Морские КОТики. Крысобои не писают в тапки!

Оправдано ли убийство природой? Является ли то, что эволюция и жизнь задумала тебя убийцей, достаточным основанием убивать? Непростой вопрос. Вопрос вопросов, если вдуматься. Что сделало кошек разумными? Что позволило им выйти из бездны бессмысленного существования?

Разве не осознание себя частью священного целого? Принятие сакральности жизни как абсолюта. Ведь даже неразумные «двуногие» и те отказываются от поедания других животных, проповедуя принцип ненанесения вреда и неся вовне идею любви, которая доступна даже их примитивному пониманию.

Любовь и жизнь — величайшие дары, которые получает существо, распоряжаться ими вправе лишь дарующий. Да и вправе ли? Ведь подаренное перестаёт принадлежать кому-либо, кроме одариваемого. Значит, жизнью мыши распоряжается сама мышь, какой бы неразумной она ни была.

С другой стороны, труд облагораживает. Любое дело, что приносит пользу, возвышает трудящегося над бездной хаоса. Быть «маусхантером», «санитаром» доков, что в этом плохого? Ничего. Отчего же тогда так тошно? Так мерзко? Должен ли он жить тем, что убивает мышей? Есть ли в этом высшая цель? Может ли кот позволить себе разлагать свою душу, не зная даже, спасёт ли он её?

Быть может, убийство — это испытание, чтобы понять, достоин ли он благ жизни. Просто проверка, чтобы понять, положено ли ему счастье. Тот соблазн, который нужно преодолеть, а не оправдать. Что хорошего он приносит в жизнь своей работой — лишь только обеспечивает людям спокойную жизнь.

Выходит, он служит людям. Как это вообще возможно? Он что, собака? Служение неразумным опускает кота ещё ниже их. Впрочем, его «двуногий», а они уж точно получше собак, служил всю жизнь.

Много вопросов. И почти нет ответов. Как кружится голова от этого сумбурного потока! Покоя, покоя, покоя! Хочется покоя!

Рон судорожно затряс головой, стараясь освободиться от мыслей, что жужжали пчелиным ульем. Его спасло кошачье умение. То, чем мастерски владело тело, он применил для разума. Судорожно оглянувшись, он зацепился взглядом за первую же яркую картинку, будто когтем завяз в образе, и, как тонкую ниточку, стал распутывать клубок происходящего. Это помогало вернуться в «здесь и сейчас».

А здесь и сейчас было странно. Непонятно. По палубе шла красавица-кошка, за которой Рон наблюдал не первый день. Именно она сейчас помогла ему выбраться из вязкой мути мыслей. её походка, блеск шёрстки, изящные линии и грация движений — такое редкое и манящее сочетание всего почти совершённого. Рядом с ней вышагивал этот чёрный пузатый «шлейка», это здорово портило картину, даже слегка раздражало.

А вот что с ними был и Элефант, окончательно сбивало фокус. Вот так неожиданность! Что он делает в их компании? Любопытно. Нелогично. Тревожно. Какая смесь, какое эмоциональное переживание родилось внезапно! Это определённо стоило обдумать.

Если объяснить пару «шлейки» и артистки ещё можно было — оба гражданские, оба туристы, а женские вкусы вообще никому не понять, то третий тут явно выглядел лишним. Куда они втроём с таким с важным видом идут по палубе? На корабле не так много найдётся занятий для такой компании. Интересно. Лучше посмотреть издалека, ведь у такой завязки сюжет должен развиться быстро и бурно. Это закон жанра, закон жизни.

Рон почувствовал, что снова уплывает, но, к счастью, ему ничего не пришлось делать, чтоб справиться со своими эмоциями. Ситуация держала его крепко. Ведь он был прав! Он, как всегда, был прав. Есть вопросы, ответы на которые известны заранее.

И тут на палубе появился Маршал. В его шипении Рон слышал звуки настройки оркестровой ямы. Она обрамляла сцену реальности, дополняла его.

— Матрос, что за нарушение приказа?! Рабочее время, отчего я вижу неуставной променад? На носу боевая операция! Я дал десять минут, чтобы отдохнуть и подготовиться, а не точить лясы и кокетничать со штатскими!

— Это кто тут лясы точит?! — возмутился здоровяк. — Это кто кокетничает?! — Голос Элефанта звучал гулкой сиреной, шерсть мгновенно вздыбилась. Такая ярость была совершенно не свойственна ему.

— Ты. Ты, собственной персоной! Мало того что нарушаешь приказ, ещё и уходишь в отказ! Сутки гауптвахты явно не помешали бы тебе, матрос! — Последнее слово Маршал практически выплюнул, подчёркивая своё негодование от недостойного поведения подчинённого.

— Маршал, сэр, он не виноват, он помогает нам! — вступила в перепалку Афина.

— Ах, значит, вам виднее, виноват он или нет? И вы считаете нормальным, что он вам помогает, пренебрегая обязанностями?

— Но у нас же форс-мажор! Случилось несчастье! — Рон видел, красавица-кошка вот-вот заплачет.

— Форс-мажор у нас в четвёртом отсеке, мышь вас задери! А у вас что может случиться?!

— Дудочка! — с отчаянием мявкнула Афина.

— Как вы общаетесь с дамой! Кем бы вы ни были, потрудитесь соблюдать приличия! — раздался возмущённый возглас котектива.

Начался грандиозный мяв, котектив, Афина, Элефант и Маршал кричали, перебивая друг друга, а Рон наблюдал за ними, будто смотрел спектакль. Он слушал какофонию голосов, и в его голове она преобразовывалась, приобретала стройность. А дело между тем шло к драке. Рон знал: Элефант давно хочет померяться силами с Маршалом. В конце концов, власть всегда зиждется на каких-то двух элементах из четырёх необходимых. Недостижимый идеал — сила, знания, харизма, доброта. Что есть у Маршала? Знания и харизма. Что есть у Элефанта? Сила и… доброта? Может быть. Как легко порой принять доброту за слабость, слабость за глупость. Или наоборот. Причудливы игры восприятия.

Или вот Лучиана. Она точно добра. Но ведь и она бы вписалась в драку за Маршала против добродушного Элефанта. Как бы понять, что движет ею — нежное сердце или чувство благодарности. Кто знает, что творится мало того что в кошачьей, так ещё и женской душе? Все они загадочные. Неприступные, недостижимые. Чарующие загадки высшего творения.

Сам Рон далек от карьеризма. Все эти ненужные телодвижения, вся эта суета, нет в ней смысла. Безусловно, он мог бы быть лидером, но зачем? Разве обусловлены такие затраты энергии мизерным выхлопом сатисфакции? Конечно, нет. Усилия стоит прикладывать лишь для великого результата!

Но сейчас он не будет об этом думать, сейчас ему интересно, кто бы победил в этой драке.

Хотя, нет, неинтересно. Какая, в принципе, разница… Но какая же красивая эта эгейская кошка… Афина, да. Афинушка. А-ФИ-НА — лёгкий выдох, полустон, ветерок и мягкое касание шершавым языком зубов. Сладкое имя, божественное имя! Кстати, что там, интересно, у неё стряслось, что за форс-мажор? Она говорила о дудочке. Пропала? Неужто та самая дудочка, под которую она так танцевала? Так грациозно и одновременно величественно изгибалась, будто изображала в танце зарождение Вселенной. Ах, как сладко было бы принести ей эту дудочку! Подойти и положить к её ногам то, что ей так дорого. Чувствовать шкурой, чувствовать кончиками усов, как она рада. О, как сладко! Правда, у неё вон сколько помощников и поклонников, аж в драку лезут, так хотят выделиться. Не хватало ему ещё в эту позорную очередь становиться. Давно уже известно, к чему это может привести. Попросят — поможет. Хотя было бы здорово самому себя проявить, и всё-таки, и вдруг, о чудо! Принести ей… о нет, это всё глупые наивные мечты, лучше и не пытаться. Известно, чем всё это кончится. Вот это-то заранее известно и уж точно не стоит усилий.

Глава девятнадцатая, 

в которой не кот оказывается в ведре, а ведро на коте

— Алле-ап! Прыгай, твою шерстяную душу, прямёхонько в ведро! Что же, гатос му, за наказание такое! Я его уже два часа держу, еле дышу! Рыжик-сан! С котопультой у нас ничего не вышло, высоты ты испугался. Но тут-то, тут-то! Два аршина всего! Ты что, хочешь на празднике Посейдона опозориться? Але-ап!

«Двуногий» потел, кряхтел и еле удерживал на голове ведро с водой.

«Да чтоб твое хвалёное крепленое в воду превратилось!» — ругнулся про себя Рыжик.

— Ай да Галкин, не Галкин, а просто Растудалкин какой-то! — пробормотал краснеющий от усилий и радости старик. — Какой же яркий номер я придумал! Рыжик, ну ты же любишь, когда все рукоплещут, плещись же и ты! Не номер, а вишенка на торте!

«Мышинка на корте», — передразнил его про себя Рыжик. Вот что его ждёт — он должен в это самое ведро с водищей бултыхнуться, да как можно унизительней, чтобы толпа восторженно взвизгнула, а к нему бы прилипло какое-нибудь неприличное прозвище, самой «мокрой киски» на шлюпке, например. Впрочем, кот и сам уже давно привык к своей роли клоуна в любом приличном и неприличном обществе. Придётся всё же жить по морским законам, съесть фунт лиха с морским чертом и с Галкиным.

Нельзя сказать, что номер с ведром был первым, который они сегодня репетировали. До этого была ещё и «гениальная» реприза со скотчем. Когда Галкин притащил рулон проклятой липучки, кот даже и не предполагал, что за фокусы он задумал.

Не успел Галкин приклеить скотч рыжему на правый бок, как что-то неведомое вдруг стало уносить кота влево, что-то словно неудержимо толкало его, и Рыжик думал, что больше не сможет по своей воле повернуть направо. Не тут-то было! Едва ему удалось избавиться от проклятой ерунды, как «двуногий», хохоча, приклеил следующую полосу липучки ему на левый бок. Рыжик тут же стал крениться вправо. Да что это такое!!! Он с яростью оторвал от себя скотч вместе с клоками шерсти. Тогда Галкин приклеил небольшой кусочек ему на лоб.

Пятясь назад, Рыжик думал — за что мать-кошка родила его в этот безумный, безумный, безумный мир? И тут новая напасть — скотч на спине! Теперь он пятился назад почти ползком, ощущая всю тяжесть прожитых лет на своей спине. А когда Галкин вновь поймал кота, Рыжик вспомнил и как ходить на цыпочках, поскольку проклятая всем мыслимым и немыслимым лента на этот раз была приклеена на его живот. Номер забраковали, никто даже не смеялся, и Галкина уволили из цирка. Странно, почему.

А последнее изобретение — «котопульта»? Оно было изготовлено неуёмным изобретателем из ведра с крышкой, вантуза и резинового жгута. Пару раз Рыжик действительно взлетал вверх на несколько метров, а потом придумал: если в момент выстрела держаться за крышку, то просто шлёпнешься на спину. Очень уж он высоты боялся. Так что и этот номер, хоть и любимый Галкиным, пришлось исключить из программы.

— Сейчас мы с тобой такое изобразим, ох, изобразим! Смехота! Хохотач! — кричал одухотворённый Галкин. — Дамы и господа, встречайте шедевр буффонады! Старик во фраке, ведро на старике, в ведре вода, запрыгивай туда! Прыг — и мокрый старик! Мокрый кот! Смейтесь все! Старые и глупые, мокрые и нелепые! Кидайте свои бутылки, почтенная публика, в бестолковых артистов! Свистите и улюлюкайте! Швыряйте гнилыми помидорами и тухлыми яйцами! Разве это не признание? Что может быть в жизни артиста триумфальнее? Взлетим с тобой, Рыжик, в самую высь, воспарим над плебсом, устремимся к самому Олимпу! Что может быть смешнее и гаже мокрого кота и мокрого старика во фраке? Разве что… Ты же кот, ты же молоко любишь, гатос му, вместо воды нальём в ведро молока. Фрак в молоке, это же просто вершина!

Старик весь дрожал от возбуждения. Просто гениально! Невиданно! Неслыханно! Шедеврально! Изумительно! Он побежал в гальюн, набрал в ведро воды. Рыжик вздохнул — не номер, а мышиный помёт. Всё же дудочка этой мокрохвостки в руках Галкина сотворила бы чудо из чудес. Добавила бы в перфомансы щемящей пронзительности и убрала бы оттенок низкопробной потехи. Определённо, у кого дудочка — у того и победа в конкурсе. Жаль, что всё так вышло…

«Двуногий» притащил наконец ведро, полное воды.

— Эге-гей, Рыжик, давай! — Он долил в ведро какой-то белой жидкости, отчего содержимое его окрасилось в молочный цвет. — Сейчас, сейчас, звезда всех палуб! Сейчас мы с тобой, mon ami!

И вдруг с палубы послышался адский мяв, прямо рядом с дверью!

Галкин пришёл в страшную ярость, весь его настрой куда-то мгновенно улетучился. Где теперь летящий артист? Толпа снова всё испортила! Ей, толпе, не понять, ей лишь бы портить! Чернь, орущая у артиста под дверью, пока он срывает кожу со своей души, мучительно рождая новый номер!

Не успел Рыжик опомниться, как его «двуногий» подскочил к двери, открыл её и облил орущих, готовых сцепиться друг с другом котов из подготовленного к полноценному прогону номера ведра.

От ушей и до хвоста — нет сухого у кота! Ни у одного! Задиры теперь жалкие и мокрые. Куда улетучилась их ярость? Галкин хохотал буквально взахлёб, как-то, пожалуй, немного даже инфернально!

— Финита ля комедия, господа коты!

Глава двадцатая, 

в которой к котективу приходит помощь

Лучиана, услышав шум потасовки неподалеку, в несколько прыжков выскочила на палубу. В чём дело? Кого бьют? Кто кого? Кошачья драка на корабле с таким небольшим количеством котов просто обязана быть интересной.

Первое, что увидела кошка, — это прыжок Маршала на немца. Француз приземлился на загривок огромного котяры и с победным воплем укусил его за холку. Тот вывернулся и попытался придавить Маршала огромной лапой.

«Почему они сцепились? — недоумевала Лучиана. — Нашли время меряться силой! На этом корабле и так бардак, крысы чуть ли не по головам ходят, какие-то гражданские и прочие подозрительные чужаки ошиваются, а этим приспичило! К тому же осталось всего десять минут до атаки — Маршал же сам назначил».

Хоть она и разозлилась на коллег, но всё же невольно залюбовалась ими. Какой всё-таки мощный гигант Элефант! Такого здоровенного кота она ещё не встречала. Гора мышц, длинные массивные лапы, большая голова… А какие удары он наносит этими лапищами! А как сверкают его глаза!

Но и Маршал выглядит ничуть не хуже. Более поджарый по сравнению с тевтонцем, он кажется вёртким и ловким. Крепкое, жилистое, тренированное тело, очерченный рельеф мышц, грациозные прыжки и броски… Противники стоят друг друга, непонятно только, в чём же причина конфликта.

«Как котята, — фыркнула Лучиана. — А Маршал хорош! Назначить время операции, а самому пойти выяснять отношения с собственным матросом! Невероятно удачный план! Может, мне всё-таки стоит выступить на его стороне, наверное, он знает, что делает? Да ну, — тряхнула она лапкой, — ещё влезать в эти непонятные разборки самцов! Я никому ничего не должна».

А коты уже сцепились в клубок и катались по палубе с угрожающими воплями. Лучиана с каким-то холодным азартом наблюдала, кто же, в конце концов, победит. Если Маршал — порядок на корабле вернётся, а вот если Элефант — начнутся интересные дела. И вправду, лучше в эту драку не лезть, сами разберутся, а там поглядим.

Внезапно дверь ближайшей каюты открылась, и на котов вылилось целое ведро мутной белёсой воды. От неожиданности Маршал и Элефант подпрыгнули и разбежались в разные стороны.

Старик, обливший котов, демонически хохотал. «Фу, это старый сумасшедший, с которым зачем-то слоняется тот странный рыжий тип, — узнала старика Лучиана. — Кошмар, какой позор! Начали меряться хвостами среди бела дня, у всех на виду, да ещё и так позорно закончили. Облиты водой с запахом прокислого кефира! Ужас! Как хорошо, что я не вмешалась».

Теперь, судя по всему, был не только восстановлен статус-кво, но и позиции обоих котов в команде потерпели поражение. Командир спецотряда и самый грозный боец, как какие-то котята, мокрые и жалкие, ничего не выяснив, скрылись вылизываться, смывать следы позора. Ужас, ужас!

Лучиана снова дёрнула лапкой и огляделась по сторонам. Неподалёку, с точно таким же выражением брезгливости и недоумения, стояла Афина, а рядом с ней чёрный котяра. «Неужели всё из-за этой драной кошки? — подумала Лучиана. — Прыгает высоко под эту дурацкую дудку, зато ведет себя так, будто все ей должны. Я бы лучше посмотрела, как обольют её». Заметив взгляд Лучианы, Афина подошла к ней и тихо спросила:

— Привет, извини, я не мешаю?

— Да нет, все в порядке. Пока наши мокрые рыцари вылизываются, я абсолютно свободна, — смутившись, ответила кошка.

«Черныш» неуклюже подбежал к ним и затараторил:

— Уважаемая… простите! Вы же морской котик, да? Следите за порядком на корабле?

— Это моя работа, — кивнула Лучиана.

— Позвольте представиться, я — Ричард, котектив, и мне очень нужна ваша помощь в расследовании.

«Ничего себе, — удивлённо взглянула на него Лучиана. — Настоящий котектив! А на вид такой нескладный, и «двуногий» у него нескладный. Интересно!»

— И что же случилось? — сдержанно спросила она.

— Дело в том, — откашлялся Ричи, — что на корабле произошла кража, у пассажирки Афины пропала очень ценная вещь.

— Вот это неожиданность! — рассмеялась Лучиана. — Да эти «двуногие» то и дело что-нибудь тырят друг у друга, а ещё чаще теряют, а потом обвиняют всех подряд.

— Но в нашем случае вором является кот, — парировал Ричи и, выдержав многозначительную паузу, добавил: — А жертва — Афина, точнее, её сценический номер. Украли свирель, на которой ей аккомпанирует её «двуногая».

— И это точно не «двуногая» сама посеяла? — переспросила Лучиана. За всё время работы на корабле краж, совершённых котами, не было. Были драки, вредительство и даже одно покушение, но ни одной кошачьей кражи.

— Вор — однозначно из семейства кошачьих, — ответил Ричи. — Он оставил следы проникновения через иллюминатор и взлома чемодана. Кошачьи следы. Поэтому я предполагаю личный мотив.

— Я вхожу в круг подозреваемых? — фыркнула Лучиана.

— Нет, иначе я бы к вам не подошёл с такой просьбой, — улыбнулся котектив. — Следы принадлежат куда более крупному коту. — И он детально описал морской кошке найденные улики и круг подозреваемых: — Во-первых, на стекле иллюминатора с внешней стороны, что важно, остался отпечаток носа. Кошачьего. Это говорит о том, что в каюту влезли снаружи, толкнув окошко. Кроме того, отпечаток совсем свежий — Афина сообщила, что каюту мыли только сегодня утром, в том числе мыли и стекло иллюминатора, поэтому, с большой долей вероятности, отпечаток принадлежит нашему вору. Во-вторых, на чемодане я обнаружил следы когтей. Его пытались вскрыть довольно неумело, прикладывая недюжинную силу там, где это не нужно, поработала сильная лапа, не способная к мелким точным действиям. Исходя из всего этого, круг подозреваемых сокращается до всех котов корабля, за вычетом меня.

Лучиана понимающе кивнула. «Ну и дела, — подумала она. — На корабле завелись коты-воры! Это хуже крыс! И совпало же так, что тут же оказался путешествующий котектив!..»

— И первым делом мы хотим проверить Рыжика.

— Да этот нелепый выпивоха и сосиску из кухни провернуть не сможет, — фыркнула Лучиана.

— Это правда, но он мог завидовать таланту Афины и бояться конкуренции на конкурсе, — возразил Ричи, показывая взглядом на стоящую поодаль актрису, — а немощь этот старый лицедей мог изобразить для прикрытия.

— Ричард, да вы параноик! — рассмеялась Лучиана.

— Это профессиональное, — коротко и несколько смущённо ответил котектив. — Лучиана, мне нужна ваша помощь в расследовании, вы готовы мне помочь?

— Если вашего вора нужно обезвредить и локализировать до следующего порта, то можете на меня положиться. — Кошке несколько льстило, что котектив обратился именно к ней, а не к одному из её коллег.

— Тогда к делу. Вора нужно сначала обнаружить. Для допроса свидетелей и прочих следственных действий мне понадобится доступ в каюты пассажиров и, возможно, на другие палубы корабля.

— С каютами проблем не будет, но вот в технические помещения вход строго воспрещён. — Лучиана строго поджала губы и недовольно махнула хвостом.

— Всем, кроме экипажа, — подмигнул Ричи. — Похищена ценная вещь, и, скорее всего, её не выкинули за борт, а спрятали где-нибудь подальше от глаз.

«Вот прохвост, а изображал такого стесняшку, — подумала морская кошка. — С другой стороны, если он задумал что-то недоброе, мне лучше участвовать в этом расследовании, чтобы присмотреть за чёрным смутьяном».

— Ну, что же, я согласна, только всё должно проходить под моим бдительным присмотром.

Горделивый вид Лучианы ясно показывал, что спорить с профессиональным «маусхантером» бесполезно. Не только котективы имеют свою гордость, свои должностные обязанности и хитрые права, но и «маусхантеры» не лыком шиты. Они — основа безопасности корабля, и слово «маусхантера» важнее слов каких-то отдельных пассажиров.

— Договорились, — вздохнул Ричард.

— А каюта Рыжика — вот она, — указала Лучиана хвостом на дверь, из которой только что облили бойцов.

Глава двадцать вторая, 

в которой кот поёт соловьём

Перед тем как юркнуть вслед за гладким хвостиком Лучианы в открытый иллюминатор, Ричи обернулся к Афине, изготовившейся последовать вслед за остальными в каюту, и мяукнул официальным тоном:

— Простите, но вам, как потерпевшей, лучше подождать снаружи.

Афина вопросительно подняла ушки, и на её мордочке появилось выражение обиды. Ещё бы! Дудочка принадлежит ей и её «двуногой», и нате вам — не пускают посмотреть самое интересное, а вместо неё берут эту крысоедку! Но Ричи, заметив недовольство, поспешно добавил, уже гораздо более мягко:

— Ну вы же понимаете, это вопрос котективной этики. Кроме того, допрос придётся проводить крайне аккуратно, чтобы не выдать себя раньше времени. Лучше доверить это профессионалам.

И, оставив недоумевающую кошку сидеть на палубе, он прыгнул в иллюминатор, не так, правда, грациозно, как Лучиана, но всё же сохранив достоинство.

Внутри маленькой каюты третьего класса стоял запах валерьянки и спиртного. Среди немногочисленных вещей пассажира везде был разбросан различный цирковой и театральный реквизит, а в углу разместилась небольшая армия пустых бутылок. Это, как прекрасно было известно Ричи, являлось у «двуногих» признаком длительного творческого поиска.

Около кресла копошился сам Галкин. С его фрака капала красная жидкость, и Ричи потянул носом — слабый запах шёл из бутылки, к которой «двуногий» без остановки прикладывался. Да, похоже, что шут предпочитает вливать вино в себя без остатка.

Горе-артист резко отшвырнул в сторону пустую бутыль. Та со звоном врезалась в ножку стола — Ричи аж подскочил от неожиданности. А Галкин, не открывая глаз, нащупал у кресла вторую бутылку, сноровисто вышиб из неё пробку и снова начал вливать в себя содержимое.

Рядом с ним возлежал на боку и его спутник. Рыжик меланхолично лакал валерьянку из блюдца, не отрывая голову от ковра. «Как два птенца из одного гнезда! — снисходительно подумал котектив. — Да он даже по лестнице не смог бы забраться в иллюминатор. Определённо, я порой бываю излишне дотошным!» Снова зазвенело стекло — это из руки Галкина вывалилась пустая бутылка. «Это ж сколько? Полтора литра вина за десять минут? Ого, да ему нужно состязаться не в изящных искусствах, а среди винопийц!»

Наконец «двуногий» подошёл к своему коту со злополучным ведром, из которого недавно облил Маршала и Элефанта, и ловко посадил в него рыжего, сопровождая свои манипуляции неразборчивым, но явно довольным бормотанием. Наконец повернулся, держа в руках странное приспособление — швабру, на кончике которой балансировало ведро. Это было нелепо уже само по себе, но, для ещё большей глупости в ведре, свернувшись, как кольцо краковской колбасы, лежал толстый рыжий кот! Лучиана и Ричи мгновенно спрятались за большим обшарпанным чемоданом, лежащим на полке, и продолжили наблюдать, удивлённо переглядываясь — что за ерундой занимается этот «двуногий»?

Странный пассажир тем временем медленно поставил швабру себе на лоб и, дрожа тонкими ногами, краснея лицом, выпрямился, поднимая ведро со спрятанным в нём котом, к самому потолку каюты. Он просиял довольной улыбкой и раскинул руки в цирковом жесте, при этом рукава его нелепо сидящего концертного фрака задрались, а слишком широкие полосатые штаны поползли вверх, открывая стоптанные ботинки, обутые на босу ногу.