«Точка отталкивания»-1

— Дурак,— обругал его Баринов,— к утру здесь будет свора комитетчиков, а вы все — пьяные. Да они вас через час расколют, как цыплят.

— Может, вывезем за город и создадим видимость, что его ограбили и убили? — предложил Панов.

— Куда везти? — угрюмо спросил Баринов.

— Есть хорошее место,— оживился Масохин.— По доро­ге на Быково стоит одна дача — он вполне мог там быть.

Все остальное сделали быстро и по-деловому. Автомашина близко. Случайных свидетелей не боялись. Кто заподозрит в плохом людей в милицейской форме? Первым в салон влез Масохин, затем затащили Астафьева, усаживая его, как пассажира. За ним втиснулись Лобов и Панов. Баринов разместился на переднем сиденье. Тронулись. Неожиданные осложнения возникли, как мы уже знаем, на посту ГАИ, но, благо, удалось скрыться. За поселком Пехорка свернули направо и возле ворот одной из дач развернулись. Место удобное. Ни огонька, только чуть светит луна.

Вытащили Астафьева. Верхняя одежда с него частично сползла и се, сняв, разбросали в стороны. Баринов дал команду потоптаться, чтобы имитация нападения была по­убедительней, и предложил Масохину проверить, жив потер­певший или мертв — благо Николай в прошлом был фельд­шером.

— У него есть пульс и он живой,— еле выдавил из себя Масохин.

— Тогда добейте его,— скомандовал Баринов. Потом до­бавил: — И чтобы каждый по очереди.

Из багажника автомашины достали монтировку. Первым взял ее Масохин.

Из показаний обвиняемого Масохина:

— Меня всего трясло от страха, потому что я до этого никогда не убивал человека. Я наклонился и с небольшим полу замахом нанес ему удар по лицу. Целился в лоб, а удар мой пришелся ему в переносицу. Я ужаснулся, поняв свое положение, а также то, что я совершил непоправимое. Я понял, что убиваю человека, которого видел впервые и который мне ничего не сделал. Ударив Астафьева, я пере­дал монтировку Панову. Тут же увидел, что Панов подошел к Астафьеву и ударил его монтировкой один раз, затем — еще раз. Меня всего бил озноб, и я отвернулся. Отворачи­ваясь, увидел, как Лобов ударил Астафьева ногой по го­лове...

Уже на обратном пути, разбираясь, все ли сделано надеж­но, сошлись на том, что если и не добили, то к утру потерпевший все равно замерзнет. Поклялись молчать о слу­чившемся, и Баринов лично проконтролировал, чтобы от похищенных у Астафьева ценностей избавились. Как про­фессионал он знал, что самое опасное — это вещественные доказательства.

ИЗ ПРОШЛОГО

В середине 70-х годов специальная следственно-оператив­ная группа по раскрытию особо тяжких преступлений, в ко­торую, помимо меня, входили начальник отдела Управления уголовного розыска области Евгений Евгеньевич Малышев и старший инспектор по особо важным делам Юрий Борисо­вич Катютин, выехала в один из южных городов Украины, где была убита и ограблена престарелая гражданка X.

Довольно быстро комплекс следственно-оперативных ме­роприятий позволил заподозрить в убийстве офицера ме­стного отдела внутренних дел, но по негласно действующему указанию ни задержать, ни арестовать его до увольнения мы не могли. О происшедшем сообщили руководству УВД и про­куратуры области. Посланники из центра нагрянули неза­медлительно. Оперативное совещание проходило бурио. По­пытки убедить нас в ошибочности выдвигаемой версии успе­ха не имели. Особое раздражение руководства вызвало упрямство Малышева и Катютина, а один из очень уважае­мых мною людей отвел меня в соседний кабинет и сказал: «Парень ты молодой, все у тебя еще впереди. Не артачься. Дело в конечном итоге не в преступнике. Одним больше, одним меньше. Пойми, Володя, это политика...» И он мно­гозначительно показал пальцем вверх.

Все протестовало в нас против предложенной сделки, и мы поступили по-своему. Увы, дело кончилось полным прова­лом. Подозреваемого предупредили и о доказательствах, ко­торыми мы располагали, и о веем ходе подготовленной операции.

Он уехал в другой город, купил дом, автомашину и лет десять назад передал мне через одного нашего работника «пламенный привет», а Малышева Е. Е. и Катютина Ю. Б. тогда же за «увлечение ошибочной версией» от расследова­ния отстранили.

Малышев, Малышев! Умница! Беззаветно преданный службе уголовного розыска и посвятивший ей всю свою жизнь, он был обойден после этого не только в продвижении по службе, но даже и в поощрениях. Пробовал жить и работать в другом городе — не получилось. Уехал в Афганистан. К счастью, вернулся оттуда живым....

Ну, а Катютин? В юности прекрасный музыкант-профес­сионал, он оставил это увлечение и пошел на работу в уго­ловный розыск. Смелость и решительность, тонкий аналити­ческий ум снискали уважение всех, кто знал его и работал с ним. Его успехов старались не замечать, он немало пере­жил, но благо наша милиция состоит не только из щелоковых, чурбановых и подобных им горе-руководителей.

СЛЕДСТВИЕ

О начальнике 5-го отделения милиции мы знали еще с первого дня задержания его подчиненных. Правда, мы не представляли, какую роль он сыграл в этой трагической истории. Баринов настойчиво по телефону добивался встре­чи с нами. Такую возможность ему предоставили 5 февраля 1981 года. В тот день он впервые перешагнул порог Лефорто­ва. Вел себя заметно нервничая, но держался в общем-то неплохо. Подробно рассказывал о своей службе, и постепен­но мы подошли к 26 декабря.

Весь допрос шел, как в детской игре «холодно— горячо».

— Нет-нет, я не верю, что мои ребята могли сделать такое. Здесь какая-то ошибка. Я ие ставлю под сомнение вашу профессиональную порядочность, ио ведь, знаете, и следователи часто ошибаются. Так они дают показания?.. Ничего не понимаю! Может, из страха? (Следует намек, что расследованием занимаются такие могущественные органи­зации, как КГБ СССР и Прокуратура СССР.) Вас интересу­ет, что я делал в тот день? Пожалуйста.— Баринов подроб­но, час за часом, описывает, где был, с кем встречался. Из его пояснений вырисовывается стопроцентное алиби, ибо получается так, что с 21.00 до 24.00 Борис Владимирович был у знакомой женщины — заместителя директора одного из магазинов Москвы.

Неприятный холодок пополз по спине, потому что понят­но: Баринов был готов к этому разговору. Слишком подроб­но и в деталях он описывает события почти полуторамесяч­ной давности. Понятно и другое: без договоренности с по­другой он бы таких показаний не дал.

В магазин срочно выехала группа следователей. Перед ними поставлена задача — одновременно и порознь допро­сить всех работников магазина об интересующем нас дне и возможном появлении там Баринова. Не прошло и часа, как позвонил Юра Жданов.

— Знаете, какая удача! — взволнованным голосом сказал он.— 26 декабря ее не было на работе, у нее был выходной, и это подтверждается рядом документов.

— Ну, а что она сама?

— Сначала говорила, что в тот вечер была с ним и именно в магазине, но сейчас сидит, плачет. Ссылается, что дала такие показания по просьбе Бориса. Директор и второй заместитель утверждают, что Баринова 26-го в магазине не было.

Я принял решение задержать Баринова.

К концу дня меня, Г. П. Каракозова и Ю. Н. Шадрина вызвал В. В. Найденов. Он заметно нервничал и не скрывал своего состояния. Выслушав подробный доклад о доказа­тельствах, которыми располагало следствие, задумался, а за­тем засыпал нас вопросами по делу. Суть их сводилась к тому, что он колебался: хватает ли данных, чтобы дать санкцию на арест Баринова? Несколько раз раздраженно предлагал нам выйти из кабинета и «хорошо подумать».

— Виктор Васильевич, это единственное и правильное в такой ситуации решение,— многократно повторял Карако­зов,— все остальное приведет к провалу дела.

В очередной раз Найденов обратился к Шадрину:

— Юрий Николаевич, они оба горячие по характеру люди, но твоя сдержанность и осторожность известны всем. Ты уверен, что мы не ошибаемся?

Шадрин был тверд. И тогда Найденов в очередной раз предложил нам выйти. На ходу я оглянулся. Рука Виктора Васильевича легла на телефон. Мы так никогда и не узнали, кому он звонил и кому докладывал, но когда пригласил к себе, я увидел, что лицо его покрылось багровым румян­цем. Протянув постановление, которым он санкционировал арест Баринова, Найденов проговорил:

— Учтите, здесь моя голова.

— Наверное, сначала моя? — ответил я ему.

Найденов зло усмехнулся:

— О вашей голове я вообще не говорю. Вы свободны.

От должности заместителя Генерального прокурора СССР Виктора Васильевича Найденова освободили без всякого объяснения причин такого решения чуть позже, а точ­нее — через несколько лет. Тогда он руководил расследова­нием так называемого «сочинско-краснодарского» дела. То­гда и перенес он первый инфаркт. Третьего сердце не выдер­жало.

Арест Баринова обострил обстановку до предела. Водите­ля служебной автомашины, обслуживающего нас, задержа­ли после работы, когда он на своих «Жигулях» добирался домой. Его пытались спровоцировать, но он держался муже­ственно. Было и много других провокаций, мелких и более серьезных. Вспоминать обо всем просто неприятно. Нужно было реагировать на происходившее, и немедленно.

По указанию Ю. В. Андропова с Щелоковым встретился один из заместителей председателя КГБ СССР. Предъяв­ленные министру материалы о противозаконной деятельно­сти его подчиненных были бесспорными, он извинился и за­верил, что необходимые меры примет.

Действительно, обстановка после этого стала поспокойнее, но разговоры о том, что материалы дела фабрикуются, шли на различных уровнях. Психологический прессинг продол­жался.

Мы хорошо понимали, что показания показаниями, но точки в этом деле могли быть поставлены в случае обнару­жения вещественных доказательств. Все наши усилия были направлены на то, чтобы их найти. При работе в этом направлении нас ожидал своеобразный сюрприз.

Во время допросов Лобова обратили внимание на то, что он очень обеспокоен тем, как ведет себя на следствии его жена. У нас крепла уверенность в том, что она располагает информацией о преступной деятельности мужа. Но какой? Поединка со следствием они не выдержали одновременно, в одни день.

— Понимаете, я ведь доподлинно ничего не знаю,— стала рассказывать жена Лобова,— но однажды, лет пять назад, уезжала на несколько дней, а когда вернулась, увидела в ком­нате много следов крови. Виктор сказал, что подрался с приятелем. Я помогала ему эти следы замывать... А по­том, года через два, он пришел домой сильно пьяным и ска­зал, что у нас в квартире убил человека...

Да. это было еще одно убийство...

В декабре 1975 года, работая в 4-м отделении милиции, Лобов во время дежурства на станции метро «Таганская» задержал жителя города Армавира А., находившегося в Москве проездом в командировку. За мзду пообещал отпу­стить его. Распив с задержанным бутылку водки, предложил продолжить пьянку у себя на квартире. По пути заехали в ресторан «Россия». За спиртное расплачивался А., при этом за деньгами полез в плавки. Это и натолкнуло пьяного Лобова на предположение о том, что так можно прятать только большую сумму денег.

Парня он убил, но денег оказалось мало, всего восемьде­сят рублей. Нужно было избавляться от трупа, и, накупив на деньги потерпевшего дешевого вина, Лобов занялся его расчленением. На это у него ушло несколько дней. Первую ходку сделал к станции метро «Октябрьская» и отдельные части тела выбросил там. Остальные стал отвозить на эле­ктричке, разбрасывая в лесопосадках на промежуточных станциях по пути к подмосковному городу, в котором он родился и вырос и в котором жили его родители. Самые большие трудности возникли при транспортировке нижней части туловища, к тому времени начавшей разлагаться. От сумки шел трупный запах, и пассажиры в электричке отсели от Лобова подальше. То ли они сказали об этом милиционе­ру, сопровождавшему электричку, то ли он сам что-то запо­дозрил, но, подсев к Лобову, завел с ним разговор. Оба они хорошо знали друг друга, были земляками и почти в одно время пошли на работу в милицию. Коллега постоянно поглядывал на сумку, Лобов нервничал и пытался отвлечь его внимание. В конце концов от него отстали.

Ему пришлось доехать до конечной станции. От туловища нужно было избавляться в пределах городской черты, и по­тому Лобов решил утопить его в проруби. Опасаясь сойти на лед, бросок сделал с моста и в прорубь не попал. Пришлось убегать, оставив туловище на льду и понимая, что утром его найдут. Несколько дней со страхом ожидал разоблачения. Но обошлось...

Факт обнаружения части трупа в городском отделе вну­тренних дел зарегистрирован не был, хотя мы нашли свиде­телей, помнивших о таком случае. Милиционер, о котором рассказал Лобов, ничего не помнил или делал вид, что не помнит. Как бы то ни было, но Лобов остался безнаказан­ным и продолжал совершать новые преступления.

Раскрытие этого убийства повергло в состояние шока многих ответственных работников МВД. В. В. Найденов каждый день торопил нас с проверкой показаний обвиняемо­го. Мы отбивались, как могли, по крупицам собирая доказа­тельства, и наконец настал день, когда Виктору Васильеви­чу доложили: на диване, находившемся в квартире Лобова, обнаружены обильные и большей частью замытые следы крови и кожного эпителия потерпевшего. Изъятые там же туфли, перчатки, другие предметы одежды опознали род­ственники убитого. В МВД СССР официально сообщили о результатах расследования, и, как говорят, раздался гром среди ясного неба. На сцене внезапно появился Ю. М. Чур­банов. до этого занимавший выжидательную позицию. Была, видимо, у него какая-то выгода в той игре, которую он вел. На коллегии ГУВД Мосгорисполкома Юрий Михайлович снимал и правых, и виноватых. Началась «чистка» среди рядового и сержантского состава. С работой в милиции расстались сотни лиц.

Но возникал вопрос: неужели для подобных оргвыводов нужно было такое серьезное ЧП? Раньше что, ничего не знали и не видели?

Из показаний обвиняемого Масохина:

— У нас в отделении работал милиционер Плечиков. Это был законченный алкоголик, тем не менее на работе его держали и прощали абсолютно все. В декабре Плечиков задержал какого-то мужчину, отобрал шесть рублей и вы­гнал. На собрании милиционер Левштанов написал в прези­диум записку, в которой задал вопрос: «Как может работать в милиции преступник-грабитель?» На эту записку ответил Баринов. Он стал говорить, что мы должны правильно понимать кадровую политику и сейчас, перед Олимпиадой наша главная задача — полностью укомплектоваться лич­ным составом...

ПРОДОЛЖЕНИЕ, НАЧАЛО ВОСЬМИДЕСЯТЫХ

Да, именно тогда для поддержания правопорядка в пери­од проведения в Москве Олимпийских игр было принято решение об увеличении штатной численности столичной ми­лиции, а исполнители на местах, подобные Баринову, обеспе­чивали комплектование личного состава за счет лиц, скомпрометировавших себя и даже совершавших преступления.

Мне могут возразить: зачем все излишне драматизировать? Мол, были единичные случаи... К сожалению, нет. Через наши руки прошли десятки и сотни материалов служебных проверок, подтверждающих иное. Приведу только такой пример. В тот же период времени, с разницей в несколько месяцев, в центре Москвы, на станции метро «Пушкин­ская», офицеры милиции ограбили задержанных. Благо Пе­тровка, 38 рядом и преступников довольно быстро задержа­ли с поличным. И что вы думаете? Передали материалы в прокуратуру? Ничего подобного. Грабителей... заслушали на суде офицерской чести и объявили... общественное пори­цание. Тем самым личному составу отдела милиции по охра­не метрополитена продемонстрировали, как защищается честь мундира. И немудрено, что один из убийц Астафьева, старший сержант Лобов, за шесть лет работы в милиции «заработал» деньги на двухкомнатную кооперативную квар­тиру в столице.

Кому же нужна была эта порочная система подбора и удержания кадров? К тому же в период подготовки и про­ведения Олимпиады... Ответ прост: только тем, кому эта система позволяла докладывать руководителям страны о по­трясающих успехах советской милиции, а взамен, используя личные связи и родственные отношения, получать награды и почести. Разве мало примера Юрия Михайловича Чурбанова, который стал аж лауреатом Государственной премии после завершения Олимпийских игр? К сожалению, это были далеко не все пороки кадровой политики, проводив­шейся в те годы.

Да, Щелоков много сделал для органов внутренних дел. Прежде всего добился значительного увеличения штатной численности милиции.

Но появившиеся вакансии нужно было заполнять, запол­нять немедленно. Где в таких условиях взять людей?

На улицах, на вокзалах отлавливали демобилизованных солдат и предлагали пойти на работу в столичную милицию. Не правда ли, заманчивая перспектива для молодого, часто не имевшего гражданской специальности парня, направляю­щегося домой в Курск, Рязань, Полтаву? А что после этого? Жизнь в общежитии, неустроенный быт, служба, интерес к которой зачастую продиктован только перспективами на постоянное жительство в Москве, формализм в политико­воспитательной работе... Дальше— больше. Ведь возраст большинства новобранцев такой, когда нужно обзаводиться семьей, а жить-то негде, да и зарплата для жизни в столице маловата. Но зато хватает другого — фактически неограни­ченной власти во время несения службы.

Из показаний потерпевшего Рукинова:

— Сержант милиции с возгласом «Люблю клиентов с «дипломатами»!» пригласил меня зайти в комнату милиции. Пройти туда я не отказывался, но, несмотря на это, был втащен за рукав пиджака. Я заявил протест и потребовал вызвать дежурного офицера или врача, так как я находился в трезвом состоянии. На мое требование сержант не отреа­гировал и вызвал машину из вытрезвителя. Прибывший сопровождающий из вытрезвителя взять меня отказался, сказав, что не видит для этого оснований. Обругав сопрово­ждающего нецензурной бранью, сержант пообещал устроить мне «хорошую жизнь», заявил, что он передавил бы всех интеллигентов, «а я что захочу, то с тобой и сделаю». Кроме того, он говорил- «Передо мной здесь не то что ты — замминистра валялся...»

Итак, вчерашние солдаты становились на путь соверше­ния преступлений. При этом высвечивалась еще одна про­блема, связанная с подбором и комплектованием кадров, которую мы в упор не хотели видеть.

Есть у нас социальное расслоение, есть, никуда от этого не денешься. Кто-то живет лучше, кто-то хуже и не всегда потому, что одни — коррумпированные чиновники, а дру­гие — честные рабочие и служащие Уровень жизни в столи­це достаточно высокий; министерств, ведомств, различных научных и учебных заведений предостаточно. Живут и одева­ются «совслужащие» неплохо. Каково же видеть их, преус­певающих, возвращающихся домой (пусть даже и в подпи­тии), молодому парню, который и в прошлой-то своей, не­столичной жизни мало хорошего видел, а в нынешней пер­спективы на будущее видит весьма туманно? Нет, совсем не случайным был приведенный выше диалог потерпевшего Рукинова с задержавшим его на станции метро «Площадь Ногина» милиционером...

СЛЕДСТВИЕ

Принимавший участие в избиении Астафьева милиционер Лоза родился и вырос в небольшом селе на Днепропетров­щине. Окончил среднюю школу, но большими способностя­ми не блистал Не лишенный честолюбия, мечтал о поступ­лении на учебу в юридический институт. Немного прорабо­тал в колхозе и был призван на действительную военную службу. После демобилизации домой возвращался через Мо­скву. На Курском вокзале с ним заговорили «вербовщики» столичной милиции, и так он оказался в 5-м отделении.

Позже на допросах Лоза рассказывал:

— Во время работы с Лобовым я понял, что у них сложилась система по ограблению задержанных, которых условно называли «карасями», а отобранные деньги — «фа­нерой». Среди милиционеров бытовала фраза: «Поймать в сети карася и отобрать фанеру». Лобов стал обучать меня приемам обирания задержанных. Позже предложил попро­бовать самому...

Лоза попробовал, как и многие другие. Не подчинялись ему — бил. Служба ему нравилась... И не так даже служба, как форменная одежда — она у него всегда была «с иголоч­ки». Особенно любил носить до блеска начищенные сапоги и заправленные в них, плотно облегавшие ноги брюки. За­держанных бил только излюбленными ударами: один — в живот, другой — ребром ладони по шее. Когда потерпев­ший падал, гордо отходил в сторону и за остальным наблю­дал со снисходительной ухмылкой. Кого же копировал этот несостоявшийся юрист? Неужели мы верим в то, что палачи тридцать седьмого года исчезли бесследно? Они были среди нас тогда, сеть кандидаты в них и сегодня.

Все проходило безнаказанно и даже тогда, когда исход избиения был трагическим. Одного из задержанных на стан­ции метро «Пролетарская» отделали так, что испугались сами. На место выехал заместитель Баринова. Избитого доставили в 68-ю горбольницу и оставили без оказания медицинской помощи до утра. За это время у него развился перитонит. Запоздалая операция не помогла...

Да, это именно та, печально известная москвичам, 68-я городская больница, так называемая «спецтравма». Свозили в нее круглосуточно травмированных лиц в нетрезвом со­стоянии. Где и как человек получил травму, значения не имело. Сортировала пострадавших постоянно находившая­ся в больнице милицейская дежурная часть.

Известного советского ученого, доктора юридических наук, профессора В. ограбили недалеко от станции метро «Ждановская». Шел он домой после официального приема, где выпил бокал шампанского. Обмыв дома окровавленное лицо, со следами повреждений он пришел в отделение мили­ции, обеспечивающее охрану общественного порядка в рай­оне станции.

Ограбленного тут же посадили в патрульную машину и стали возить по району с целью поиска преступников. Безрезультатно! Вернулись обратно, но теперь уже в опор­ный пункт милиции, и началась обработка.

— Очень быстро,— пояснял впоследствии В.,— я понял, что от меня добиваются одного — отказаться от заявления об ограблении. Я все-таки юрист, и такое предложение возмутило меня... Своего возмущения я не скрывал. Часа через два мне доброжелательно разъяснили, что нужно произвести судебно-медицинское освидетельствование. По­следнее было естественным, и я согласился. Если бы я знал, какой кошмар впереди!..

В. привезли в 68-ю больницу. Он ждал, когда его осмотрит специалист, но ему заломили руки и стали вытряхивать содержимое карманов. Партбилет швырнули на стол, как ненужную бумажку. В. пытался хоть этим усовестить обы­скивающих. В ответ услышал такое, что и пересказывать подобное стыдно.

— Но это были цветочки,— продолжал свои показания В.— Меня раздели, приподняли со стула и забросили в ка­кое-то отверстие. По желобу я скатился в помещение без окон с искусственным освещением. Двое в белых халатах усадили иа стул, перетянули одну из рук жгутом, и ко мне стал приближаться человек со шприцем в руках. Животный страх охватил меня, но тут к нам подошел четвертый (как я понял, врач) и, успокаивая, сказал, что только возьмут кровь для определения степени алкогольного опьянения. Я не мог не подчиниться. Когда со мной остался один врач, я обратился к нему, взывая к совести, назвал себя. Видимо, врач был хорошим и порядочным человеком. Он объяснил, что помочь ничем не может, но здесь недалеко есть телефон, и он дает мне пять минут на звонок домой или знакомым. Только это и спасло меня. Через полчаса в больнице была жена с друзьями...

На следующий день В. был принят В. В. Найденовым. По личному указанию заместителя Генерального прокурора СССР началась проверка, но она ничего не дала. С одной стороны, был ученый с безупречной репутацией, с другой — все причастные к этой истории должностные лица и исполни­тели. Вывод сделали однозначный: может быть, потерпев­ший и говорит правду, но где доказательства? Нет доказа­тельств. Да и быть не должно. Наша милиция безупречна.

Так ли? На почве безнаказанности процветало пьянство. Пример подавали многие офицеры. Сам Баринов пил в рабо­чее время, пил после работы. По рассказам подчиненных (в том числе технических работников), с утра к нему в кабинет боялись заходить. Проследив, когда дежурный сбегает в ма­газин и вернется обратно, выждав некоторое время, говори­ли друг другу, что «шеф» уже' опохмелился и можно идти подписывать бумаги.

Однажды вечером Баринов позвонил дежурному:

— Саша, мне нужно пять штук,— и бросил трубку.

Что он имел в виду? Указание начальника расшифровыва­ла вся дежурная часть отделения милиции. Учитывая, что Баринов празднует 8 Марта у знакомой, зная его наклонно­сти, единодушно решили, что нужно пять бутылок водки. Купили их за счет денег, полученных от реализации штраф­ных талонов, выписанных за нарушение общественного по­рядка. Гнев и возмущение Баринова были беспредельны. Ему, оказывается, нужны были цветы — пять букетов. Отругав на чем свет стоит водителя дежурной автомашины, водку он все же забрал.

Из показаний обвиняемого Лобова:

— Несколько лет назад меня аттестовывали. Аттестация проходила в кабинете Баринова. В состав комиссии входили сам начальник и другие офицеры. На аттестацию я пришел пьяным. Стоял перед комиссией, покачиваясь, но по уста­ву — «смирно». Мне разрешили идти, зачитав мою положи­тельную характеристику. Я отдал честь, развернулся, но потерял ориентиры, подошел к встроенному шкафу и от­крыл его. Только тут сообразил, что это не дверь, и пошел вправо. Все сделали вид, что ничего не заметили...

Какой кошмар! Так, пожалуй, скажет любой, кто прочита­ет историю позора 5-го отделения. К чему нагнетать страсти и ворошить прошлое, скажут другие.