Морские КОТики. Крысобои не писают в тапки!

Циркач выкрикнул что-то вроде «Оп-ля-ля!», но в ту же секунду его нога подскользнулась на грязном полу, и вся шаткая конструкция полетела кувырком, ведро несколько раз перевернулось в воздухе, являя свету выпучившего в ужасе глаза, отчаянно орущего рыжего кота, и с оглушительным звуком грохнулось об пол. Кот с диким протяжным мявом ринулся под кровать и замер там, ошалело сверкая глазами из темноты. Сам «двуногий» ударился костлявым задом об пол, да ещё и швабра, падая, подло стукнула его прямо по красному носу. Неудачливый трюкач тяжело поднялся на ноги и в ярости пнул ведро, выкрикивая те слова, которые все «двуногие» говорят в такие минуты. После этого он принялся ходить кругами по каюте, запустив пальцы в жидкие седые волосы, громогласно обращаясь, видимо, к коту:

— Ну почему, друг мой рыжий, так всегда получается?! Только тебя посещает гениальная идея, как всё сразу идет наперекосяк! Такая идея для номера — и опять фиаско! Нет, я не могу так! Я больше так не могу!

Произнося эту гневную речь, «двуногий» расхаживал по каюте, в беспорядочных поисках заглядывая то под подушку, то между страниц книги, валявшейся на полу. Ричи и Лучиана съёжились в своем укрытии, ожидая неизбежного обнаружения, но «двуногий» неожиданно издал победное «Ага!» и выудил из-за туалетного бачка несколько мятых купюр. После этого, всё ещё возбуждённо бормоча, быстрым шагом вышел из каюты, в спешке забыв закрыть дверь, и повернул в сторону бара. Напоследок в иллюминаторе мелькнула лысина, окружённая венчиком седеющих волос.

Лучиана выглянула из-за чемодана, осмотрелась и юркнула под кровать, где прятался рыжий толстяк, Ричи последовал за ней, стараясь не уступать в скорости и ловкости. Рыжий уже отошёл от шока, вызванного падением, и теперь, будто ничего не случилось, преспокойно вылизывал ушибленную лапу.

— Позвольте выразить искреннее восхищение вашим номером! — дипломатично начал Ричи. — Ваш дуэт показал самую смешную программу, какую я видел. Вы — подлинные короли юмора!

Рыжик лениво открыл глаз и самодовольно выдохнул:

— Я не сомневался в том, что самые преданные поклонники нашего таланта сумеют проникнуть в гримёрку. Вы здесь один?

— Меня делегировали все зрители, — не дрогнув усом, соврал Ричи. — Многие из них до сих пор не могут отойти от хохота. И выбрали меня, как самого деликатного и бесшумного. Ведь ваш партнёр, очевидно, совершенно вымотан выступлением.

Рыжик распахнул второй глаз и чуть более оживлённо ответил:

— Да, подлинное искусство безжалостно к артистам. Номер был по-настоящему смешным, но только по той причине, что мы оба вложили в него свою душу. Хотя, безусловно, есть и ещё один секрет…

Ричи вздрогнул. Неужели эти комедианты всё же причастны к преступлению? Сейчас, с пьяных глаз, Рыжик может выболтать лишнего. Он замер, как «маусхантер» перед мышиной норкой. А толстяк продолжал витийствовать:

— Видите ли, здесь срабатывает принцип кривого зеркала. Ничто так не затрагивает душу, как знакомое и привычное. Мы показали публике её саму. Со всеми пороками, недостатками и червоточинами. То, что «двуногие», как правило, не любят выставлять напоказ. Но именно это им никогда не удаётся надёжно спрятать — как то самое шило в мешке. Стоит лишь немного поскоблить — вуаля, вот он, гомо сапиенс, без прикрас и побрякушек! Только дионисическое искусство способно проникать так глубоко. Лишь то, что идёт от чресел, а не от ума, можно называть истинно народным!

Но Лучиана, не в силах больше сдерживаться, перебила его:

— Этот «двуногий»! Мне так хотелось вцепиться ему в лысину, когда он вытворял этот свой садистский номер! Да за такое морду расцарапать мало! — Она в гневе шипела и хлестала по полу хвостом, глаза её горели грозно и воинственно. Но рыжий кот лишь меланхолично покачал головой в ответ:

— Не спеши судить, такова судьба артиста — бывают взлёты, но чаще, конечно, падения. Мы с моим «двуногим» через всякое прошли, он старый стал, забывает все, путает, и с координацией у него проблемы, но меня он никогда не обижал. Иногда сам голодал, а меня всегда кормил.

— Ха! Конечно! — Лучиану просто распирало от возмущения. — Не обижал! Только шмякнул об пол в жестяном ведре, как банку со шпротами!

— Ну, это же было в процессе творческого эксперимента. Киса, признай, ты же понимаешь в искусстве не больше, чем я в свежей осетрине. А Галкин очень хорошо понимает. Он даже меня увлёк своими идеями площадного театра: иногда шмяк об пол — это не просто шмяк, а потрясающая буффонада, хохот в зале, восторг толпы. Ради такого и лапу ушибить не жалко.

— Что-то я не видел на ваших выступлениях особого восторга толпы, — скептически заметил Ричи, — да и хохота в зале не было слышно.

— Толпа! Что с них взять. Толпа глупа и невежественна в искусстве, — пренебрежительно отмахнулся здоровой лапой рыжий циркач.

— Глупа! — фыркнула Лучиана. — Но выступаете-то вы для нее. И оценивает ваше выступление в конечном итоге именно эта невежественная толпа. И вы, между прочим, у этой толпы сегодня получили не слишком хорошие оценки. А твой Галкин, если продолжит пить в том же темпе, на празднике Посейдона даже до сцены дойти не сможет, а если и сможет, то вас опять зашикают и выгонят пинками. А о Кипрском фестивале даже и говорить нечего!

— Что же поделать, таков удел любого, кто выбрал путь служения музам. Сперва толпа освистывает тебя, а потом плачет над твоим трагическим номером, сначала глумится, а потом осыпает розами. Учи толпу, полюби её, отдай ей свою жизнь без остатка, и она полюбит тебя в ответ. А если очень сильно полюбит, то, может быть, даже распнёт, как бога «двуногих», — насмешливо посмотрел на неё Рыжик.

Ричи и Лучиана переглянулись. «Да, этот рыжий кот такой же ненормальный, как и его «двуногий», — читалось во взгляде обоих. «Ладно, хватит разговоров об искусстве, пора заняться расследованием, пока старый пройдоха окончательно не запудрил им мозги своей клоунской философией, — решил Ричи. — Пора запустить лапку в аквариум и попробовать выловить рыбку».

— Но пока что приходится признать, что в вашей карьере наступила чёрная полоса. Вы не думали каким-то образом освежить ваше шоу? Может быть, нужно добавить пару новых музыкальных номеров? Чтобы «двуногий» пел или… может, играл на чём-то? — сказал он и замолчал, внимательно следя, как прореагирует Рыжик на его слова. Если это толстый паяц украл свирель у Афины и её «двуногой», то он точно должен выдать себя, хоть движением хвоста, хоть дрожанием уса. Но рыжий кот отреагировал совсем уж странно. Он выпучил глаза, будто подавился рыбьей косточкой, издал странный шипящий звук и захихикал:

— Хе-хе-хе, ой! Чтобы пел! Галкин! Ну, вы шутник, mon ami! Вот за это нас точно дохлыми мышами закидают. Даже на празднике Посейдона. По правде сказать, мой «двуногий» из-за своего пения в цирковое училище и попал. Он же сначала пытался в театральный поступить, да только голос у него — как будто когтями по стеклу кто-то водит, и это при полном отсутствии музыкального слуха. Так у него на экзамене всё хорошо шло, пока до музыкальных номеров не доходило, как только рот откроет… С губной гармошкой то же самое, однажды его даже с лестницы спускали. Девять раз пытался поступить, сколько у кошки жизней, да только не вышло ничего. Потом его старичок какой-то пожалел, взял на цирковое, так и занимаемся с тех пор низким жанром, но на высоком уровне. Галкин у самого Куклачева учился, номера свои готовил. Но интриги, интриги, все таланту завидуют. Эх!.. Съели Галкина, как колбасное колечко. С тех пор и скитаемся вдвоём.

Ричи разочарованно потряс головой. Его котективное чутьё подсказывало, что Рыжик не врёт. Повисла тишина. Рыжий кот вздохнул ещё раз, почесал ухо, пытаясь вытряхнуть из головы печальные мысли, и продолжил уже другим тоном:

— А песни петь… Он не то что петь, он и говорит, сами слышали, как — шепелявит, чмокает, прыскает. Ему ведь челюсть в трёх местах сломали. Спицу вставляли. Он меня, котёнка маленького, безмозглого, у живодёров отбил. Сам тощий, как велосипед, а в драку полез. Ну, ему санитар из НИИ физиологии и врезал дубинкой. Как мне злиться на него? Он ведь совсем сдал в последнее время, с тех пор, как его самка умерла. Пропадёт он без меня, пропадёт! — Рыжик подполз к блюдечку, опустил морду в валерьянку и забулькал, как соловей. Потом, поднявшись с осоловелыми глазами, добавил: — Дудочка, может, нам и не помешала бы, да только играть некому.

Налакавшийся валерьянки оратор был готов выступать ещё долго. Но Ричи не дал ему такой возможности, он ловко вклинился в монолог Рыжика и сместил акцент на другую тему:

— Тем не менее толпа приветствует и представителей того искусства, которое идёт от ума, как вы это классифицируете. Взять хотя бы Фотини и Афину. Вы ведь видели их выступление?

— Видеть не видел, но слышал, — нехотя ответил Рыжик. — Дело в том, что нас с Галкиным это всё давно не интересует. Поймите, мы навсегда отошли от театра. Эти рамки, уродующие личность, ломающие самовыражение — нам было тесно внутри них. По-настоящему творческим личностям нечего делать в театре. Я не устану утверждать это!

— Позвольте! — запротестовал Ричи. — Но публика, интересы которой я представляю в этой каюте, высоко ценит талант этого дамского дуэта. Возможно, вашими устами говорит артистическая ревность?

Вопреки его ожиданиям, это провокационное заявление не возмутило Рыжика. Потянув за вероятную ниточку мотива, котектив вытянул «пустышку». Рыжий лишь кисло поморщился и примирительным тоном забубнил:

— Как я уже говорил ранее, искусство делится на аполлоническое и дионисийское. Что есть аполлинарное? Это так называемое «возвышенное», то бишь театральное. Эту разновидность как раз исповедуют та симпатичная кошечка и её «двуногая». Мы же служим искусству дионисийскому. Такому, что плебс именует «грязным» и «порочным». Однако ж оно и только оно есть искусство толпы. И как бы критики, эти продажные мерзавцы, ни пытались нас унизить в своих пасквилях, публика не может без нас! Она скучает на высоколобых эстетских представлениях и ждёт, когда с нею заговорят на понятном языке! Ведь современное общество нацепляет оковы на конечности и натягивает на грудь шлейку. Попробуй сделать шаг в сторону — нет, шалишь! Ложный стыд не даёт нам быть самими собой. И только смех нас раскрепощает!

Глаза Рыжика сверкали, и в этот момент он был почти что прекрасен. Охватившее его вдохновение было настолько заразительным, что Ричи сидел, распахнув рот и совершенно забыв, насколько беспомощны выступления Галкина и Рыжика на самом деле. Перед ним сейчас был подлинный поэт и певец, верящий в своё дело до кончика хвоста. Но Рыжик сам всё испортил прозаическим финалом своего страстного диалога:

— Мы настолько разные с этой Афиной, что мне даже смешно говорить что-то осмысленное о её выступлении. Совсем, абсолютно разные. Как небо и земля. Как солнце и луна. Как валерьянка и… — Он выдохся и мучительно подыскивал сравнение.

— Но вы ведь в курсе, что у неё украли дудочку? — заполняя образовавшуюся брешь, осторожно спросил Ричи.

— Неужели? — вскинул брови Рыжик. — Какая низость! Мерзавцы! Кто же мог осмелиться на столь подлый поступок? Мне искренне жаль, что с дамами приключилось такое несчастье. Вы знаете, я не одобряю форму их искусства, но у них действительно получилось хорошее выступление. Буду объективен, они вполне могли бы занять первое место на этом фестивале. И я был бы рад этому. Ведь мы не конкуренты этой паре. Разумеется, мы не займём никакого места — это и так понятно. Однако мы отправились в путь не ради почестей, а ради того, чтобы изменить мир! Так что передайте Афине мои соболезнования. Мне жаль, что я ничем не могу ей помочь в этой ситуации.

Рыжик произносил эту тираду настолько прочувствованно, что Ричи решил отработать ещё одну версию. Нельзя исключать, что похитителем могли двигать романтические побуждения. Ну какие шансы у вечно полупьяного увальня покорить красотку-эгейку? А вот умело сыгранная партия на струнах её души… Хо-хо, это был бы весьма изящный план. Тем более что Рыжик уже доказал страстность своей натуры и живость ума.

— А почему я буду передавать твои слова? — доверительно перешёл на «ты» котектив, сокращая дистанцию. — Если тебе так нравится эта кошка, зачем посредник? Отдаю должное твоему вкусу. У истинного артиста он всегда безупречен!

— Ты заблуждаешься! — совершенно искренне улыбнулся Рыжик. — Я уже давно не интересуюсь кошками.

— Как так? — опешил Ричи. — Ты что, этот… кастрат? — Он с трудом выговорил это жуткое слово. — Твой Галкин такое сотворил, да?

— Нет, что ты! — поспешно ответил тот. — Не думай плохо о Галкине. Просто мы — истинные служители искусства и обязаны жертвовать соблазнами мира во имя высшей цели!

— Поясни, будь добр! — Ричи уже ровным счётом ничего не понимал.

— Мой «двуногий» принимает специальные таблетки. А поскольку я — его равноправный партнёр, он ими делится со мной. Мы работаем и живём вместе уже много лет. И я ценю его доверие и дружбу. Женщины коварны, они запросто могут заставить забыть о высокой цели, о нашем предназначении. Галкин убеждён, что без женщин мир намного осмысленнее и прекрасней, и я с ним полностью согласен. От этих самок одно зло. Вот взять, к примеру, монахов. Они ведь не кастраты, но блюдут непорочность во имя чистоты и возвышенности духа. Ты можешь и нас считать монахами от искусства!

— То есть ты вообще ничего не испытываешь к ней? — тупо переспросил Ричи.

Рыжик досадливо потоптался на месте и медленно, как нерадивому ученику, чуть ли не нараспев произнёс:

— Ну, вот, смотри. Есть Солнце, есть Земля. Они хороши и самодостаточны. Разве им есть какое-то дело друг до друга? Если Солнце и Земля сблизятся, произойдёт кото-строфа! Кото-клизм! Афина живёт в своём мире, а я в своём. Пойми, мне даже не хочется с ней общаться.

С чувством выполненного долга он окунул усы в остатки валерьянки, а Ричи задумчиво побрёл к выходу. «Ох, экспериментатор-дознаватель! — досадливо обругал он себя. — Нагородил версий-то! Шерлок, пульверизатором тебе в нос! Не разумный кот, а собака-подозревака какая-то. Усложнял, усложнял, а в итоге себе же хвост и подмочил. Неважнецкий я психолог. Как там, чужая личность должна быть словно раскрытая книга. Так ведь «двуногий» говорил, когда писательствовал. А я смотрю в эту книгу, да вижу фигу!» Он уже был на пороге каюты, когда Рыжик взметнул вверх толстую лапу с вялыми розовыми подушечками и проговорил нетрезвым голосом:

— Друг, не помню твоего имени! Скажи Афине, что я предлагаю ей свою помощь. Как член цеха лицедеев со стажем. Как коллега. Мои клыки ещё достаточно остры. А когти… Сам посмотри!

Он жеманно выпустил жёлтые, обломанные когти и изобразил грозный рык, пустив петуха на самой пронзительной ноте. Ричи, не выдержав, расхохотался и насмешливо бросил:

— Вам с «двуногим» стоит включить это в программу. Будет бешеный успех! Полный аншлаг! — С этими словами он степенно вышел из каюты.

Следом за ним легко выпрыгнула на палубу Лучиана.

Афина сидела на краю палубы и смотрела на воду. Шерстка её сияла под лучами солнца, и вся фигура излучала спокойствие. Но вот вибрисса дрогнула, улавливая движение сзади, точеная головка повернулась, и сразу стало ясно, что спокойствие это напускное.

— Почему так долго? — заглянула она в глаза котективу. — Расскажите скорее, я хочу знать все подробности! Как этот толстый рыжий кот смог украсть мою дудочку? У меня в голове не укладывается, не могу в это поверить! Он уже сознался? Ну, не тяните же, Ричи, рассказывайте скорее!

— Не все так быстро, Афина. Видишь ли, преступник обычно не сознаётся сразу в своём преступлении. Нам нужно провести следственное мероприятие. Я бы даже сказал — следственный эксперимент!

Кошечка глубоко вздохнула и отвела взгляд, покачав головой.

— Что мы можем сделать здесь, на палубе? Нет, всё бесполезно… — Казалось, даже её мелодичный голосок потускнел от грусти.

— Не падайте духом, мадам! — галантно склонил перед ней голову Ричи. — Нам очень повезло, и всё складывается наилучшим образом! Вы же знаете, что сегодня вечером состоится праздник Посейдона. Коты с двуногими будут представлять свои таланты и участвовать в разных конкурсах. Конечно же, Рыжик захочет восстановить своё реноме и реноме своего «двуногого». Оно и так упало ниже некуда после их дурацкого выступления, но если дудочка у них, есть шанс подправить ситуацию. Представь, Афина, как поступила бы ты в подобной ситуации, если бы была котом-неудачником, которому судьба дает в лапы волшебный инструмент?

На аристократической мордочке Афины промелькнула такая гамма чувств, что Лучиана чуть не фыркнула от смеха. Но Ричи продолжал:

— Подозрения есть, и обвиняемый, разумеется, в краже не сознался. Рыжик, хоть и выглядит глуповатым и даже немного сумасшедшим, далеко не дурак. Да и его «двуногий» тоже. Разумеется, если они и украли дудочку, то не будут на ней играть сразу же, ведь все догадаются, что это их лап дело… Нам остаётся только прийти на конкурс и смотреть в оба. Наверняка злоумышленник себя выдаст, кто бы он ни был.

В голове у него одна мысль налезала на другую, как мыши в банке.

Рыжий паяц после беседы предстал совсем в другом свете. Вряд ли он стал бы красть дудочку, ведь ему по сути не важен успех и признание толпы. У него своё представление об успехе, и он уже чувствует себя победителем перед лицом вечности и простых обывателей. Кроме того, толстый рыжий кот не мог бы прыгнуть и выше метра. А иллюминатор находился на уровне головы «двуногого». Кем бы ни был вор, он украл инструмент не для того, чтобы выступать с ним. Скорее всего, кто-то хочет отомстить красивой и талантливой кошке или её «двуногой»… А, возможно, им обеим. Кто-то явно жаждет их провала. На празднике Афина и «двуногая» не смогут хорошо выступить без дудочки. И тот, кто подстроил это, обязательно придёт посмотреть на их провал. А значит, оперативно-розыскные мероприятия сводятся к одному — нужно быть на празднике и внимательно наблюдать за посетителями. Кто-то придёт туда только для того, чтобы увидеть горе Афины, и его реакция укажет на преступника… И что-то подсказывает, что дудочку похитил кто-то из морских котиков.

Глава двадцать третья, 

в которой на празднике Посейдона славят Диониса

Солнце наконец-то перестало безжалостно запекать на раскалённой палубе всё живое и окрасило горизонт всеми оттенками красного. Лайнер гудел, как потревоженный улей, в иллюминаторах тут и там мелькали прихорашивающиеся «двуногие» — день Посейдона, которого все так долго ждали, настал. Верхняя палуба уже давно была украшена гирляндами и флажками. Со стороны носа возвышалась просторная дощатая сцена, по краям которой красовались свежесрезанные цветы. Большую часть палубы занимали ряды скамеек и стульев, принесённых из кинотеатра и кают-компании. Для участвующих в выступлении артистов был приготовлен отдельный ряд стульев, чуть в стороне от основной публики.

Ричи, оказавшись на палубе первым из кошачьих, уверенно направился к самому высокому стулу в первом ряду и с некоторым трудом вскарабкался на него. Котектива немного обеспокоило, что его наблюдательный пост не только предоставляет великолепный обзор, но и выставляет на всеобщее обозрение самого наблюдателя. Однако он решил, что поздно соблюдать инкогнито и думать об осторожности, когда Афине и её подопечной грозит полный провал через пару-тройку часов, и начал с усердием вертеть головой, следя за происходящим.

Один за другим потянулись пассажиры лайнера, и среди них Ричи намётанным глазом отмечал то задранный пушистый хвост, то мелькнувшую в толпе лёгкую тень, то блеснувшие из-под скамьи глаза. «Ну что ж, все четвероногие в сборе. Это означает, что злодей здесь и непременно как-нибудь себя проявит, иначе бы зачем ему всё это проворачивать?»

Он решил ещё раз тщательно перебрать в уме все кандидатуры на роль похитителя дудки. «Итак, сама Афина? Так часто бывает, что якобы пострадавший и оказывается преступни…цей… Ей не надо было открывать иллюминатор носом, она обладала прямым доступом к свирели… но мотив? Нет, это бред! Афина явно привязана к своей «двуногой», да и сама не лишена самолюбия, поэтому не могла же она своими лапами лишить себя возможности блеснуть на фестивале? Нет, Афина точно отпадает.

Рыжик? Если пропустить мимо ушей все истории про больного «двуногого»… Предположим, Галкин в самом деле не будет играть на дудке. Но остаётся ещё один отличный мотив — устранение сильного соперника. Или просто месть более удачливому артисту. Но вот есть ли у толстого одышливого кота физическая возможность запрыгнуть до иллюминатора и открыть его носом? Нет, сам он не мог этого проделать. Только если с сообщником. Значит, Рыжик пока под вопросом.

Отряд морских котиков… Черт, каждый из них легко способен прыгнуть на полтора метра, открыть тяжелую створку иллюминатора мордой и тяжелую крышку кожаного чемодана».

Ричи раздраженно зашипел — снова и снова его лихорадочные размышления приводили к тому, что в списке подозреваемых оказывались практически все присутствующие на корабле коты. Несчастный Рыжик (с чьей-либо помощью), огромный Элефант, спокойный Рон, агрессивный Маршал, изящная Лучиана — все они могли приложить лапу к пропаже. Что ж, остаётся навострить уши и постараться не упустить ничего и никого.

Прямо перед стулом, на котором сидел Ричи, внезапно плюхнулся Галкин. Он выглядел помятым и измученным, с покрасневшими белками глаз. Рыжик выглядел едва ли не хуже — какой-то тоже взъерошенный, усы дыбом, когда-то роскошная рыжая шерсть свалялась неопрятными колтунами. Парочка вполголоса обсуждала что-то, и не замеченный ими котектив, напряженно прислушавшись, едва не рухнул со стула от удивления — Галкин, держа в одной руке помятое жестяное ведро, а в другой старую измочаленную швабру, снова горячо убеждал Рыжика, что их номер ждёт сногсшибательный успех и после сегодняшнего вечера их будут носить на руках любящие поклонники. Рыжик же явно не питал никаких иллюзий по поводу сегодняшнего выступления, однако терпеливо выслушивал горячечные бредни старого клоуна, и только нервные подрагивания рыжего хвоста выдавали его душевные переживания.

У трапа появилась Фотини, подопечная Афины, да не одна (тут котектив мысленно присвистнул и усмехнулся в усы), а в сопровождении Ричиного «двуногого». Фотини, даже заплаканная и уставшая, выглядела очень красивой, а горестная складка у губ и фиолетовые тени под глазами только подчёркивали тонкие черты лица и красивый разрез глаз. Писатель заботливо подвинул танцовщице стул, та благодарно кивнула, села и понуро уставилась в пол, на колени ей тут же вскочила Афина и принялась утешающе урчать, хотя любому внимательному наблюдателю стало бы понятно, что кошка едва не искрится то ли от ярости, то ли от каких-то других кошачьих переживаний.

Ричи решил подойти поближе к новоприбывшим, потому что, во-первых, нужно было поздороваться с Афиной и узнать, не всплыли ли какие-либо новые обстоятельства пропажи, а во-вторых — полюбопытствовать, о чём это там воркуют их «двуногие». В два скачка котектив оказался в соседнем ряду, присел на спинку кресла и навострил уши. К его удивлению, писатель активно утешал молодую женщину, тем самым расстраивая её всё больше с каждым словом.

— Вам не стоит так убиваться, это же всего лишь музыкальный инструмент, даже если он дорог вам как память… Я уверен, что он вообще скоро найдётся, это же корабль, куда он мог здесь пропасть? Скорее всего, свирель закатилась куда-нибудь, и стюарды найдут её при уборке каюты. В конце концов, можно всегда найти аудиозапись и выступить под неё, пропажа дудочки, конечно, неприятное происшествие, но вовсе не конец света.

— Вы не понимаете, о чём говорите, — раздраженно отмахнулась Фотини. — Эта дудочка имеет особый строй, это ручная, очень древняя работа, аналогов её нет и быть не может, а аудиозаписей мы никогда не делали. У нас всегда неожиданная, ошеломляющая импровизация, именно поэтому она и имеет успех… — На этих словах голос «двуногой» дрогнул, и она снова захлюпала носом. — Да и музыкант я, по правде сказать, никакой! Не умею я играть ни на чем! Вот на дедушкиной свиринге как-то научилась тыкать, может, потому, что он показывал…. А ни на чем больше! Никогда…

Солнце почти уже скрылось за горизонтом, когда наконец-то на сцену вышел старый, но импозантный «двуногий» в белой морской форме и по-английски обратился к собравшимся зрителям:

— Добрый вечер, дамы и господа. Я, Андреас Михалис, капитан «Агиа Елени», имею честь поприветствовать вас на празднике Посейдона. Этот праздник традиционно отмечают на корабле в день пересечения экватора. Сегодня мы пересекли экватор, поэтому давайте же отметим этот день как следует, чтобы морской владыка Посейдон был добр к нашему судну и послал нам спокойного моря. Греция — родина искусств, так усладим же взор морского божества разными искусствами.

Он галантно раскланялся и ушёл со сцены, куда тут же взобрался другой «двуногий», также в морской форме, но явно пониже рангом и помоложе. Он начал с выражением читать стихи, скорее всего, на древнегреческом, судя по тому, что одна часть публики заскучала и завозила ногами, а вторая одобрительно заворчала и закивала. Когда чтец закончил, все одинаково вежливо похлопали ему.

Следующий номер программы был за Галкиным и Рыжиком. Ричи подобрался и уставился на сцену. Тощий «двуногий» всё ещё держал в руках швабру и ведро и составлял забавный контраст толстенному рыжему коту, однако пока оставалось абсолютным секретом, как же они собираются завоевать публику. На чудовищно ломаном английском языке Галкин пояснил суть своего номера: «Уважаемая публика, мы покажем вам интерлюдию про то, как один древний грек славил бога виноделия Диониса».

После этого старик начал пантомиму, изображающую, как пьяница пьёт из ведра вино, начинает пьянеть, шатается по сцене, задевая кулисы и вазы с цветами, и в конце концов падает на своего кота, пугая того до полусмерти. Кот, в свою очередь, старательно изображал кота-сибарита и посапывал кверху брюхом, пока на него не рухнул его «двуногий». Тогда Рыжик буквально подлетел в воздух и начал с воплями носиться по сцене, переворачивая уцелевшие декорации. Через несколько секунд неразберихи и хаоса кот окончательно сбил с ног Галкина и опрокинул на них обоих злополучное ведро, окатив всю сцену, себя и «двуногого» непонятной жидкостью. Котектив принюхался и решил, что это была подкрашенная вода.

Выглядело всё это действо настолько нелепо и комично, что грубые матросы начали хохотать и издевательски свистеть, хлопая себя по ногам, но Ричи отчётливо понимал, что эта реакция далека от всеобщего признания, которого ждал Галкин. Однако мокрый и жалкий клоун спокойно поднялся на ноги, схватил в охапку мокрого и жалкого Рыжика, старательно раскланялся и ушёл со сцены с таким довольным видом, будто только что сорвал бурные овации.

Вслед им тыкали пальцами и выкрикивали беззлобные, но обидные реплики. Ричи широко зевнул, сверкнув великолепными белыми зубами: «Что ж, теперь попробуем поставить финальную точку — виноваты или нет данные подозреваемые!». Он поднялся, не спеша отряхнулся и поочерёдно вытянул передние и задние лапы. Балетные па были удостоены мимолётной похвалы молодой «двуногой», попивающей бледную шипучку из высокого бокала. Не теряя достоинства, котектив двинулся продолжать расследование. Кого же теперь следует допросить?

Глава двадцать четвёртая, 

в которой послушать воспоминания пришёл сам Посейдон

Рон, на секунду прервав свою историю, безо всякого интереса смотрел, как на тесной сценке кают-компании матросы «Агиа Елени» исполняют медленный однообразный танец, положив руки друг другу на плечи. Музыка вдобавок звучала унылейшая. «Это и есть выступление-сюрприз от команды? Ну и скучища, стоило вообще уходить с палубы. Вот уж эти «двуногие», занимаются всякой ерундой, а ещё форму парадную надели!» Размышления Рона прервал его собеседник, толстоватый чёрный кот с белой манишкой на груди:

— Ну, а дальше-то что? Неужели прямо так и сел на первый попавшийся корабль?

Рон вздохнул, потёр лапой нос и продолжил рассказ:

— Да, бросил все манускрипты и нанялся на «Агиа Елени». Так я попал на эту посудину и стал корабельным «маусхантером». А по «двуногому» своему до сих пор тоскую. Он был на самом деле хорош, не в пример всем этим, — кивнул он в сторону сцены, на которой матросы усердно вытанцовывали cиртаки.

— Да ну их уже, этих «двуногих»! Пусть их блохи съедят! — махнул лапой Ричи. — Ты мне лучше другое расскажи — про твои отношения с самками. Я от них, чертовок глазастых, в своё время сильно пострадал. Вот теперь смотрю на тебя и вижу родственную душу. Признайся, тебе в прошлом тоже какая-то негодница пушистая коготками сердце исцарапала? К тому же я сразу заметил, как ты заглядываешься на эту красавицу, Афину. Я тоже на неё заглядываюсь, но… Ты ведь понимаешь, что от этой рыбки даже хвостик не светит ни тебе, ни мне? Правильно?

— Правильно… — неопределённо ответил Рон.

Но надоедливый чёрный кот всё не отставал:

— Я столько раз ошибался в кошках, столько раз плюхался в лужу, но, по-моему, до сих пор многого так и не понял. Поэтому мне твою историю послушать очень интересно. Ну давай, поделись опытом с товарищем по несчастью!

Рон раздражённо повернулся к Ричи, и глаза его на секунду блеснули таким огнём, что котектив даже слегка отпрянул назад.

— Боже мой, да какая там может быть история! — с неожиданным жаром заговорил морской котик. — Конечно, все истории звучат громко и красиво, если они написаны стихами. Некоторые даже делают из своих историй целые поэмы. Но из меня, видно, вышел слабый поэт. А если рассказывать историю просто так, то она сразу начинает выглядеть нелепо и глупо. Ну, да ладно, слушай. Это было ещё в то время, когда мы с моим «двуногим» работали в военном конвое. Мы охраняли большой груз медикаментов, который направлялся в Северную Африку. В Марокко. Так вот, на этом корабле была одна «двуногая» самочка, докторша из благотворительной миссии. Она в Африку плыла, чтобы местным вакцину колоть, от вируса Эбола вроде как. Мой «двуногий» увидел её, и всё, его будто подменили, смотрел на неё, как на богиню. Оно и понятно, утончённая, умная, да ещё и с добрым сердцем — раз в такую жарищу и грязь поехала благотворительностью заниматься. И кошка у неё была ей под стать. Ухоженная дымчатая красавица, с загадочными глазами. Вот я на эту кошку и запал, как котёнок в первую весну. Мой «двуногий» тогда в форме был, в прямом и переносном смысле. Военный мундир с иголочки, сам подтянутый, с благородной проседью на висках. Да и я был моложе, шёрстка блестела, уши ещё целые были, да и ум поострее. В общем, нам казалось, что все самки должны влюбляться в нас без памяти. Да только всё не так вышло. Оттаскали нас за хвост эти две, как помоечных котов. А ведь мой «двуногий» страдал, поверить смешно, даже стихи пытался читать этой фифе, но всё без толку. Сорвал пару поцелуев, только сердце растравил себе, а серьёзного ничего так и не получилось. Да и у меня успехов вышло не больше — покрутила передо мной эта дымчатая красавица хвостом да и оставила сидеть облизываться. И знаешь, чем вся эта история закончилась? Когда мы причалили в Марокко, на берегу их встречал «двуногий», какой-то представитель врачебной миссии. Гадкий обрюзгший тип с сальной лысиной, и кот у него такой же, как он сам, ленивый, толстый, сразу видно, за всю жизнь ни одной мышки сам не поймал. Так что ты думаешь? Эти самки бросились к ним в объятия, будто это принцы, которых они всю жизнь ждали! Мы с моим «двуногим» сначала рты пооткрывали, словно нас из ведра холодной водой окатили, а потом переглянулись и подумали одновременно, что этих самок даже и понимать не надо, никогда они не будут с тем, кто лучше них.

Рон снова отвернулся и принялся смотреть в сторону танцующих «двуногих», только теперь его глаза горели, словно два раскалённых уголька. Ричи, увидев, что всерьёз разворошил тлевшие в душе у морского котика переживания, решил поскорее переменить тему:

— А как называлась та посудина, на которой служили вы с твоим «двуногим»? Может, я тоже на ней плавал? Тьфу ты, то есть ходил.

— «Гарибальди», — ответил крепыш. — Небольшая старая галоша. Такая старая, что непонятно, как она вообще на воде держалась. Однажды она дала течь прямо в открытом море. Все сразу стали бегать, переживать, мяукали, как беспомощные котята. — Рон презрительно наморщил нос. — Но мой «двуногий», один из самых опытных на судне, сохранял спокойствие. Он чётко и уверенно отдавал команды и в итоге сумел успокоить и организовать это перепуганное визжащее стадо. Ты не поверишь, но нам удалось спасти тогда всех этих жалких гражданских.

«Маусхантер» сделал паузу, углубившись в какие-то тяжёлые воспоминания, потом невесело усмехнулся и продолжил с горькой иронией:

— И чем же они нам отплатили? Вышвырнули нас на берег, как ненужный хлам! Отправили в архив, дышать пылью в подвале! Впрочем, я был готов к чему-то подобному, поэтому сильно не удивился. Сколько их ни спасай — добра в ответ ждать не приходится. Ты посмотри, посмотри! — презрительно махнул он лапой в сторону сцены.

Праздник Посейдона тем временем постепенно переходил в ту фазу, когда глаза у девушек блестели всё сильнее, а льда в стаканчиках становилось всё меньше, на маленькой полукруглой эстраде кают-компании уже организовалась стихийная дискотека. Самки «двуногих» исполняли танец обольщения кто во что горазд. Они смеялись, подпрыгивали, вытягивали за руки на сцену упирающихся матросов, которые до последнего силились соблюдать должностную инструкцию. Из колонок кошачьим концертом в сто глоток грянули первые аккорды караоке, встреченные радостными криками.

— Ну что в них может быть хорошего?! — с жаром продолжал Рон, стараясь мяукать громче музыки. — Посмотри на них! Жалкое зрелище! Та эгейская кошка хотя бы показывала что-то стоящее под дудочку. Что-то, что трогает сердце. А это… Это просто отвратительно! Я знаю, что для неё породой не вышел, что у меня нет никаких шансов. Пусть достанется кому-нибудь другому…

В этот момент раздался истошный женский крик, наполненный неподдельным испугом: