованные лица предпримут все возможное, чтобы на первоначальном этапе расследования, когда доказательства еще расплывчаты и до истины далеко, нейтрализовать следо­вателя и тех, кто работает по делу вместе с ним.

— Похоже, нам объявили «войну», — с грустью сказал мне Олег Дмитриевич Запорожченко и добавил: — Мы полу­чили указание заняться обеспечением твоей безопасности всерьез...

Да, в такие переделки я еще никогда не попадал. Все переезды по городу в рабочее и нерабочее время — только на специальной автомашине. Дочь в школу и обратно — таким же путем. Как-то она даже расплакалась:

— Перестань меня возить, надо мной весь класс смеется. Все спрашивают: «Кто твой папа, что от порога дома и до пороге школы тебя возят?»...

Пришлось объяснить, что такая у меня работа и ничего тут не поделаешь, а успокоил ее тем, что маму тоже охра­няют.

Не обошлось и без курьезов. В один из дней, возвращаясь домой, на лестничной площадке встретил соседа. Поздорова­лись, заговорили. Неожиданно распахнулись створки лифта, и перед нами появились трое плечистых парней.

— Владимир Иванович, все в порядке?

Растерявшись, я только успел кивнуть головой, и они тут же исчезли.

— Это что такое? — спросил, заикаясь, испуганный сосед.

— Так меня охраняют, — объяснил ему.

— Ну у тебя и работка! — услышал в ответ.

Я же с теплотой и благодарностью подумал о товарищах с площади Дзержинского, которые держали слово и обеспе­чивали мою безопасность.

Между тем мы упорно, шаг за шагом, продвигались впе­ред. Факт задержания Астафьева и его избиения в комнате милиции можно было считать догнанным, но кто и как его убил, мы пе знали. Только позже выяснилось, как тщатель­но инструктировали обвиняемых и сколько версий проис­шедшего с ними проработали.

После избиения единственный трезвый среди постовых сержант Самойлов позвонил ответственному дежурному по 5-му отделению и сообщил о задержании Астафьева. После­довала команда или отпустить его, или, действуя по инструк­ции, вызвать представителя КГБ. То же самое предложил сделать прибывший на станцию проверяющий, младший сер­жант Голунчиков. К сожалению, они не знали, что давали команды не подчиненным им постовым милиционерам, — они давали команды преступникам.

— Товарищ майор, уходите отсюда по-хорошему и побы­стрее,— уговаривал Астафьева Самойлов.— Вам лучше с ними не связываться. Они не люди, поверьте мне. Ну, пожалуйста, уходите...

Но негодованию Астафьева не было предела.

— Мерзавцы! Мерзавцы! И отъявленные подонки! Нико­гда, никогда я вам этого не прощу и так этого не оставлю,— повторял он, покидая комнату милиции.

Со злобой в затуманенных спиртным глазах смотрели на него Лобов и Панов.

— Слушай, ну, идиоты! Разве можно так отпускать? — теребил Лобов рукав куртки Панова.— Он же всех нас заложит. Слышишь, заложит! Давай его грохнем! Молчат только мертвые!..

Молчал и Панов, а потом, решившись, кивнул головой. Они побежали вслед за Астафьевым. Улыбнись счастье Вя­чеславу Васильевичу, и, может быть, они бы его не догнали, но он спутал платформы прибытия н убытия, поэтому его не упустили и настигли в подземном переходе.

— Товарищ майор, вы забыли свои туфли,— сказали Астафьеву и предложили вернуться обратно.

Тот отказался и велел вынести похищенное. Его вновь скрутили и потащили в сторону комнаты милиции. Он отча­янно сопротивлялся, взывал к помощи прохожих, но те спешили пройти мимо. Кто мог подумать, что люди в форме, призванные защищать их от преступников, решились сами на совершение тяжкого преступления?

В комнате милиции Астафьева впервые увидел Масохин, который к этому времени проснулся и немного протрезвел. Задержанного затащили за перегородку и снова стали бить, но на убийство никто не решался. И тогда Панов сбегал в ближайший ресторан за водкой. Спиртным он надеялся подбодрить собутыльников, но когда вернулся, все произо­шло проще и оттого — страшнее.

Из показаний обвиняемого Панова:

— Как только я вошел в комнату милиции, за мной кто-то захлопнул дверь. Увидел, что Лобов и Емешев затаскивают Астафьева за барьер. Я приблизился к ним. Кто из них свалил его, я точно сказать не могу. Я увидел, что Астафьев как бы сполз по стене на пол. Он пытался вырваться, но Лобов удерживал его и не давал встать. Я понял, что они не решаются ничего сделать, а Лобову нужна помощь, и подо­шел к ним. Чтобы мне было удобнее, правую ногу прижал к лавочке, а потом протянул ее чуть вперед, так что моя голень полностью лежала на лавочке. Подумал, что нужно подстраховаться и не выронить бутылку, которая могла разбиться. Страхуя себя свободной рукой, чтобы не упасть, другой дотянулся до головы Астафьева, зажал его волосы рукой и два раза, оттягивая голову к себе, ударил затылоч­ной частью головы о стену...

Чем дальше продвигалось следствие по выяснению об­стоятельств убийства, тем ожесточеннее становилось сопро­тивление тех, кто был напуган таким ходом событий. В верх­них эшелонах власти срочно формировали «мнение» о том, что прокуратура и КГБ фабрикуют дело с целью подрыва авторитета органов внутренних дел. От В. В. Найденова тре­бовали объяснений, он от нас — бесспорных доказательств вины Лобова, Панова и других. Мы же пока располагали только их показаниями.

Итак, к исходу двух недель расследования стало более-менее ясно, кто избивал Астафьева, но... Кто и как вывез его к поселку Пехорка? Подозрение пало на бригаду медвы­трезвителя, которую в тот вечер трижды вызывали на «Ждановскую». Согласно журналу регистрации медвытрезви­теля, второй вызов был в тот период, когда в комнате находился Астафьев. Напротив записи о третьем вызове значилось: «Отказались сами...», то есть в 21 час 45 минут бригада прибыла в комнату милиции, но пьяного с собой не забрала, а если быть точнее — никого не доставила для вытрезвления. Почему?

Бригадир Гейко и два его напарника упорно твердили, что ничего не помнят.

Первым, кто рассказал о том, как якобы избавились от Астафьева, был Масохин.

— Я не принимал участия в убийстве,— заявил он,— но когда ребята добавили ему при мне и он потерял сознание, я решил, что нужно от него избавиться, иначе придется отвечать, да и меня уволят. К десяти вечера приехал Гейко, и мы попросили его вывезти Астафьева и куда-нибудь выбро­сить, а там пусть разбираются. В случае чего скажем, что мы его отпустили, пусть докажут другое. Гейко колебался, и тогда я забрал из портфеля Астафьева бутылку коньяка и налил ему стакан. Он выпил и сказал: «Добро». Мы помогли ему вынести Астафьева, и бригада уехала. Что дальше было, пусть сами говорят...

Проверка этих показаний позволила установить, что Гейко был в комнате милиции, видел избитого Астафьева и распил с Масохиным и Мерзляевым бутылку коньяка, отобранную у потерпевшего. Гейко продолжал настаивать на «запамятовании».

В один из дней, когда у нас почти не было сомнений в том, что Астафьева вывезли на автомашине медвытрезвителя, на допрос неожиданно запросился Лобов.

— Знаете,— сразу сказал он,— появились у меня какие-то смутные воспоминания.— Взгляд его стал заискиваю­щим.— Вижу перед собой черную «Волгу», в нее затаскива­ют Астафьева, а рядом — Масохин. Он залезает первым, а потом тащат этого комитетчика...

Ничего, кроме раздражения, заявление Лобова у меня не вызвало.

— Забери свою явку с повинной,— сказал я ему,— и ко­гда у тебя появятся не смутные воспоминания, а желание говорить правду, тогда передашь, чтобы тебя вызвали...

Ох как непросто преодолевать барьер предубежденности, уверенности в том, что ты на правильном пути!

Мы готовились к очной ставке между Гейко и Масохиным, обдумывая различные варианты ее проведения, но меня не покидало состояние внутренней неуверенности в том, что одним из убийц был Гейко. Что-то было не так. И вдруг вспомнил: конечно, запись в протоколе осмотра места проис­шествия! Сам протокол был составлен поверхностно и состо­ял из двадцати предложений. Ни фотосъемки, ни изъятия следов на месте обнаружения тела Астафьева не производи­ли, но была там одна фраза о следах автомашины, напоми­нающих протектор рисунка колес «Волги» ГАЗ-24.

Работники милиции и следователь, первыми прибывшие к поселку Пехорка утром 27 декабря, на допросах вели себя скованно. Видно было, что они знают больше, чем говорят. Недостатки, допущенные при осмотре, объяснили невысо­ким профессиональным уровнем, но вот того, что возле тела Астафьева они видели след развернувшейся автомашины «Волга», не отрицали и довольно убедительно обосновали свои предположения.

К этому времени появился еще один очень интересный свидетель. Это был постовой патрульного дивизиона ГАИ, который вечером 26 декабря дежурил на развилке Рязан­ского шоссе и поворота на аэропорт «Быково». Сразу после Нового года он исчез, и работники КГБ разыскали его на специальных курсах в Краснодарском крае, куда его срочно направили для повышения квалификации.

— В тот вечер,-— пояснил он,— около 23 часов мне по рации передали, что со стороны Москвы в моем направлении движется автомашина «Волга» ГАЗ-24, которую нужно за­держать. Вскоре я ее увидел. Салон автомашины был пере­полнен, но никого я рассмотреть не смог. Мое требование остановиться они не выполнили, преследовать их было не на чем. Автомашина скрылась в сторону Быково, и чуть позже я увидел, как в сторону Рязани проследовали две автомаши­ны городского ГАИ. Мне показалось, что они за кем-то гнались...

Ни тогда, ни после мы так и не смогли установить, кто же передал ему по рации требование о задержании «Волги», какие автомашины ГАИ преследовали нарушителей еще от городской черты. В журнале постов ГАИ значились десятки «Волг», зафиксированных при их проезде по дорогам после 22 часов. Десятки, но не та, которую мы искали. Только позже, когда обвиняемые начнут рассказывать всю правду, выяснится, что при выезде из города, когда они на разворо­те чуть не опрокинулись в кювет, два офицера ГАИ жезлом потребовали остановиться. Именно потому, что в машине был избитый до полусмерти Астафьев, сидевший рядом с шофером скомандовал: «Жми!» В заднее стекло увидели, что их собираются преследовать две спецмашины с мигалка­ми. Но — почему-то все обошлось.

Теперь многое становится понятным. Утром 27 декабря нашли Астафьева. Через несколько часов узнали, кто он, и после этого невидимая, но могущественная рука заставила молчать и скрывать от нас правду десятки должностных лиц.

А тогда, оценивая собранную информацию, мы думали: неужели Масохин и другие лгут, оговаривая своего же това­рища по службе? Многое могла прояснить очная ставка. До сих пор я жалею, что ее не записали на видеопленку.

Гейко несколько испуганно поглядывал на Масохина, ожидая, как потом выяснилось, что тот расскажет, как он пил на службе. Но услышал он другое. Потупив голову, Масохин монотонно излагал, как Гейко вывозил избитого Астафьева.

Реакция Гейко была неожиданной. Вскочив со стула, он упал на колени и закричал:

— Товарищ следователь, миленький, я же отказался!

Столько отчаяния и мольбы было в его голосе, что мне стало не по себе.

— Я видел его еще вечером... Тот, один из них, которого зовут Николай, ну, плотненький такой, он еще часто расска­зывает, как служил десантником, показывал мне удостовере­ние и хвастался, что задержал комитетчика. Я тогда выпил с ними полстакана водки и увез в вытрезвитель двух пьяных. А потом видел того мужика еще раз. Он лежал за барьером и хрипел. Я же сразу понял, что с черепом не в порядке. Они и этот старший лейтенант просят: мол, вывези его. Что тебе стоит? И выбросишь... Налили стакан коньяка. Нет, говорю, братцы, шалишь, я же знаю, что это комитетчик. Как вы здесь с ним разбирались, так и расхлебывайтесь. Отказался я, поверьте мне...

Масохин на Гейко не смотрел. Было видно, что он подав­лен происходящим, допустил оговор и психологически не выдерживает хода очной ставки. Лицо его побледнело, руки дрожали. Тупо уставившись в одну точку, он молчал. И тут я интуитивно понял, что он сломался. Такую ситуацию называют «моментом истины». Срочно вызвал конвоира. Гейко увели. Ставлю стул прямо напротив Масохина. Мы рядом.

— Николай, подними голову. Подними.

— Не могу.

— Николай, ты прежде всего человек, как бы ни был ты виноват, но страшно оговаривать невиновного. Согласен?

— Да! — выдавил из себя глухо.

— Николай, это была «Волга»?

— Да.

— Какого цвета?

— Черная.

— Кто приехал на «Волге»? Коля, кто приехал на «Волге»?

Масохин медленно поднимает голову. Ох как он смотрел на меня! Смертельная тоска была в его взгляде. Теперь я вижу, как дрожат у него губы. Выговорить он не может.

— Ба... Ба... Ба...

— Коля, кто это был? Ты должен сказать правду, как ни тяжело, но должен.

— Ба... Ба... Ба... Нет! Не могу! — Он почти кричит.

Но я уже догадался, хотя и не до конца верил такому повороту событий.

— Коля, это был Баринов?

Масохин кивает головой.

— Если можно— воды...

Стакан ходуном ходит в его руке, зубы стучат по стеклу, вода по подбородку стекает на одежду.

— Если можно— еще...

Постепенно он успокаивается. Расслабился так, как будто свалился с него тяжелый груз.

— Вы сейчас будете писать?

— Если ты не возражаешь, да. Потом будет труднее.

— Хорошо.

Масохин взял себя в руки. Рассказ его был подробным и последовательным.

Когда он понял, что удар, нанесенный Пановым, делает положение совсем печальным, то позвонил дежурному по отделению:

— Ребята грохнули комитетчика.

— Господи, какого? Того, что задержали?!

— Его.

— О, идиоты! Ничего не делайте, я ищу начальство.

В тот вечер начальник 5-го отделения милиции отдела по охране метрополитена Баринов находился на больничном. Дома не сиделось, съездил в больницу, сделал перевязку и заехал к коллеге по работе. Распили бутылку коньяка, потом вторую. О художествах подчиненных во время служ­бы был осведомлен отлично — сам иногда грел на этом руки. Поэтому постоянное ожидание какого-нибудь ЧП не покида­ло Баринова ни на час. Собираясь домой, позвонил дежурно­му по отделению и услышал одну из самых неприятных за все годы службы новостей. Дал команду ничего не предпри­нимать, вызвал служебную автомашину и помчался на «Жда­новскую».

Осмотрев Астафьева, сразу все понял. Посторонних и тех, кому не доверял, выгнал. Оставил старослужащих — Масо­хина, Лобова и Панова.

— Ну и что будем делать, красавцы?..

Масохин предложил отвезти Астафьева в больницу и объ­яснить, что в таком состоянии его доставили в комнату милиции.