Время первых. Судьба моя – я сам…

Этот Ильин успел за несколько секунд выстрелить шестнадцать раз. Первая пуля попала в голову водителю, и я резко повернулся в его сторону. Если бы продолжал сидеть в прежней позе, следующая пуля прилетела бы точно мне в висок. Еще одна прошла у живота, третья задела шинель в левой стороне груди, четвертая угодила в обшивку кресла за спиной. Словно кто-то сверху и в самом деле отводил пули от меня…

Человек с расстояния в девять метров из двух пистолетов в упор стрелял…

В 9-м управлении КГБ наверняка знали о готовящемся покушении, Ильина уже искали, он ведь покинул свою воинскую часть под Ленинградом, прихватив два пистолета и четыре магазина к ним. Поэтому на подъезде к Кремлю автомобиль с Брежневым (там с ним еще сидел А. Н. Косыгин) отделился от кортежа и направился к Спасским воротам, а через Троицкие ворота другую машину пустили, где космонавты сидели: спереди – водитель и чекист Костя, на центральных сиденьях – мы с Береговым (он справа, я слева), сзади – Терешкова и Николаев. У нас точно такой же автомобиль был, как у Брежнева – ЗИЛ-111.

У Троицких ворот в оцеплении и стоял переодевшийся в синюю милицейскую форму Ильин. Он пропустил первый ЗИЛ-111 и открыл огонь по второму, будучи уверенным, что стреляет по Брежневу. По совести, там должны были бы сидеть чекисты в бронежилетах, но на их месте оказался я…

Он три пули в меня выпустил: одна возле живота прошла, другая – по спине, одна задела шинель на груди… Как баллистики сказали, все эти пули поразить должны были, но случилось иначе…

Поначалу я вообще ничего не понял. Первая пуля попала в лобовое стекло, и у чекиста оказалась рассечена бровь. Я обратился к чекисту в недоумении:

– Костя, мы что, нарушили что-то?

Только после этого я увидел человека с двумя пистолетами Макарова… Увидел ужасную черную дыру в затылке водителя… Я тогда подумал: «Все, крышка!»

Когда водитель был убит, машина начала сдавать назад. Береговой достал до ручного тормоза и остановил ее. Вот и получилось: машина дергалась вперед-назад, и одна пуля так прошла, а другая – так… Как будто какая-то высшая сила меня хранила. Мне же и в самом деле некуда было деваться. С одной стороны дверь, спереди спинка и сзади спинка, справа – Береговой. Подумал: когда же патроны у него кончатся? Тут один пистолет на упор встал. Мысль пронеслась: «Уже меньше!», а когда второй встал, вздохнул с облегчением: «Ну, нормально».

А он еще успел выстрелить в будку часового. Мотоциклист на него бросился, так он и его сбил с мотоцикла последним выстрелом.

В это мгновение из толпы комендант Чугуевского летного училища выскочил (как он там оказался, никто не знает), к Ильину подскочил и заломил ему руки. Я, кстати, это училище окончил – и вот как все переплелось…

Терешкова и Николаев сзади сидели, а там окна нет. Они ничего не видели. Берегового от стрелка я собой прикрывал, поэтому сначала надо было меня убивать, а потом уж его – стрельба-то слева велась…

Ко мне домой (прошло лет пятнадцать) привозили этого стрелка Ильина. Прощения просил. Мол, не в вас целился, я хотел избавить страну от узурпатора. Ну, говорю, какой же он узурпатор… А он все спрашивал: «Что же мне теперь делать?» Я ему сказал:

– Ты убил человека, а у него осталось двое детей. Найти вдову водителя, которого ты застрелил, детей, оставшихся без отца. Им в ноги падай, моли о прощении… Помоги как-то, если можешь…

Такой вот был разговор. Не был этот Ильин психически больным, как потом писали. Абсолютно нормальный, адекватный. Отсидел свое. Уже в 90-х годах его из психушки выпустили, и он очень сожалел, что ни в чем не повинного водителя жизни лишил…

Глава одиннадцатая

Трагедия с «Союзом-11»

Когда лунную программу свернули, началась работа над станцией «Салют». Я командиром ведущего экипажа был, в который бортинженер Валерий Кубасов и военный инженер Петя Колодин, артиллерист, входили. И вот за трое суток до старта у Кубасова затемнение в легких обнаружили. Определить, в чем дело, специалисты не могли. То есть полмесяца назад этого не было, а тут появилось пятно на легких, и решение было одно: бортинженера надо менять.

Но не весь экипаж. Вначале мне Владислава Волкова дали, и я с ним позаниматься решил.

– Слушай, – предложил, – давай хотя бы программу пройдем…

Смотрю, он не тянет. Я ему строго, как командир, вопрос задал:

– Что делать собираешься? Ты понимаешь, что мы на испытание новой системы идем?

А он говорит:

– Алексей, я-то рассчитывал, что еще два месяца у нас впереди. Этого времени мне с головой бы хватило.

Вроде бы так, но он к главному конструктору побежал и сказал, что Леонов якобы на него давит – если мы с ним полетим, не сработаемся.

И по сути он нас спас. Или это Судьба меня хранила – ведь я должен был в 1971 году на «Союзе-11» лететь, который Георгия Добровольского, Владислава Волкова и Виктора Пацаева погубил.

«Союз-11» – это пилотируемый космический корабль серии «Союз», доставивший первый экипаж на орбитальную станцию «Салют-1». А вот до этого космический корабль «Союз-10» неудачно состыковался с орбитальной станцией, и из-за повреждения стыковочного узла экипаж не смог перейти на борт станции.

За одиннадцать часов до старта госкомиссия полностью экипаж «Союза-11» поменяла. Считаю, что правильно, хотя страшно обидно было…

Обидно – не то слово. Мы очень расстроены были… И Кубасов, и я, а Петя Колодин вообще сказал – история вам не простит… Он понимал, что для него это все закрывается, что с ним поступают подло. Ему было особенно тяжело, в экипаже он был единственным новичком. Потом были новые программы, и Колодин снова занял место в тренажерах и готовился, готовился, готовился… Продолжал надеяться на собственный полет… Но время неумолимо, и в конце 1986 года Петр Колодин ушел по возрасту из отряда. Так уж получилось, что обстоятельства помешали ему стать космонавтом. Если бы не они…

А в 1971 году проблема заключалась еще в том, что причина, которая затемнение легких у Кубасова вызвала, была неизвестна, а мы с ним в одной комнате жили, вместе питались, из одного стакана пили. Вдруг что-то вирусное или туберкулез? Потом врачи разобрались – оказалось, у него эозинофильный инфильтрат легких аллергического происхождения возник. На космодроме растения химией опрыскивали, которая такую реакцию вызвала. Аллергия самая настоящая: его в Москву увезли, и через три дня все симптомы пропали.

Ну а в запланированный полет отправился дублирующий экипаж. Запуск состоялся 6 июня 1971 года, и продолжался полет 23 дня 18 часов 21 минуту 43 секунды…

Космонавты погибли при возвращении на Землю, и это все на моих глазах происходило. В смысле, как они падали, я не видел, но в ЦУПе в этот момент находился. Штатно разделились, штатное приземление произошло, открыли их, а дальше – молчание. Прямо никто ничего не говорил – все боялись…

Оказалось, что там при отделении орбитального отсека от спускаемого аппарата разгерметизация корабля произошла. Дыхательные клапаны, сделанные с использованием дюраля, вскрылись – там пружина, тарелки из этого сплава. Не буду конструкцию их описывать (это шариковые клапана), скажу только, что под нагрузкой дюраль течет и при вакууме особенно, поэтому пружины расслабились, и когда орбитальный отсек отошел, клапан рассыпался… Сразу, напрямую дыхательная смесь ушла, среда внутри корабля с наружной сравнялась. Витя Пацаев начал было силовой кран закрывать, но не тот, кроме того, чтобы закрыть, 55 секунд надо, а они все через двадцать уже сознание потеряли. Через 80 секунд последнее сердечное сокращение у Волкова было, через 100 – у Пацаева и через 120 – у Жоры Добровольского…

Они погибли за восемнадцать минут до приземления из-за разгерметизации корабля. Пытались закрыть клапана, но это невозможно было, это трудно. Там силовые клапаны были, не двухпозиционные… Двухпозиционные они бы смогли закрыть, а так… Я попробовал, когда мы с Елисеевым прилетели на место гибели… Я туда залез, засекая время, закрывал клапаны – здоровый человек в сознании мог закрыть клапан за 55 секунд, а они потеряли сознание уже через 20 секунд. Об этом надо говорить, чтобы не было различных толкований.

Через минуту после касания с землей, наши люди спускаемый модуль открыли – лежат теплые, но бездыханные. Вытащили, искусственное дыхание начали делать, однако никакая реанимация не помогала, потому что полностью все нарушено было. Разгерметизация на высоте около 100 000 метров произошла – вот так…

К сожалению, конструкция корабля не предусматривала скафандров для экипажа…

Конечно, я чувствовал себя виноватым – особенно, когда домой прилетел и в семью к Добровольским пошел (их дети вместе с моими учились). Жутко было на все эти рыдания смотреть, и потом они же все меня упрекали: «Это же твой корабль, ты должен там быть – папа-то вместо тебя погиб».

Так говорили… Дети же не понимают, хотя для меня это такая была трагедия, что отдал бы все, только чтобы на месте Георгия оказаться. Да, все отдал бы…

И кстати, я этого не говорил никогда, но на Земле, когда я сидел в бункере, я говорил – дыхательные клапаны закройте. И напишите везде красным карандашом – открыть после введения парашютных систем. Ну, это я так считал, а в инструкции было по-другому написано и они действовали по инструкции. Ну, из-за того что получился негатив такой, они меня не послушали, а сделали так, как было сказано в инструкции. Правильно они сделали… Но если бы сделали, как я говорил, были бы живы… Костя Феоктистов еще сказал, когда изучал эти материалы: слушали бы Леху, были бы живы, но они не слушали его…

Я никогда этого не говорил, потому что людей-то нет. Это печально, не должны происходить такие вещи… Из-за того, что они очень долго летали, там произошли изменения в конструкции шариковых клапанов. Интересно, что такое происходило во время войны на самолетах Ил-2. Вдруг начали взрываться топливные баки… Там были шариковые клапаны… Шайбы толщиной три миллиметра и шарики. А оказывается, под нагрузкой дюраль течет. И эти шайбы становились не три миллиметра, а два… А нагрузка 90 килограммов. Долго не могли разобраться… При этом во время войны людей стреляли за вредительство, а потом один вдруг решил, дай я проверю клапаны, которые стояли на складе в ящиках. Вскрыли, проверили параметры, а они оказались с шайбой, которая менялась в размерах за счет текучести металла. И тогда поменяли конструкцию клапанов и сделали их двухпозиционными – открыто-закрыто.

О чем это говорит? Все изменения конструкции идут через кровь, то есть через гибель людей. Вот так…

Когда трое ребят, которых я хорошо знал, погибли, космонавтикой заниматься не прекратил. Я работу по той же программе продолжил, следующим командиром на этой экспедиции стал.

Страха не было. Да и разве первый раз мы с таким явлением сталкивались? Это на моих глазах довольно часто случалось… Такая уж у нас профессия.

Я сразу к полету на вторую станцию «Салют» (а экипаж «Союза-11» погиб при возвращении с первой) пошел готовиться. Мне другого бортинженера – Колю Рукавишникова – выделили, и мы с ним работать стали. Но нам уже дали скафандры.

К сожалению, проект, где командиром был я, не пошел, и когда программа «Союз – Аполлон» началась, в Государственной комиссии по военно-промышленным вопросам при Президиуме Совета министров СССР решили, что хватит эксперименты надо мной проводить. И, как такому уже опытному, дальше некуда, программу «Союз – Аполлон» предложили возглавить.

Глава двенадцатая

Программа «Союз – Аполлон»

Попадание в программу

В 1975 году, 15–21 июля, совместно с Валерием Кубасовым, я совершил второй полет в космос в качестве командира космического корабля «Союз-19» по программе «ЭПАС» (программа «Союз – Аполлон»).

Эта программа была утверждена 24 мая 1972 года Соглашением между СССР и США о сотрудничестве в исследовании и использовании космического пространства в мирных целях. Основными целями программы были: испытание элементов совместимой системы сближения на орбите; испытание активно-пассивного стыковочного агрегата; проверка техники и оборудования для обеспечения перехода космонавтов из корабля в корабль; накопление опыта в проведении совместных полетов космических кораблей СССР и США.

Программа «Союз – Аполлон» уже началась, а я все «Салютом» занимался. А там был Витя Горбатко, у которого просто ничего не получилось с английским языком. Витя раньше меня начал программу «Союз – Аполлон», но с языком не пошло. Горбатко – хороший космонавт, хорошо математику знал, но заколдованный был в языке абсолютно. Все поняли, что это не туда, тут другой должен быть человек. И его отстранили. Потом он летал с вьетнамцем, так того русский заставили учить.

В результате вызвали меня наверх. Почему меня? Этот вопрос не мне надо адресовать, а тем, кто принимал решение… Сложно ответить, какие именно аргументы учитывались, но наверняка бралось в расчет, что к тому времени я через многое прошел. Говорят – вам надо возглавить эту программу, быть командиром «Союз – Аполлон». Я отвечаю, я же ведь не знаю языка, я технику освою, а язык – это ведь… Ничего, освоишь. Я сказал, ну ладно. Давайте – одно мое условие. Бортинженером дайте мне Кубасова. Мы с ним хлебнули уже всего, мы прошли уже всю подготовку.

И провели мы два года общекосмической подготовки и каждый день по два часа учили английский индивидуально. Господи, это было мучительно… Каждый день! А дальше – экзамен по английскому.

За эти два года мы прошли всю программу «Союз – Аполлон». Сдали мы всю технику, корабль «Союз» (мы его прекрасно знали), американский корабль, были в Америке, там сдавали экзамены… В Америке – их специалистам. Получили высочайшие оценки как специалисты. За программу – отлично. И тут Валентин Петрович Глушко говорит – простите, а где у вас оценка за язык? Мы же подписали межгосударственный документ, по которому мы должны знать английский язык, а американцы – русский. С американцами будем разбираться. Давайте экзамен.

Экзамен по английскому языку

Когда? Это был разговор, наверное, в час дня, когда мы сдали все общие экзамены. Я говорю – сегодня. Нахал, как сегодня? Я говорю, вы понимаете, что мы за неделю его не выучим, какие мы есть – такие и есть. Так что давайте, назначайте комиссию на шестнадцать часов. Пошел в наступление, как руководитель проекта…

Хорошо. Комиссия – преподаватели из военного языкового института, преподаватель английского языка из МГУ, преподаватели из институтов Мориса Тореза и Патриса Лумумбы. Семь человек. Начальник кафедры еще. И нас семь человек. Ровно в 16.00 начался экзамен. В общем, экзамен кончился тем, что они говорят – если бы студенты так знали язык… Ну, мы их еще поймали на чем, у нас свой, профессиональный язык, и мы начали их специальными терминами грузить. Пошли на них в атаку. Они сидят, сами ничего не понимают. Да там никто не поймет…

Все мы получили по «четыре», а Юра Романенко получил «пять». Но он в школе учил английский язык. Он моложе нас на 10 лет, и их уже в училищах начали учить языку. Мы-то раньше закончили. А он попал в эту полосу. У него был блестящий английский язык с американским рыканьем.

Итак, мы все получили положительные оценки. И на радостях так хорошо отпраздновали, что Валера, после застолья у меня дома, лег на диван и заявил: «It’s enough». Типа все, хватит, не могу больше…

С английским языком у меня связано несколько смешных историй. Например, в 1975 году, 9 мая, на День Победы, подошел ко мне американский атташе. При всяком случае они сразу на английском начинали говорить, и вот он говорит:

– Привет. Это что?

А у меня орден сирийский. Подвеска и еще звезда.

– Моше Даян?

А это был такой израильский военный и государственный деятель. Министр обороны Израиля. Он во время войны в бинокль смотрел, а тот был разбит французской пулей, и он потерял левый глаз.

А рядом со мной стоял мой земляк, командующий тылом ВВС. Острейший человек – Василий Самсонович Логинов. Американский атташе говорит:

– Между прочим, если бы все генералы были похожи на Моше Даяна, то неизвестно, как бы Египетская компания прошла.

А Василий Самсонович ему в ответ:

– В чем же дело? Выбейте своему министру обороны глаз, и все дела…

А еще был случай, когда хохотал уже весь зал.

С астронавтами Слейтоном, Конрадом и Купером я впервые встретился в 1965 году – на конгрессе в Афинах, не зная ни слова на языке друг друга. Так вот, под виски с коньяком мы проговорили часа три и расстались, как близкие люди. В 1973 году, отправляясь на первые тренировки в Хьюстон, я знал по-английски уже слов восемьдесят. А на заключительном банкете, когда мы закончили всю программу, я даже отважился произнести короткий спич, заготовив фразу: «I want to wish you a successful life» – «Я желаю вам всяческих удач в жизни». Но от волнения оговорился и произнес: «I want to wish you a sex full life», что в переводе звучит так: «Желаю вам жизни, полной секса». Поднялся такой хохот! Американцы говорили, что им никто еще подобного с трибуны не желал.

Прошло десять лет. Мы праздновали юбилей полета. И директор НАСА Джеймс Флетчер вдруг говорит:

– Алексей, пожалуйста, тебе слово. И знаешь что, ошибись еще раз!

Охотничий нож

За пять минут до старта на «Союзе-19» сломалась телевизионная система. Переполох был большой. На борту пять телекамер и один коммутатор, через который с Земли могли подавать команду на любую камеру. И ничего не работает. Глушко, который уже был вместо Королева, задергался и побежал звонить, чтобы отставить старт. Представляете, если бы все отложилось? Ситуация приобретала уже политический акцент.

Это понимал министр тяжелого и транспортного машиностроения Сергей Александрович Афанасьев. Он и дал команду на «необратимые процессы». После чего программу можно было перебить только аварийно. Пока мы стартовали, на Земле разобрались с телевидением: оказалось, отказал коммутатор. Но беда в том, что находился он в орбитальном отсеке. То есть под дюралевой обшивкой панели. Стали вскрывать, а из инструментов – только ножницы, отвертка и пассатижи. Не знаю, как мы эту панель сумели вырвать, загнуть. Добрались до коммутатора. Начали снимать. А он на четырех болтах, и все эпоксидной смолой залито. Один болт сняли, второй, третий… Четвертый начали – пассатижи сломались. Все! Нечем снять! И здесь осеняет: есть же охотничий нож с отверткой! Я купил его буквально перед стартом. Помню, заплатил 5 рублей 50 копеек. Мне его разрешили взять в космос. Дело в том, что у штатного ножа сталь оказалась очень хрупкой. Когда я сказал, что он не годится, специалисты не поверили: не может быть! Я беру и на их глазах отламываю лезвие. Они промолчали, а я положил свой нож в укладку. Вот он нам с Валерой Кубасовым и помог.

Вытащили коммутатор, размонтировали, концы от всех камер соединили. Телевизионный кабель сделали из контровочной проволоки: ее выпрямили чуть ли не зубами и лейкопластырем обмотали… Если честно, я даже не верил, что что-то получится. Нахожусь в спускаемом аппарате, смотрю: загорелась зеленая лампочка. Закричал от радости:

– Валера, схема работает!

Кстати, и у американцев полет начался с ремонта. У них заклинило люк в стыковочном отсеке. Пришлось снимать, разбирать. Они тоже всю ночь не спали. Но к заданному времени все были готовы. И они, и мы.

Но мы эти неприятности не скрывали друг от друга. Когда Том Стаффорд (а он высокий, всякий раз ноги не знал куда деть) «приплыл» к нам в отсек, сразу их в эту дыру сунул. Смеется: «Ой, как вы удобно сделали!»

Секреты полета «Союз – Аполлон»

Об одном таком секрете я не рассказывал долгие годы. Это был научный эксперимент, связанный с облетом корабля «Аполлон» кораблем «Союз», которым я управлял. Была жесткая инструкция: расстояние между кораблями – минимум 150 метров. Специалисты считали: чем больше, тем безопаснее. Но из практики полетов авиации и мне, и Тому Стаффорду, командиру «Аполлона», было ясно: такое расстояние неприемлемо из-за повышенного расхода топлива. Парные полеты лучше всего выполнять на удалении сорок метров.

И вот бурно обсуждается этот вопрос. Том доказывает: надо летать на расстоянии 35–40 метров. Стоит насмерть. Специалисты – тоже. Обстановка накалена до предела. Меня срочно вызывают с тренажера. Сообразив в чем дело, я занял позицию руководства, чем вызвал гнев Тома. Позиция Стаффорда может только навредить. Вытащил его с заседания в коридор. Говорю:

– Успокойся. Мы ведь будем в космосе одни. Сделаем так, как нужно.

И сделали! Я проходил в сорока метрах от «Аполлона». Прекрасно видел в иллюминаторе лицо пилота Вэнса Бранда. И потом никому даже в голову не пришло узнать, а как же мы летали? На каком расстоянии?

Я как-то выступал на космическом саммите в Хьюстоне. Там присутствовал и технический директор проекта от НАСА Гленн Ланни. Признание сделал:

– Я вам открою тайну: извините, мы нарушили все инструкции. Но зато блестяще выполнили эксперимент.

Надо иногда совершать такие действия, которые невозможно описать инструкциями. Которые рождаются только в процессе эксплуатации.

Или вот еще – были изготовлены сразу три корабля «Союз». Зачем? На первом проверили все новые системы: жизнеобеспечения, радийные, телеметрические. Плюс все, что связано с кораблем «Аполлон»: у нас же были разные системы сближения, атмосферы. Этот «Союз» стартовал за полгода до нашего, летали Толя Филипченко и Коля Рукавишников. Второй корабль – чисто запасной. И третий, который я вел с нуля, был уже для работы по программе.

Скафандры для выведения и спуска были обычные. Но костюмы, в которых мы работали на орбите, сделали из нового термостойкого полимера. Он не горел даже при температуре шестьсот градусов. Это было важно. На «Аполлоне» астронавты дышали чистым кислородом. А шерсть, пропитанная кислородом, я уже говорил, – как порох. Костюм же из спецткани я пробовал поджигать зажигалкой. Хоть бы хны. Не прожег. Но он был тяжелый. Не меньше двенадцати килограммов – там же специальная нитка.

Значение полета

Когда мы начали готовиться к совместному полету, в основу нашей программы положили отработку средств спасения и в первую очередь – создание периферийного андрогинного стыковочного узла, его испытания. Основную часть программы мы выполнили. Мы испытали стыковочный узел, он у нас работал хорошо и держал крепко.

17 июля 1975 года во время переговоров с пресс-центром я сказал:

– Доброе утро, уважаемые телезрители! Уже трое суток космический корабль «Союз», на борту которого мы находимся, продолжает полет по орбите искусственного спутника земли. Вчерашний день был особенным на нашем борту. Мы были хозяевами нашего гостеприимного дома – устраивали первый в мире космический прием. Американские астронавты Том Стаффорд и Дик Слейтон ровно в назначенное время открыли люк, и мы имели возможность первыми пожать им руки на границе между обрезами кораблей «Союз» и «Аполлон». Этому предшествовала очень длительная, большая работа по подготовке на Земле и завершающая подготовка в космосе. Мы очень долго сближались, а самый последний момент стыковки произошел мгновенно. Может быть, потому, что мы были заняты работой, это оказалось так быстро. В одно мгновение корабли сошлись, мягкое касание, и вот уже мы в жестком сцеплении.

Мы выполнили начальную часть нашей первой совместной работы.

Наши коллеги принесли сюда свое оборудование, разместили и организовали первую телепередачу. Она была короткой, но достаточной, чтобы познакомить вас, дорогие телезрители, с тем, что здесь происходило. Конечно, это было волнующее событие – и для нас, и для американских астронавтов.

Дальше события развивались так: мы обменялись научным оборудованием, обменялись сувенирами. Но дело есть дело, начали выполнять программу совместной работы. Наша первая встреча затянулась дольше, чем предполагалось – таков уж наш гостеприимный корабль «Союз».

Продолжительность полета составила 5 суток 22 часа 30 минут и 51 секунду. Тогда впервые в мире была проведена стыковка кораблей двух разных стран.

1975 год – это было не самое простое время в истории отношений между СССР и США. Вообще все очень сложно было. Но нашлись умные люди, поняли: с холодной войной пора заканчивать. И первое слово осталось за американцами. Президент Никсон вместе с главой НАСА Джеймсом Флетчером вышли на председателя советского правительства Алексея Николаевича Косыгина. Смысл обращения сводился к тому, что наши страны оказались на грани вооруженного противостояния, и одной зажженной спички может хватить для начала необратимого процесса. Надо сообща искать выход из положения. Так и родилась идея отправить в космос два экипажа, чтобы планета увидела советско-американское рукопожатие на орбите. Мол, этим парням скорее поверят, чем политикам. Красивая история, согласитесь.

Программа полета была утверждена в мае 1972 года, после чего началась трехлетняя подготовка.

Как задумывалось, так и получилось. 15 июля 1975 года в 15 часов 20 минут с космодрома Байконур стартовал «Союз-19», а ближе к полуночи с мыса Канаверал запустили «Аполлон». 17 июля около семи часов вечера осуществилась стыковка кораблей. Двое суток мы провели вместе с астронавтами. Когда пролетали над территорией США, я вышел в прямой эфир телепрограммы «Good morning, America!». Вообразите картину… Американские граждане собираются утром на работу, пьют кофе с сэндвичами, и вдруг по телевизору к ним обращается русский полковник! Я рассказывал, что выглядываю в иллюминатор и вижу, как на желтых автобусах развозят детей в школы, как выходят комбайны на поля… А потом «Союз» с «Аполлоном» пролетали над СССР, и уже Том Стаффорд говорил схожие слова советским телезрителям. О том, что долго наблюдает из космоса за нашей страной и везде – работающие люди.

Понимаете? Шесть миллиардов землян словно взглянули на планету глазами пятерых космонавтов и осознали, до чего же она маленькая и хрупкая. Никакие дипломаты не смогли бы это сделать! Мы произносили простые истины, честно, от души. А после полета было принято совместное обращение правительств СССР и США к народам мира, и это стало финальным аккордом.

Рукопожатие в космосе