Биполярники. Как живут и о чем мечтают люди с биполярным расстройством

На втором курсе зимой у меня снова была длительная депрессия. Я отвратительно была готова к экзаменам, ревела сутками и смотрела ночами «Как избежать наказания за убийство». Родителям я не говорила правды, отчаянно врала. Молодой человек то бросал меня, то возвращался, поэтому я была на грани. Я рассказала ему, что не хочу жить и хочу под поезд, но он никак на это не отреагировал. Кульминация настала через два дня. Родители узнали правду и в ответ на мое вранье сказали, что не желают больше меня видеть, что я должна забрать документы из университета. А я в своем помутненном состоянии решила, что лучше никому меня не видеть, лучше мне вообще не быть. Наглоталась таблеток и написала молодому человеку об этом. Зачем – не знаю. Он позвонил моим родителям, меня отвезли в больницу промывать желудок, а на следующий день положили в психушку. Я вышла из больницы, когда мне стало получше. Нужно было как-то жить дальше.

«Мне начали писать люди, которые тоже страдают от депрессии, со словами, что я вдохновила их, что им важно было услышать, что они не одни. И тогда я решила: «Может, стоит создать канал и рассказывать людям о своем личном опыте, о том, что все это не так страшно?»

История моей просветительской деятельности началась с того, что про меня на своем канале в Telegram написала одна девушка: о моих правозащитных интересах, о том, что я борюсь с депрессией. И мне начали писать люди, которые тоже страдают от депрессии и других психических заболеваний, со словами, что я вдохновила их, что им важно было услышать, что они такие не одни. И тогда я решила: «Может, стоит создать свой канал и рассказывать людям о своем личном опыте, о том, что все это не так страшно?»

Так это, собственно, и вышло. Около года назад открыла канал под названием «The Noonday Demon» (назван в честь гениальной книги о депрессии Эндрю Соломона). Как-то раз мне написала одна девочка со словами, что ей очень не хватает личного чата, в котором больные бы поддерживали друг друга, и, собственно, мы с ней его создали. Мы до сих пор общаемся с этими ребятами, поддерживаем друг друга, очень много рассказываем о себе, и это действительно крутой опыт. Я рада, что у меня есть люди, которые понимают мою болезнь, которые действительно готовы помочь и поделиться тем, что знают. Сейчас мой канал читают почти 3000 человек, и он положил начало целому тренду в сети: десятки людей с психическими расстройствами стали вести свои дневники, делиться переживаниями и наблюдениями.

После академического отпуска я вернулась к учебе и теперь готовлюсь к экзаменам. При биполярном расстройстве спады и подъемы настроения неизбежны. Потому важно, чтобы тебе было на что опереться в трудные времена. В тяжелые моменты больше всего меня поддерживают мечты о том, как я наконец-то закончу университет и буду заниматься любимым делом, помогать тем, кто в этом нуждается. В последнее время меня очень интересует тема медицинского права, и я надеюсь, что получится связать с ней дальнейшую жизнь, оказывая помощь таким же, как я – болеющим биполярным или депрессивным расстройством, шизофренией или социофобией. Больные мало знают о собственных правах, поэтому их нередко нарушают. Мало кто из нас в курсе, что мы имеем право запросить свою медицинскую карту или выписку из нее, чтобы изучить все обстоятельства болезни, что врач обязан объяснять побочные эффекты лекарств и не должен скрывать от нас диагноз.

Я уверена, что жизнь с биполярным расстройством может быть совершенно полноценной, но в ней есть, конечно, некоторые особенности, которые необходимо учитывать.

Во-первых, существенные расходы на лечение. Без денег мое выздоровление было бы невозможным. Мой курс таблеток на месяц стоит 10 тысяч рублей, плюс восемь тысяч в месяц – психотерапия. По-моему, в нашем обществе так много больных психическими расстройствами из-за высоких цен на необходимую помощь, которые для многих неподъемны.

Во-вторых, отношения с близкими. Друзья часто не понимают, насколько мне бывает сложно. Временами считают меня эгоисткой, которая не справляется с собственными эмоциями. Мне обидно это слышать, но со временем пришлось привыкнуть. А родные свыклись с моей болезнью и стараются помочь, но все равно иногда делают то, что доводит до слез – ведь даже после двухчасовой прогулки я сильно устаю, а они не понимают этого и начинают скандалить. Родители поддерживали меня по-разному в зависимости от их настроя. То чуть не выгоняли из дома, то прибегали каждые выходные навестить в больнице.

Но я понимаю, что болезнь принесла мне не только трудности, но и много пользы. Она меня закалила, дала возможность совершить множество безумных поступков, самоутвердиться, создать собственный канал о депрессии и помогать другим людям. Меня все еще пугает, что это на всю жизнь, но я готова бороться. Я бы хотела, чтобы люди не боялись меня и моей болезни. Это не заразно, это не так ужасно, как все думают. Я мечтаю о понимании со стороны окружающих. Этого было бы достаточно, чтобы я чувствовала себя полноценно.

Меня спасают мысли о сыне

Настя, 29 лет и Даня, 10 лет

Лет в 13—14 я осознанно поняла, что со мной что-то не так. В детстве мне иногда бывало очень, жутко плохо. Но я тогда думала, что это нормально и так происходит у всех людей. А в 13 лет как-то дошло, что не у всех. Диагноз мне поставили случайно: один из моих многочисленных знакомых в период мании оказался психиатром. И он как-то невзначай обронил: да у тебя маниакально-депрессивный психоз! Что это за зверь, я не знала и не придала этому значения. А вот моя сестра прислушалась и стала «копать». Но я ее не слушала… Только через семь лет я попала на прием к хорошему психотерапевту. Мне поставили диагноз «биполярное расстройство». Провели обследование, назначили лекарства. Они не подошли, была масса побочных эффектов. Я все бросила, слегла в депрессии. Снова вытащила сестра. Потом я пыталась привести себя в чувства курсами голодания (они приглушали манию, но в депрессии становилось невыносимо хуже), травами, спортом… Спустя год я рыдала, лежа на кровати, и думала, что мне остается либо принять ситуацию, либо – умереть.

Я забеременела в 19 лет, в период мании. У меня был жуткий токсикоз. Я еле дышала. Меня положили на сохранение, но я оттуда сбежала. Не могла и пяти минут усидеть на месте, меня все тянуло на приключения. На шестом месяце меня понесло путешествовать по Украине… И все это – на фоне тонуса матки, прыгающего давления и полностью неадекватного поведения. А через два месяца пришла депрессия. К токсикозу добавились гормональные бури. И здоровая женщина в беременность, бывает, чудит. А у меня настроение прыгало невероятно, менялось раз сто в день, и это не преувеличение. Муж был, мягко сказать, в шоке. Как и окружающие. Я бросалась в крайности, часто рыдала, кричала, мне мерещились невероятные вещи. Я тогда совершенно не берегла себя и не заботилась о малыше.

Когда родился сын (преждевременные тяжелые долгие роды, асфиксия), начался полный кошмар. Ибо через месяц меня накрыла депрессия. Не могу есть, молоко пропадает, ребенок плачет, а я не могу встать и сама реву. Лежу грязная, немытая. Муж на работе. Помочь некому. Я ненавидела себя люто, но ничего не делала. Появлялись мысли отдать малыша и убить себя. Пристраивала ребенка подруге, маме, мужу, кому угодно. Отношения с мужем сильно испортились, постоянные ссоры. А потом мания – и я бросала дите, меня опять несло гулять неведомо куда. Если бы тогда я знала, что больна… Но все окружающие думали, что я вот такая и есть – непонятная, космическая личность. Потом еще депрессия – и так по кругу. Ребенок до двух лет жил, как на американских горках. При этом это был такой спокойный малыш! Редко плакал, ел все, что дадут, не капризничал и был очень добрым. Обожал наших собаку и кота.

Через два года моя семейная жизнь предсказуемо закончилась разводом. Мы с сыном поселились у сестры, и наконец у него началось нормальное детство. Что бы со мной не творилось, у него были своя комната, бабушка, вкусная еда, размеренная, предсказуемая жизнь. Но это длилось недолго. Вскоре меня угораздило переехать в Киев не пойми зачем. Ребенок был в шоке. И вот тогда, в три года, появились первые симптомы уже у него. Я отдала сына в садик, и у него там начались страшные истерики: с хрипением, драками, воплями, битьем головой об пол… Потом – резкая задержка речи. Он стал агрессивен, непонятен, вместо того, чтобы играть, все ломал. По нескольку раз в год у него были тяжелые болезни: он лежал с температурой, не пил и не ел. С каждым годом становилось все хуже, а я не предпринимала никаких мер. Я его шлепала, ставила в угол, но от этого было только хуже. Не догадалась я тогда посмотреть на себя в зеркало. Он видел меня в самые худшие моменты, и увы, запомнил их. Загулы, запои, приключения… Думаю, что если бы у ребенка с рождения был режим, нормальный образ жизни, то болезнь бы еще долго себя не проявила. Наконец, я дошла до психиатра. Жизнь стала меняться к лучшему, но очень медленно.

Я до сих пор не могу полностью справляться с сыном. Мне очень помогают сестра, друзья. Есть друзья-мужчины, коллеги, которые вместе со своими детьми берут и моего сына в походы, на рыбалку. Я рада, что он так учится общаться, не бояться и не стесняться быть собой. Получить хорошую медицинскую помощь очень трудно. Психотерапевта для сына я не нашла, хотя он очень нужен. К сожалению, большая часть детских психологов, с которыми общалась – некомпетентные люди. Те, что выше уровнем, дорого ценят свои услуги: один специалист запросила с нас пять тысяч рублей за 45 минут. А ведь сеансов нужно два-три каждую неделю! Так что мамам биполярных детей в основном приходится рассчитывать на себя. Не хватает и информации. Я собирала ее по крупицам: детская поведенческая терапия, педиатрия… Сын не смог учиться в школе: сильно конфликтовал с детьми, не мог усидеть на уроках. У него большие проблемы с адаптацией в обществе, и я пока не знаю, как решить эту проблему. Он чувствует себя изгоем, будто в ловушке. Продержался в классе самое долгое пять месяцев. Я не стала его мучить и забрала на домашнее обучение.

Я очень стараюсь держать режим дня и диету. Принимаем витамины, БАДы. Сын ходит на плавание, занимается ушу. Он много рисует, выжигает по дереву, читает хорошие книги, общается с хорошими детьми. Не разрешаю смотреть ТВ и играть в компьютерные игры – все это сильно выводит его из равновесия. Мы ежедневно общаемся, выясняем, как он себя чувствует, что думает. Очень поощряю его рассказы о чувствах, страхах, стараюсь подсказать, как поступать. Учимся справляться с агрессией: бить подушку, чтобы не ранить себя. Самое трудное для меня – это видеть, как ему трудно. Видеть, что он не может спать, целый день сидит в комнате и смотрит в окно. Чем он старше становится, тем труднее держать ритм. Я очень хочу знать, как помочь, когда ему будет 12, 14, 16 лет? Найти такую информацию на русском почти невозможно, как и узнать об опыте других людей в похожей ситуации. Но мысли о сыне всегда удерживают меня от необдуманных поступков.

К 27 годам мне наконец-то подобрали подходящую терапию. Теперь держусь на плаву, в первую очередь, благодаря таблеткам. Препарат подошел идеально, принимаю его по графику. И вот уже второй год как я осенью и зимой чувствую себя нормально, что значит – не лежу на кровати в позе изрезанного эмбриона с ощущением вселенской скорби. В депрессии я медведь, большой и белый: ем и сплю, реагирую на все лениво, грущу, снова сплю. Но вот уже год как я в депрессии могу делать что-то полезное: вяжу и вышиваю. Считаю, это эффект таблеток.

Кроме лекарств, есть несколько правил, соблюдение которых помогает нам держаться в норме.

1. Правильное питание. Я не пью алкоголь совсем, не пью энергетики, с кофе перешла на полезный чаек. Стараюсь не переедать, что в депрессии очень сложно. Ищу способы заменить вредное на полезное. Например, выяснила, что тесто и хлеб плохо влияют на нестабильную нервную систему, потому стараюсь не есть торты, пирожные.

2. Поддержка близкого человека. У меня это сестра. Иногда нужно просто выговориться. Ни о чем особенном, но часов на пять. Важно, когда родной человек рядом, может выслушать, обнять.

3. Длительные прогулки. Мы переехали в Крым, и я стала ходить в горы. Во время прогулок мысли успокаиваются, злость уходит. Иногда я просто сижу у моря и плачу. Или кидаю камешки. Или жгу костер. Главное во время депрессии – чтобы тебя кто-то вытащил из дома. А в манию, наоборот, – вовремя остановил. Я тогда бегаю, как ненормальная. Проходила в бешенном темпе по двадцать километров в гору, потом даже было страшно спускаться.

4. Мне помогает вода, она успокаивает. У меня на рабочем столе декоративный фонтанчик, он тихо журчит. На аквариум могу смотреть часами. Душ три раза в день, а летом – море.

5. Спорт – бег, плавание. Но они помогают только в манию, в депрессию на это просто нет сил.

6. Благотворительность. В 2014 году я стала «доктором-клоуном». Это добровольцы, которые приходят в больницы, чтобы общаться с тяжело больными детьми, поддерживать их и создавать им хорошее нестроение. Для меня это значит, что два раза в неделю при любом состоянии и настроении я прихожу в отделение гематологии и онкологии областной больницы. Это действительно поддерживает.

«Я удалила с ноутбука и плейера всю грустную музыку, запрещаю себе питать „свое тело боли“. Не читаю любимую Ахматову, не слушаю „Сплинов“, не читаю грустные книги. Не смотрю новости по ТВ».

Еще у меня есть список табу. Я удалила с ноутбука и плейера всю грустную музыку, запрещаю себе питать «свое тело боли». Слушаю теперь классическую: Чайковского, Шопена, Грига. Не читаю любимую Ахматову, не слушаю «Сплинов», не смотрю грустные фильмы и не читаю грустные книги. Не смотрю новости по ТВ. Стараюсь окружить себя чем-то хорошим. Прочитала о методе разгрузочно-диетической терапии (РДТ) – лечебного голодания для психически больных. Попробовала – действительно, дает хороший эффект. Использую два раза в год в период мании. Применяю самостоятельные психопрактики по методам Луизы Хей, Сергея Ковалева, Владимира Леви, Робина Норвуда, Мелоди Битти и т. д.

Я придумала множество полезных «примочек» для разных фаз. Например, в депрессию – аромолампу с маслами цитрусов или розы, светлые тона в одежде, приятную музыку фоном. Все это помогает, но только на фоне таблеток. Помогает и молитва. К религиям я отношусь настороженно, они сильно бьют по психике. Так что молюсь тихо дома, прошу помощи у высших сил, жалуюсь, или, наоборот, благодарю.

Отдельная радость – животные. В моменты депрессии – это просто спасение. Кошки и собаки чувствуют, что мне плохо, и изо всех сил помогают. И мой сын очень с ними дружит.

Любовь во время депрессии

Настя и С.

Когда мы познакомились, мы оба были в депрессии. Я ходила в дневной стационар психоневрологического диспансера, чтобы преодолеть астению, которая у меня проявилась на фоне эпилепсии. Там я встретила С. Увидела ЕГО и испугалась. Испугалась, потому что никогда не верила в любовь с первого взгляда. А с некоторых пор вообще боялась любви, как явления. Эта самая любовь просто сидела передо мной. Смотрела на меня большими темно-зелеными глазами, ртутно отражающими окружающую нас муть, которая словно расступилась, оставив вокруг нас с НИМ чистое пространство. Несмотря на седину, выглядел он молодым (я была поражена, что ему 57). Я очень удивилась, когда он сказал, что тоже здесь из-за депрессии.

Как потом выяснилось, часть таблеток он выплевывал, а, встретив меня и влюбившись, «улетел» в манию. Кривлялся, вел себя, словно мальчишка, рассказывал о прошлых любовных победах, об армии – да обо всем, что рождалось в его голове. Это было довольно забавно, хоть я все больше и больше брала контроль в свои руки. Правда, я тогда тоже была из тех, кто считал, что таблетки только вредят. Во время острых приступов мании С. звонил мне и убеждал, что весь род моего мужа проклят, потому что так сказала «энергетическая рамка» (он посещал что-то вроде секты, обещавшей сделать всех экстрасенсами). Передвигался он стремительно, по нескольку раз в день занимался спортом – словом, тратил драгоценную энергию и приближал неизбежное. Со скандалами С. устроился главным механиком на завод, но, разумеется, долго там не задержался, и уже после нашел работу контролера торгового зала (в мании люди не унывают – пожалуй, это главный ее плюс)

Интермиссия наступила мгновенно и длилась с сентября по май. Мы даже летали навестить его родных в маленький северный городок. Провели у них сказочную неделю. Пока не умер отец С., которого тот любил всем сердцем. Я удивилась, насколько трудно моему любимому выразить хоть какую-то эмоцию. И на отпевании, и на похоронах он стоял, словно замороженный. Ночью он прижимался ко мне, как испуганный подросток. Явной депрессии не было, но подъем уже пошел. Мне казалось, что кто-то отнял у меня мечту. От С. повеяло холодом. Радостные встречи, по-детски смешная возня под одеялом, забавные истории, ночи, такие страстные, что одно воспоминание о них вызывало сладкую судорогу во всем теле – все это осталось позади. Как и «С, зайди за мной в пять утра». Сначала С. почти все время спал, и, не сумев вытащить его на прогулку, я перестала сопротивляться.

Подошел к концу отпуск. С. жаловался на отсутствие каких-либо сил. Во всем, начиная от собственного отражения в зеркале и заканчивая комнатой, которая совсем недавно казалась ему райским гнездышком, он видел лишь недостатки. Словно ему в глаза и сердце попали те самые осколки колдовского зеркала Снежной королевы. Такое видение мира еще сильнее деморализовало и его, и меня. Вскоре я тоже начала терять силы. Срывалась при нем, плакала. Кричала, что мне плохо с ним, что я полюбила совсем другого человека. В общем, делала все ровно наоборот, не так, как нужно. Мне казалось, что я уже не люблю ни С., ни родственников, видевших во мне лишь распущенного паникера, ни себя… Этим и опасны знакомства во время маний, особенно романтические. Ты встречаешь Грея, который плывет к тебе на алых парусах, а потом… Потом паруса срывает холодный ветер. Ты понимаешь, что все эти паруса, романтика, фонтанирующая страсть – не норма, но подсаживаешься на них, как на наркотик. Даже рискуешь начать подстрекать его бросить таблетки. Мне хватило силы воли избежать хотя бы этого.

«Этим и опасны знакомства во время маний, особенно романтические. Ты встречаешь Грея, который плывет к тебе на алых парусах, а потом… Потом паруса срывает холодный ветер. Ты понимаешь, что все эти паруса, романтика, фонтанирующая страсть – не норма, но подсаживаешься на них, как на наркотик».

О, эти ужасные тихие истерики, которые не сдержать никаким усилием воли! Сначала ты просто плачешь навзрыд, но легче не становится. Потом слезы заканчиваются, а ты все рыдаешь – и плач становится похож на вой загнанного в ловушку зверя. Я стала как-то неосторожно себя вести, то вставая на край платформы метро, то перебегая улицу на красный свет и закуривая, наплевав на приступы астмы. На теле то и дело появлялись какие-то синяки, словно сама жизнь жестоко избивала меня. Летом 2016-го я выпила и выкурила в разы больше, чем за всю мою предыдущую жизнь. Главным утешением был феназепам. Разумеется, никакую дозировку я не соблюдала, запивая таблетки красным вином и строча стихи в состоянии мрачной эйфории. Ловушка заключалась в том, что на следующий день я погружалась в еще более страшную депрессию. Июнь, июль, август – три этих месяца оказались настоящим адом. С. вставал и ходил на работу чисто механически, все остальное время спал. Готовила, покупала продукты и убирала квартиру я. Научилась делать массаж и уколы с витаминами. Потому что понимала: если он вернется к «родным», то его болезнь станет неизлечима, и жизнь он закончит в интернате, куда его с удовольствием сдаст родная дочь. Я убеждена, что психологическое окружение очень сильно влияет на развитие болезни.

Однажды я почувствовала, как тяготит меня мысль о предстоящих выходных с С.. Вот и славно, вот и хорошо. Осталось только взять телефон, позвонить, расстаться. Проснуться на следующее утро и решить, что все было тяжелым сном. Ведь даже счастье наше было кошмарным, с постоянной борьбой, нервами на пределе, моими срывами. Я его жалела и берегла. А кто пожалеет и сбережет меня?

Дни, когда он пошел на поправку, оказались для меня еще более тяжелым испытанием. С. должен был работать без выходных, да еще и вставать на два часа раньше. Благо, и возвращался он в семь, а не в одиннадцать. В то время я почти каждый день превращалась в кухарку, уборщицу и гейшу. Где-то в полпятого я бежала к его дому, забегая попутно в магазин. Тяжело было и то, что вернувшийся С. очень слабо реагировал на позитивные перемены. Чуть слышно благодарил, с аппетитом поглощал ужин, после чего почти сразу ложился и засыпал. Улыбка, хоть и грустная, изредка – смешливые интонации, иногда – объятия. Хоть отдаленно, но это напомнило мне прошлое лето и того уверенного во всем жизнерадостного мужчину, любящего так же, как любила я…

Разговоры наши длились очень долго. Я терпеливо объясняла С., что ненависть к себе – это лишь химические процессы в мозгу. Что теперь он информирован, а предупрежден – значит, вооружен. Что лекарства – не пустая трата денег, а повязка на рану, просто рана заживает долго. Заставляла его делать зарядку, хотя порой хотелось махнуть рукой – так тяжело это было. Но самое главное – я смогла убедить С. в том, что в болезни нет его вины.

Как справляемся? Только любовь и сила воли, вот и все. Чтобы быть способным помочь любимому, нужно максимально просвещаться, требовать у врачей точный диагноз, искать любую информацию о заболевании, уметь отличать медицинские рекомендации и авторитетные источники от недостоверных рассказов в сети. И самое главное – научиться отделять человека от его болезни. Если бы я этого не делала, то бросила бы С., ведь в депрессии он производит впечатление унылого лентяя, а в мании – самовлюбленного хама. Нужно постоянно твердить себе, что капризничает и кричит не сам человек, а его недуг. Но в норме нет человека внимательнее и заботливее. Сейчас у С. как раз интермиссия, и я не без гордости могу сказать, что закончилась первая депрессия, которую он перенес на ногах, без увольнений, госпитализации и голодания. Сейчас он – обычный рассудительный мужчина, а впереди еще очень много совместных дел. Мне тоже заметно легче. Мы – взаимная терапия друг для друга.

Кто мы?

Я многое узнала и поняла за время борьбы с биполярным расстройством у любимого человека. Например, что проблема заложена в нашем менталитете. В нашем окружении, в социуме, не понимающем и не принимающем БАРщиков и их беды.

Представьте себе человека в депрессии, который из-за страшной астении быстро устает, его настроение неустойчиво, самоконтроль ослаблен, он нетерпелив, неусидчив, плохо спит, не способен на длительное умственное и физическое напряжение, не выносит громкие звуки, яркий свет, резкие запахи. У него раздражительная слабость, повышенная возбудимостью и быстрая истощаемость, он слезлив и капризен. И окружающие непрестанно его критикуют, называют лентяем. За частыми больничными обязательно последует увольнение. Кто-то умный обязательно скажет о том, как плохо живется детям Африки, и что нельзя вешать нос. Слабо утешит и ценная информация о том, что «тем же самым» болеет, например, Стивен Фрай, известный английский актер. Депрессию пережить легче, когда у тебя есть деньги и ты не останешься без крошки хлеба, проведя полгода в упадке.

Чтобы разобраться с проблемами С., я нашла группу в социальных сетях, где люди объединены общей бедой, и задала ее участникам вопрос: «Вы были гиперответственным ребенком»? Почти 80% ответили, что «за любую провинность начиналось самобичевание». Что это, склонность характера или неправильное воспитание?

«Итак, кто они, типичные биполярники? Гиперответственные ребята, наверняка прилежные ученики. Вы лежите в депрессии и проклинаете себя за лень и отсутствие силы воли. Разумеется, таким образом вы делаете свой путь к выздоровлению еще более долгим и тернистым».

Итак, кто они, типичные биполярники? Гиперответственные ребята, наверняка прилежные ученики, пусть и не всегда лучшие. А тут начинается половое созревание, гормоны устраивают настоящую бурю. Неудача на экзамене, неудача на свидании… Даже взрослые люди рассказывают, как любая мелочь может довести их до истерики. Вы лежите в депрессии и проклинаете себя за якобы «лень и отсутствие силы воли». Если во время мании вы наделали глупостей, то проклинаете себя еще и за это. Разумеется, таким образом вы делаете свой путь к выздоровлению еще более долгим и тернистым.

Вот лишь некоторые цитаты из группы больных БАР: «Когда у меня депрессия, обязательно появляется чувство вины. Я чувствую вину за то, что людям приходится находиться со мной рядом и терпеть мое депрессивное общество», «Да, когда депрессия, это чувство постоянно присутствует, ощущение, что приносишь дискомфорт всем окружающим. Бороться можно, только смирившись с ним и приняв свою депрессию. Старайтесь не выращивать это чувство в себе, и оно отпустит». «В депрессии стыдно даже в магазин зайти, потому что не могу улыбаться людям». «У меня есть чувство вины перед родственниками, что меня до сих пор обеспечивает мама».

Но вы – больны. Требовать от вас в депрессии активности, а в мании – покладистости – все равно что требовать у человека без ноги ее отрастить.

Группа поддержки – это то, что нужно

Аня, 35 лет, бухгалтер

Первые признаки того, что со мной что-то не так, я начала замечать в 12 лет, после развода родителей. Сначала это были легкие депрессивные эпизоды. Но с годами они становились все сильнее и длительнее. В 25 лет их уже нельзя было игнорировать. Мне стало тяжело работать полный день, я плохо переносила стресс. Я не понимала, что со мной происходит, и искала простые объяснения. Думала, что дело в окружении: что профессия бухгалтера мне не подходит. У меня появилась красивая мечта – переехать в Европу. Я была уверена, что смена обстановки решит все проблемы сразу. И вот к 30 годам эта мечта исполнилась. Я получила высокооплачиваемую работу в крупной компании в Швейцарии. Там меня очень ценили. Вокруг красота, горы, у меня собственная квартира.

Но я не стала от этого счастливее. Жизнь в новой стране без знания языка оказалась серьезным стрессом. Я чувствовала себя оторванной от привычного мира и испытывала огромный культурный шок. При этом у меня было четкое ощущение, что назад пути нет. С родителями отношения были плохими, и возвращаться жить к маме совсем не хотелось. Я была уверена, что должна бороться и обеспечивать себя сама, во что бы то ни стало, любой ценой. Почти два года я старалась справиться. Усталость накапливалась. Работа стала очень стрессовой, на это накладывались трудности в личной жизни. Я даже решилась обратиться за помощью к родителям, но они не поняли моих проблем, не поддержали, а, напротив, посоветовали остаться в Швейцарии. Сначала на фоне стресса у меня проявилась мания. Я бегала, как метеор, вела беседы с Богом и получала от него указания. Однажды решила пожертвовать все свои вполне солидные сбережения в благотворительный фонд. Подъем быстро сменился спадом. В какой-то момент я оказалась просто неспособна идти на работу. В состоянии зомби я проходила в офис еще четыре месяца, возвращалась домой и вырубалась. Я находилась в глубокой депрессии, но не могла этого понять. Потом я стала терять адекватность, уже не могла себя контролировать. Это состояние довело меня до попытки самоубийства. Так я оказалась в больнице с диагнозом «депрессия». Там я провела полтора месяца, потом еще ходила в дневной стационар. И, вернувшись с больничного, обнаружила, что уволена. За хорошие деньги от меня ждали продуктивной работы, а длительных больничных позволить не могли.

Возвращаться в Россию было непросто. Уровень жизни заметно упал. У меня больше не было развлечений, интересных событий, компании, к которым я привыкла в Швейцарии. Я поняла, что не способна работать в офисе и устаю до смерти даже за семичасовой день. Работать по графику оказалось очень трудно, а изображать улыбку на лице, когда тебе ужасно, еще хуже. Меня постоянно спрашивали, что со мной случилось, и я не знала, как ответить. В конце концов я поняла, что смогу нормально работать только дома. Отдельным стрессом стал поиск съемного жилья, частые переезды. Так что вскоре я снова оказалась в больнице, в Клинике неврозов.

Сначала у меня был дикий страх перед психбольницами, особенно советскими. Я представляла себе, что меня немедленно свяжут, и будут мучить электрошоком. Если бы в Европе я не увидела, что это просто обычная больница, и к тебе относятся точно так же, как в любом другом медицинском учреждении, я бы ни за что не рискнула. Клиника, в которой я лежала в Швейцарии, была очень комфортной. С нами занимались арт-терапией, психотерапией, учили релаксации, был большой красивый парк для прогулок. Там вообще не было ворот, ты мог спокойно сходить в город, отпросившись у врача. Мне дали методичку «Как поддержать себя в депрессии». Я выучила ее наизусть и пользуюсь до сих пор. Это простые, но действенные правила: соблюдать режим, бывать на свежем воздухе, особенно на солнце, не спать лишние часы. В больнице нам не давали спать до упора, рано утром будили и отправляли на прогулку. И это правда помогает взбодриться. При жизни с биполярным расстройством важно применять самодисциплину. Российские больницы, конечно, заметно хуже по бытовым условиям и уровню комфорта. Но это тоже, в общем, обычные больницы. В них могут быть жесткие кровати и невкусная еда, но отношение к пациентам вполне человеческое. И пациенты не буйно помешанные, а самые обыкновенные люди.

Мне в лечении, кроме таблеток, сильно помогает психотерапия. Здесь я руководствуюсь принципом, что пробовать стоит все доступные методы, но с большой осторожностью. Нужно очень внимательно изучать свои реакции и отслеживать перемены. Я для себя составила список тех вещей, которые помогают при депрессии, и тех, которые, напротив, ухудшают состояние. К примеру, после нескольких сеансов телесной терапии мне стало хуже. Психолог стала расспрашивать меня про детские травмы, тяжелые переживания. После этого меня стали мучить кошмары. У меня был эксперимент с китайской иглорефлексотерапией. Она облегчила менструальные боли, но на депрессию никак не повлияла. Все очень индивидуально, и в разные фазы болезни действует разное. Когда самочувствие вполне бодрое, то для меня самое лучшее – йога.

А когда депрессия еще только подступает, можно вернуть себя к нормальной жизни с помощью остеопатии, она действует на организм, как «пассивный спорт». Так же полезен массаж. Очень сильно меня спасает медитация осознанности, это буддистская практика, которую часто используют в йоге. Она учит чувствовать свое тело. В депрессии связь со своей физической оболочкой часто теряется, ты перестаешь чувствовать дискомфорт и даже приятные ощущения. Нужно вернуться к себе. В тяжелой депрессии, когда я могу только лежать, я медитирую. Подходящие пособия по медитации можно найти бесплатно на нескольких сайтах. За десять лет болезни я научилась прислушиваться к себе и чувствовать приближение эпизодов. Однажды я смогла сама притормозить на пути скатывания в депрессию. Тогда мне пришла в голову идея, что такие люди, как я, способны поддержать друг друга.

«В нашей стране люди плохо понимают, что такое психическое заболевание. Ни в моей семье, ни во всем кругу общения никто не мог меня понять и поддержать. Главным моим источником информации стали американские сайты. Там я однажды увидела контакты групп поддержки. Я взялась искать что-то подобное в России, но не нашла ни одной. И весной 2016 года решилась организовать группу поддержки сама».

Мне очень помог в этом опыт жизни в Европе. Из-за специфического воспитания я привыкла жить довольно пассивно, думать, что жизнь полна сложностей и препятствий. Но в Европе я осознала, что многое возможно, и это понимание дало мне новые силы и созидательную энергию. Я стала активнее подходить к своей жизни. Без этого опыта мне бы даже не пришло в голову начинать что-то самой, я бы сидела дома и страдала, как сотни других людей, которые жалуются на отсутствие групп поддержки в своих городах.

Я задумалась, что нужно для создания группы? Оказалось, совсем немного: пять-десять человек с моим диагнозом и помещение для встреч. Наткнувшись на статью о биполярном расстройстве, я обратилась к людям в комментариях. Десять человек откликнулись. Найти помещение в одном из психологических центров было нетрудно. Я использовала американские наработки. Инструкции, как создавать и вести группы, есть в открытом доступе, все можно освоить самостоятельно. Сначала я боялась, что из меня получится неважный ведущий. Оказалось, это вопрос практики. Сперва стоит подготовиться, изучить доступную информацию. На встречах нельзя позволять себе расслабляться. Надо быть сконцентрированной, слушать внимательно других.

Самое главное – следить, чтобы встреча не превратилась в посиделки приятелей в кафе, а продолжалась серьезная работа над проблемами каждого. Важно помочь человеку с трудностями докопаться до сути, поддержать его, дать совет, дать обратную связь. Первая встреча была серьезным стрессом, у меня даже дрожал голос. Но пришедшие люди нервничали не меньше, ведь на группах поддержки откровенно говорят об очень личных вещах, которые многие из нас не рассказывают даже близким. Люди относились ко всему настороженно, но с интересом и любопытством. Дополнительная сложность в том, что люди не просто разные. Они приходят на встречи в разных состояниях. И если кто-то еле встал с кровати из-за депрессии и не может связать двух слов, то у другого – гипомания, он громкий и общительный. Одних людей нужно немного тормошить, чтобы они начали говорить. Других, наоборот, притормаживать. Так что у ведущего всегда должно оставаться желание учиться на своих ошибках.

Все же я очень быстро поняла, что группа – это именно то, что нужно, то, чего мне и нам всем не хватало. Участники с энтузиазмом собирались каждую неделю, хотя у многих было непростое состояние, много работы, дети. В сезон отпусков людей стало меньше, но я не сдавалась и искала в соцсетях новых желающих. Хотя изначально я хотела, чтобы сформировался постоянный коллектив, в котором можно расслабиться и доверительно общаться. Многие проблемы оказались решаемы. Например, когда я чувствовала себя плохо, другие участники сменяли меня в роли ведущего. Я продолжаю вести группу уже почти год в первую очередь потому, что это нужно мне самой. Это костыль, без которого очень трудно шагать по жизни. Мне комфортно находиться среди своих, в среде, где тебя слушают и понимают. Ведь все мы, какими бы разными ни были, сталкиваемся с одними и теми же проблемами, и каждый по-своему учится с ними справляться. В каждом я вижу что-то знакомое. И это понимание помогает переживать кризисные моменты, дает уверенность в себе и своих силах. Я буду рада поделиться своим опытом со всеми, кто захочет открыть свою группу поддержки!1 Уверена, с ведением группы могут справиться многие.

Проблема, которую не решить с помощью группы – стигматизация психически больных в нашем обществе. Многие считают это чем-то постыдным, так же, как, например, СПИД или гомосексуальность. Вы не можете говорить о своих проблемах так же спокойно, как, например, о диабете или аппендиците. То есть, если вы очень смелый, вы можете говорить об этом открыто, но реакция даже близких людей непредсказуема. Потому тысячи людей страдают в тишине, в одиночестве. Но ведь биполярное расстройство – это вполне обычное заболевание, довольно распространенное, хорошо изученное. Оно лечится.

Очень мало кто в России понимает, чем опасно биполярное расстройство, как поддержать человека. Даже специалисты не всегда понимают. У нас вообще нет экспертов – врачей или психотерапевтов – именно по аффективным расстройствам. Психиатры лечат все понемногу, и, как правило, не вдаются в детали. Так что вам, скорее всего, выпишут стандартный набор таблеток и на этом лечение будет закончено. Но это не значит, что ходить к врачам не нужно. Просто нужно приложить очень много сил, чтобы найти «своего» врача.

Это не стыд, не позор, не проклятье

Дмитрий, 39 лет, переводчик

Еще четыре-пять лет назад мне казалось, что моя жизнь кончена, ничего нового и вдохновляющего никогда больше не будет, и впереди – унылое серое доживание, дожевывание отпущенного времени. Но теперь все по-другому: в эти первые теплые дни я написал своей подруге: «Моя жизнь неотвратимо меняется к лучшему». Поздняя питерская влажная долгожданная весна, только сейчас стало припекать, все свежее и умытое от того, что ночью был дождь и уже есть первые листья. Я иду по Садовой, потом переулками до Фонтанки, и каждый фасад – такой родной, что хочется с ним обниматься, каждая завитушка на фасаде – сам праздник, от разлившегося в воде неба захватывает дух, все поет, ликует, светится счастьем. Я влюблен – по крайней мере, я в этом уверен. Я спешу, мне кажется, что для меня нет никаких ограничений, мне все по силам и все послушно. Джим Моррисон в наушниках: «I am a king of lizard! I can do everything» – вот это про меня. Я чувствую себя новорожденным, который впервые счастливо улыбается солнцу.

Мне никто не рассказал тогда, что пройдет всего год и шесть месяцев, и ледяным промозглым октябрем в том же Питере, среди ужасающих в своей гармонии памятников архитектурного тоталитаризма на Московской площади, я буду медленно сползать по стене в телефонной будке, потому что у меня уже не останется сил стоять на ногах. Мне откажут мышцы, суставы потеряют свойство держать тело, я буду валяться в этой каморке, изнывая от позора, что прохожие поймут, что мне плохо. У меня не будет сил идти на работу, на которой меня ждут, или домой, где меня не ждут. Мне не придет в голову пойти к врачу: я не верил им, и стыдно, и не знал, где взять такого врача, которому можно рассказать что-то о себе, да и что сказать – я тоже не знал. Мне казалось, что они не помогут, а будут критиковать, стыдить и придираться, говорить, что я притворяюсь, что я такой молодой и здоровый, а строю из себя слабого и несчастного.

«Мне не придет в голову пойти к врачу. Мне казалось, что они не помогут, а будут критиковать, стыдить и придираться, говорить, что я притворяюсь, что я такой молодой и здоровый, а строю из себя слабого и несчастного».

Когда я сползал на пол в этой телефонной будке на Московской площади, то чуть пониже моей груди, в самом солнечном сплетении снова набух тот кол, та язва, тот жалящий гвоздь, которые в течение всей жизни то и дело пробуждались, устраивали мне пытку на несколько дней, или лет, или месяцев, а потом снова впадали в спячку до следующего приступа. Мне никто не рассказал тогда, что всю жизнь я обречен снова и снова проживать смены периодов эйфории на черную, все затмевающую боль. Об этом я узнал намного позже – только спустя почти десять лет я научился понимать, что со мной происходит, что эта боль, это жало в самом центре всего меня – это не стыд, не позор, не проклятье и не наказание свыше, а болезнь, которой можно управлять, которую можно лечить. Спустя годы я попытался вспомнить, когда впервые дал о себе знать этот черный морок внутри меня.

Мне совсем немного лет – мы только что переехали на нашу квартиру, в которой мои родители проживут 36 лет, а значит мне не меньше семи, но в то же время никак не больше десяти. Я сижу на предмете мебели, который назывался в доме «пуфиком» в крошечной прихожей нашей тесной темной квартиры – мама не любит, когда в окно бьет прямой свет, поэтому все время занавешивается, хотя с ноября по февраль здесь почти нет солнца. Я сижу в уголочке на этом «пуфике» и страдаю, причем уверен, что виноват в своем страдании сам, и устроил себе все – тоже сам. Это самый первый раз, когда я отчетливо помню эту боль в солнечном сплетении. Я долго пытался вспомнить, как и почему прозвенели первые звоночки того ужаса, который полностью завладел мною с 17 лет и с редчайшими перерывами властвовал надо мной примерно до 26—27. Даже сейчас мне трудно не заплакать, когда пытаюсь нашарить в небытие и собрать, разложить перед собой все, что предшествовало первому приступу, или, по крайней мере, одному из первых.

Одна из главных идей моих родителей заключалась в том, что я могу помешать окружающим своим существованием, поэтому меня должно быть как можно меньше, тише и незаметнее. Вторая идея была в том, что окружающий мир чрезвычайно опасен, поэтому контакты с ним должны быть сведены к минимум, по крайней мере – до привычных и безвредных ритуалов. Я понимал, что мое место – затаиться под одним из тех ковров, которыми была обильна наша квартира, и, распластавшись там, подглядывать за миром в щелочку, изо всех стараясь, чтобы угрожающий и смертельный мир меня не заметил. Однако же мои родители по натуре бунтари и долгое время не способны выполнять какие-то правила – даже свои собственные, поэтому иногда они махали на все рукой, предлагая мне участвовать в каких-то опасных предприятиях. Например, пойти в кино, или в гости (раза два за все детство), или куда-то в новый неизвестный лес, в который мы никогда не ходили, потому что там же будет опасно, а ходили всегда в одно и то же место, про которое уже известно, что там опасности нет никакой и можно расслабиться и даже слегка высунуть одну ногу из-под ковра. Тут-то у меня и наступал клинч. Одна моя часть страшно желала этого нового неизведанного запретного удовольствия, а другая – была уверена, что предшествующий родительский запрет на него имеет большую силу, чем внезапное махание рукой на запрет. В доме это называлось «вредничать и придуряться», но я действительно не мог заставить себя сдвинуться с места, дальше прихожей, с этого «пуфика», на котором я сидел, рыдая и глотая слезы. Плакал одновременно и по тому, что так влекло, и за то, что этого нельзя. Злился на самого себя, что не иду за родителями – потому что поверить им сегодня означало предать их вчера и усомниться в их воле, на что я не был способен, и от этого тоже плакал. И вот тут-то в солнечное сплетение впервые и вонзился этот ядовитый гвоздь – что бы я ни сделал, было плохо и неправильно, меня мутило от такого раздвоения мира, а гвоздь жалил за все: поверишь родителям – получай укол, не хочешь верить – вот тебе еще один тычок. В конце концов, меня или тащили силой, обманом или уговорами, или родители заражались моей чернушностью и полной неспособностью что-то захотеть, и никто никуда не шел. Я уверен, что этой боли в самом средоточье моего организма не было в промежутке между 11—12 и 17 лет. Я бы забыл про нее, но она про меня не забыла. Мне кажется, в раннем школьном возрасте эта боль появлялась в двух случаях: либо я отказывался от того, что очень желал – и тратил много сил, чтобы именно этого не делать или не получить, либо наоборот – делал то, что мне было противно и омерзительно. По крайней мере, возвращение боли в 17 лет я связываю именно с этими причинами.

Мне 20, ледяная солнечная осень, застывший от холода камень фасадов Среднего проспекта Васильевского острова, в проходных дворах недалеко от которого я снимаю узкую вытянутую к полукруглому окну комнату. Под окном крыши и малиновые кирпичные стены, когда идет дождь, то круша флигеля, что внизу, как будто растворяется, в нее можно проникнуть взглядом, закрыть глаза и мечтать – о том, что у меня хватит денег на ту и вон ту книгу, и еще можно будет купить малинового варенья и чего-нибудь еще вкусного. Я очень беден, а в университете, где я учусь, временами так пахнет едой из буфета, что на глазах выступают слезы, а губы сами начинают жевать равнодушный воздух. Я все время о чем-то мечтаю, и мне кажется, что если я реализую хоть одну мечту, то моя жизнь волшебно изменится, внутри переключится какой-то тумблер и исчезнет эта давящая серая тоска, которая сегодня ощущается, как отрава в крови и в висках, а завтра – застывает гвоздем пониже сердца. Я вижу столько соблазнов вокруг меня, и каждый по своей цене равен цене моей жизни, каждый, как мне кажется, может меня спасти: прочитать наконец эту книгу, соблазнить вот эту недоступную красавицу, сходить на многообещающий концерт, записаться вон на те курсы, написать умную статью для университетского сборника. Но все соблазны обманывают: очередная книга разочаровывает, музыка, которую так стремился послушать, оказалась такой же, которую слышал вчера или год назад, ничего не доведено до конца. Я беру толстую тетрадь и вывожу заголовок статьи, и даже делаю два-три наброска, я продумываю будущие повороты мысли – одним словом, делаю все то, что делал главный герой «Старухи» Даниила Хармса, но дальше раззадоривания самого себя дело не идет. Я гуляю с главной красавицей факультета, иду с ней в кино и обмениваюсь конспектами, но обнаруживаю полное отсутствие куража, понимаю, что ничего не изменится, эта отрава внутри никуда не денется и гвоздь не вытащить чужими зубами. И наконец, когда стылая осень сменилась бесснежной и оттого еще более холодной зимой, я пишу письмо далекой сибирской приятельнице о том, что не вижу смысла вообще жить, и что жизнь моя, пожалуй, кончена. В ответ она пишет, что я должен стараться жить хотя бы для моих ближних, потому что если я что-то сделаю с собой, то для меня это будет баловство, попытка решить свои проблемы, исследование возможного, а вот для них – чудовищная драма. Меня поражает этот аргумент, и я раз и навсегда расстаюсь с идеей о том, что у меня есть право добровольно уйти из жизни.

Но когда я прихожу учиться на свой факультет, внезапно тоски и отравы внутри как не бывало. Еще бы, ведь там на каждом шагу люди, одним своим появлением рядом погружающие меня в состояние эйфории, восторженного полета, радости. Они заставляют ловить каждое свое слово, я мгновенно настраиваюсь на их волну, я смотрю на мир их глазами и как будто бы на время лишаюсь своих – бесчувственных и бесполезных, не видящих, а мешающих видеть. Особенное состояние влюбленности и праздника вызывают трое преподавателей. Один из них так волшебно читает Гумилева, Блока и Анненского, что я еще несколько часов потом дрожу, каждой клеточкой отзываясь на каждый звук. Второй говорит о литературе вещи, которые кажутся мне невероятно гениальными, поразительно верными, граничащими с откровением. Третий не делает ничего особенно, но читает лекции о русской литературе 18 века так артистично, так произносит имена, названия, так дышит, так двигается, так артикулирует и вскидывает голову, что ввергает меня в состояние радужного плывущего транса, и рядом с ним я совершенно теряю способность разговаривать.

При этом, сквозь это праздничное погружение в совершенно особый, отдельно от всего стоящий мир, каким мне кажется факультет, все равно где-то на самом дальнем плане все равно торчит и жалит какая-то противная гадость, напоминая: вот скоро ты выйдешь отсюда и все равно все будет по-моему. Так оно и есть. Как только я возвращаюсь в свою комнату с видом на крышу, боль, бесчувственность, омерзение выныривают из глубины, разгоняют праздничную шелуху и, усевшись с хозяйским видом прямо в самой середине меня, вновь напоминают мне, кто я такой: прокаженный, наказанный, лишенный чего-то, что есть у всех людей, но взамен пораженный какой-то болезнью, о которой говорить стыдно – никто не поймет, покрутят пальцем и виска и пошлют подальше. Почему-то именно постыдность этого состояния переживалось мной с особенной силой, я чувствовал себя бродягой, от которого воняет, и которого все сторонятся. Даже собаки лают мне вслед потому, что чувствуют, что я изгой и на меня можно и даже приветствуется скалить зубы, даже дети, отрываясь от игры, громко смеются только надо мной. Любопытно, что в то же самое время я был уверен, что эта бесчувственность и этот гвоздь под сердцем есть у всех, и, да, все тяжело больны, но притворяются, и вынуждены держать фасон, чтобы не опозориться – так заведено.

Мне 23 или 24. У меня редкий выходной. Я просыпаюсь в радостном и странном недоумении. Я протираю глаза и обнаруживаю, что жабы и гадюки уползли, хмарь рассеялась, гвоздя в чреве нет. Я испытываю радость рождения. Весь день в какой-то эйфории, несмотря на ноябрьский дождь и ветер, я гуляю по городу и все кажется таким легким, как будто небеса перестали давить, как будто тело утратило вес, как будто вот еще оттолкнешься и полетишь, стоит только перепрыгнуть через вон ту крышу и вон ту трубу. Я ложусь спать с этим чувством, вымотанный прогулкой, но это радостная здоровая усталость, а не изнурение болезнью, которая, увы, возвращается на следующий день вместе с колом в солнечном сплетении, вместе с ядом где-то в животе и во лбу, вместе с уверенностью в своей прокаженности. Таких дней за примерно 14 лет депрессии было – наперечет, каждый вспоминается, как будто ты сидишь подо льдом и считаешь оставшиеся глотки воздуха, а сверху яркое солнце, музыка, воздушные шары и яркие юбки девушек на коньках.

Мне чуть за 30 и у меня рождается ребенок. Я гляжу внутрь своего тела, как в воду, в которую пролилась ложка краски, и ее брызги растворяются, расплываются в разные стороны, тонут, исчезают. Примерно так и происходит с моей болью, которая как будто внезапно оказалось захвачена мощной центрифугой и ее клочья расшвыривает по углам по частям, а образовавшаяся рана быстро зарастает здоровой плотью. Это не метафора, все это я чувствовал физически. Где-то внутри неистово чесалось так, что хотелось засунуть руку через пищевод или трахею глубоко куда-то в себя. Это мучительно рождалось что-то новое и отваливалось старое, наверно, животные при линьке испытывают что-то подобное. Рождение ребенка привело в действие какие-то мощные силы, которые разбросали в стороны удобно обосновавшуюся внутри мертвую плоть и заменили ее живой.

Внутренняя мгла постепенно уходит, неохотно, иногда она оборачивается и возвращается. Большую часть дней я засыпаю и просыпаюсь с ощущением полета. Несмотря на почти 15 лет болезни, я по-прежнему не называю свое состояние болезнью и понятия не имею, что же со мной происходит. Я боюсь вглядываться в себя. Совсем недавно я вдруг решил сам с собой, что если я не выздоровею буквально через два-три года, то я просто тихо зачахну и умру сам собой, перестану существовать, потому что сил моих для этого не будет. Прошли эти самые два-три года и болезнь стала отступать. Если раньше на полгода тьмы приходились несколько дней светлой радостной легкой жизни, то теперь все поменялось местами – меня месяцами несет волна счастливой экзальтации, которая несколько раз в году оборачивается двумя-тремя (но никогда не больше) днями боли, тоски и бесчувственности. Я очень доверился этому и решил, что так теперь и будет.

Но было не так. Я недооценил степень опасности экзальтации, восторженности и отрыва от земли. Я решил, что я влюбился и очень счастлив, оставил семью и натурально, как пишут в старых плохих романах, бросился наслаждаться. Мне всегда мерещилось какое-то острое ядовитое дно в этом пресловутом омуте наслаждения и восторга. Я закрывал на него глаза. Омут оказался лужей, которая быстро высохла, и я оказался голым среди соляной пустыни под палящим солнцем. Вот тут-то и свалилась на меня новая депрессия – та, в телефонной будке, про которую выше.

Потом были годы восстановления от депрессии, которые казались радостными, если бы не несколько черных дней каждые примерно полгода. Потом еще полгода депрессии.

Потом приступы раздражительности среди бела дня, гнев и отчаяние без повода, которые едва не разрушили мою наконец-то пришедшую настоящую любовь. Не бегство из семьи в поисках убежища от депрессии, как в первый раз, не маниакальный запрыг выше неба, как во второй, а действительно любовь.

Потом я начал что-то подозревать. Прочитав статью о депрессии – пару лет назад об этом стали много писать, подумал, что, конечно, сейчас у меня все прекрасно, но когда-нибудь нужно все-таки сходить к врачу, вдруг «это» повторится. Потом события ускорились, и однажды вечером, чувствуя одновременно депрессию и экзальтацию, я понял, что с медикаментозной терапией надо ускоряться. Страшное дело – ты чувствуешь нож в груди и полную остановку всех чувств, и одновременно – у тебя внутри как будто вращается фонтан, бенгальский огонь, разбрызгивая искры, а снаружи тоже все вращается вокруг тебя. Тут я вспомнил, что и в детстве у меня были такие вечера, когда я подолгу не мог заснуть, валялся и все вокруг меня кружилось. Мне и в голову не приходило, что это что-то не рядовое, на что нужно пожаловаться.

Врач, чудесная, очень старая психиатр, как-то с первого раза просекла, что это и есть биполярное расстройство. Она удивилась моей жизнеспособности – по ее мнению, пережить 15 лет депрессии и еще лет семь качелей мне помог огромный запас жизненных сил, и не будь его – неизвестно, как бы еще все сложилось со мной. Теперь, по ее мнению, мне необходима терапия на всю жизнь, если я, конечно, не хочу вновь оказаться на качелях. И хотя в маниакальной стадии со мной не было приключений, вроде покупки трех лимузинов, двух лошадей и тура на Мальдивы, но фонтан внутри и фейерверк перед глазами – это предметы для ментального интерьера малопригодные.