Время первых. Судьба моя – я сам…

– Ну что, сын Наташка?

Я головой киваю.

– Ты знаешь, – говорит маршал, – это хорошо. У меня их три. Домой прихожу – одна снимает сапоги, вторая – китель, третья приносит чай, жена сзади по головке гладит… Ты знаешь, это так здорово! Так что ты не переживай.

У меня на работе висит очень большая фотография, где я с Жуковым. Он смеется, и я на него смотрю… И он смотрит на меня и смеется. А больше я уже не встречался с Георгием Константиновичем Жуковым.

Кстати, а Светлана моя 14 июня сдала последний госэкзамен. То есть Оксана родилась на следующий день. И жена при этом еще нашим бытом занималась. Нужно же было все устраивать по полной программе. Понятно, что у меня времени ни на что не оставалось… Грубо говоря, как женщины жалуются – гвоздя некогда забить.

Моя супруга потом много лет работала редактором редакционно-издательского отдела Центра подготовки космонавтов. А Оксана у нас получила образование военного переводчика, и она подарила мне внуков – Дэна и Карину.

Кстати, Оксана очень хорошо английский язык знает. Во время визита, Шимон Перес, президент Израиля, захотел со мной встретиться. Протокольная встреча должна была быть – пятнадцать минут. А я его знал только по прессе. Пришел с Оксаной, а там работает своя переводчица. И постоянно что-то не то говорит. Оксана ее поправила. Опять не то. Второй раз уже я ее поправил. А на английском идет беседа. И тогда Шимон Перес говорит:

– Пусть эта девушка переводит.

И Оксана начала синхронно переводить. Я только тогда понял, какая она синхронистка. В результате, мы беседовали час! И он такой интересный собеседник оказался… Такие задавал вопросы…

Потом мы встречались с председателем Парламента. Тоже час! Там уже Оксана сразу переводила. Затем мы были на израильской военно-воздушной базе, но там уже все на русском говорили.

К сожалению, наша старшая дочь Виктория умерла в 1996 году. Ей было всего тридцать пять лет…

Вика окончила экономический факультет МГУ, работала в сфере Оборонэкспорта. В 1996 году она вернулась из командировки в Америку. И захворала. Жена моя поехала к ней Москву из Звездного городка. Отвезли в больницу, к лучшим врачам… Оказалась какая-то очень тяжелая форма гепатита, осложненная пневмонией… Экзотический гепатит.

Но вообще – это удивительно, что наша во многом случайная женитьба превратилась в счастливую семейную жизнь. Светлана в свое время согласилась выйти замуж за человека, которого видела до свадьбы всего несколько раз, и она никогда не жалела об этом. Я – тоже. На дне рождения Светланы я всегда произношу один и тот же тост: «Пусть вам везет с женой так же, как повезло мне».

Учеба в академии

В 1968 году окончил Военно-воздушную инженерную академию имени Н. Е. Жуковского. Инженерный факультет.

К тому времени мы уже стали взрослые люди, и Юрий Гагарин был заместителем начальника центра. В самом начале, когда мы беседовали с маршалом Вершининым, он говорил: вам надо получать образование. А мы не могли, по возрасту не могли. Надо было в полку пролетать два-три года, а потом идти в академию, но туда раньше тридцати не принимали, а нам всем было по двадцать пять.

И вот нас зачислили в академию Жуковского. У нас достаточно командиров, а вот инженеров-испытателей нет, и вы будете первыми инженерами, испытателями космических систем.

Страшно тяжело было работать и учиться. Как никогда, тяжело было с математическим анализом, с методами дифференциального и интегрального исчисления, но вот сопромат давался хорошо и особенно – начертательная геометрия, чертежи машиностроения… Я даже досрочно пошел сдавать курсовые чертежи. Их у меня принимают и говорят: ну, давай поговорим по теории. Я удивляюсь: по какой теории? Ну как? Что ты читал? Оказывается, такой учебник был «Чертежи машиностроения», а я его и не видел даже. А как же ты чертил? Ну, чертил… Я знаю, как сделать сечение, как сделать графику, как подписывать…

– Я тебе, – говорит преподаватель, – сейчас «трояк» закатаю…

Видит, что я-то в этом соображаю, а ему обидно, что я не знаю его науки. Я все забрал. Через неделю прихожу – вот я, примите, пожалуйста.

– Ну, давай поговорим, что читал?

– «Чертежи машиностроения», ваш учебник.

– И что ты там прочитал?

– ГОСТы прочитал, сечение прочитал…

– Ну, ладно, только не хочется тебе ставить «четыре».

Я говорю:

– Да мне все равно.

– Как это – все равно? Посмотри, какие чертежи ты мне подал, это же чертежи конструктора.

– Но я же не могу выпрашивать…

– Ладно, «пять» поставлю.

Вот и хорошо. Но с математикой так было тяжело, до сих пор вспоминаю. Был у нас такой преподаватель Петр Иванович Швейкин – жестокий… Как он нас мордовал! А химию преподавал профессор, генерал, ученик Менделеева… Там химическая лаборатория, а в ней перегородка, а за ней лаборанты все приготавливают. Мы зашли в лабораторию, а Жора Шонин громко так говорит: хороший старикан, что-то нам говорит, говорит, а мы ни в зуб ногой. И вдруг он выходит:

– Молодые люди, нам надо выяснить отношения. Так не пойдет. Я сегодня обращаюсь к начальнику академии и буду просить увеличения курса вам, чтобы каждый день я имел право на беглые опрос, на пятнадцать минут.

Все… Дочирикались…

– Да, а сейчас, пожалуйста, закон кратных отношений Дальтона…

И началось! Шонин… Садись двойка… Хрунов… Садись двойка… Капитан Леонов… Я выхожу… А я прочитал и помню закон кратных отношений… Если два элемента образуют друг с другом более одного соединения… Я пишу – один, два, три… Ну, и что? Вот такое мучение… А профессор говорит: стирай единицу. Стер. Стирай тройку. Стер. Вот это твоя оценка. Двойка. Стыдно, страшно. И он начал каждый день каждую лекцию с того, что вызывал нас к доске, делил доску на три части, и мы что-то писали там.

Страшно было, просто страшно… А тут еще очень много времени уходило на космическую подготовку, мне вообще не до академии было. Уже после полета я вернулся в академию, и меня встретил Сергей Михайлович Белоцерковский – доктор наук, профессор, начальник кафедры аэродинамики. Я у него слыл очень хорошим студентом и графиком хорошим. Он был у меня научным руководителем и у Юры Гагарина тоже был научным руководителем. И он меня определил в женскую группу, и я стал с ними заниматься, ведь ребята ушли далеко вперед. Я с ними позанимался полгода, а потом взмолил:

– Не хочу я с ними, Сергей Михайлович, что хотите делайте… Я брошу академию, но не буду с ними учиться…

По материаловедению мне «четыре» поставили. А все получили «пятерки», то есть я – отстающий. Потом мне за курсовую работу поставили «пять» за анализ, я там точно угадал, сколько процентов углерода… И я говорю: дайте мне возможность пользоваться лабораторией, я буду один приходить. И я так разогнался… Последний экзамен по электронике и радиотехнике… Профессор Овчинников… Я выучил, иду на экзамен. А до этого сидел всю ночь, пил кофе, чтобы не заснуть. Приехал в академию. Комиссия – семь человек. Взял билет. Сижу… Ничего не могу в таком состоянии… Не могу сосредоточиться, у меня руки дрожат, столько кофе никогда не пил… И я говорю:

– Николай Иванович, я учил по вашему учебнику вот это.

– Ну, давай…

И начинает… Теория тока… вынужденные колебания… Четыре с половиной часа! В сосаве комиссии была начальник лаборатории, женщина, и она взмолилась:

– Николай Иванович, да хватит уже!

А он:

– Ну вот, давай еще вот один вопрос, и я тебе заслуженно ставлю пять, а сейчас пока четыре.

Я говорю:

– Николай Иванович, не надо мне пять, не надо.

Хорошо, поставили мне «четверку». Еду довольный по Большому каменном мосту, смотрю, стоит троллейбус, а у троллейбуса оторванный бампер, а перед троллейбусом стоит «Волга», а в ней Николай Овчинников, профессор. Я подхожу в форме:

– Здравствуйте. В чем дело?

Очень строго, а поэтому убедительно:

– Разрешите, это мой подчиненный. Давайте, я его заберу.

Водитель троллейбуса кричит:

– Что такое? Он мне бампер оторвал.

– Сколько это стоит?

– Двадцать пять рублей!

А уже права отобрали. Я достаю двадцать пять рублей. На тебе деньги… Не надо…

Я думаю: какие ребята вы мелкие, жутко. Я говорю: отпустите, я – командир, под мое поручительство, это последний раз, он будет правильно обгонять троллейбусы. Отпустили. Николай Иванович: спасибо. А я думаю: наверное, вот сейчас «пятерку» бы поставил…

В 1968 году я защитил диплом. В январе месяце. Юрию Гагарину предложили должность начальника Центра подготовки космонавтов. Люди поняли, что он созрел, а он поставил условие – я должен окончить академию, и я должен восстановить летные навыки. После этого я буду командовать людьми летающими. Хорошо. Это все стало выполняться. Юра защитил диплом с отличием. Зачислили его в адъюнктуру. Меня тоже зачислили в адъюнктуру.

А в последний семестр мы готовили дипломный проект. Это был коллективный дипломный проект – космический корабль многоразового использования. Прототип «Шаттла», «Бурана», но за десять лет до того, как они появились. Научным руководителем был Сергей Михайлович Белоцерковский. В результате было двенадцать томов исследования, были конкретные предложения. И мы, мальчишки, писали в Политбюро письма, мол, считаем необходимым приступить к отработке новой системы, крылатой машины, которая сочетала бы функции космического корабля и самолета. Графика, идеи разгона, посадки – все было сделано.

Тогда был министр обороны Гречко Андрей Антонович, он наложил резолюцию – фантазия. Таким образом это все попало в корзину. Но остались документы, остались дипломные работы, целые исследования… И вот наступил момент, когда американцы запустили что-то. Тогда вызывают нас: простите, а как же такое получилось? А мы отвечаем: ну как же, мы вон еще когда провели серьезные исследования, вышли с предложением, и что мы получили?

Помню, Леонид Ильич Брежнев тогда высказал сое мнение:

– Гречко… Кто он такой? Он же кавалерист, что он в этом соображал? И этот кавалерист зарубил проект…

Когда американцы засуетились, мы тоже засуетились со своим «Бураном».

Глава девятая

Гибель Юрия Гагарина

Сергей Павлович Королев умер 14 января 1966 года, а Юрия Гагарина не стало 27 марта 1968 года. Вот уже более сорока лет 9 марта, в день его рождения, я отовсюду в город Гагарин людей привлекаю – три дня идет конференция, и каждый год все новые и новые интересные открытия в жизни Юрия происходят. Мы по блесточкам штрихи к Юриному портрету собираем, и гагаринский характер вырисовывается. Да, он необычный был человек: своим трудолюбием, гипертрофированной обязательностью выделялся… Улыбкой. Но улыбка – это хорошо, конечно, однако за ней мозги должны быть, и всем улыбаться не стоит. В музее (а там каждый документ мною прочитан, изучен!) ни одной нет бумажки, которая бы мои слова не подтверждала… Когда Смоленщину освободили, Юрий в третий класс сразу пошел. Ребенок войны, а оценки в его школьных табелях только отличные. Жилось семье тяжело – отец старенький, мать тоже.

В 1943 году, когда Гжатск освободили, фашистов из деревни Клушино, где Гагарины жили, выбили, и председатель колхоза к Анне Тимофеевне, Юриной маме, два мешка зерна принес:

– Аня, война вперед ушла, но армию и народ кормить надо. А у нас еще вся Украина немцем занята. Вот тебе пшеница – осенью двадцать мешков хлеба должна сдать.

Она охнула:

– Как же я землю вспашу? В хозяйстве и захудалой коровенки нет.

– Аня, у тебя дети есть…

И Анна Тимофеевна в хомут запряглась, старшая дочь справа, старший сын слева, а Юра, девятилетний мальчик, за сошкой встал. Гагарины сами с голоду пухли, но вспахали, посеяли, урожай собрали и двадцать мешков хлеба государству отдали. Тогда, в самом детстве, в Юрии уважение к труду, к матери заложено было.

Юра понимал, что свой хлеб зарабатывать надо, и после шестого класса в ремесленное училище ушел. Учится в ремеслухе – отлично, в техникум пошел – отлично, параллельно в аэроклубе летал – отлично, летное училище окончил – отлично… Вот вам и вся характеристика Гагарина.

Вокруг гибели Юрия до сих пор много инсинуаций. Что же стало причиной?

Для расследования Госкомиссия была создана, которую Дмитрий Федорович Устинов возглавил (на тот момент секретарь ЦК КПСС), а замом главком ВВС маршал Павел Степанович Кутахов был. Из семи человек, входивших в нее, только два сегодня остались: я и Степан Микоян – летчик-испытатель, генерал-лейтенант авиации, сын наркома Анастаса Ивановича Микояна.

Мы были к расследованию как специалисты привлечены. По итогам работы было очень странное заявление сделано: якобы учебный МиГ-15, пилотируемый Гагариным, резкий маневр совершил, связанный с отворотом от посторонних объектов: стаи гусей, предположим, воздушного шара-зонда – и в штопор сорвался. В результате, столкнулся с землей и экипаж погиб… Но как эксперт я категорически с этим был не согласен. И аргументы привел. В момент катастрофы я со своей «лунной» группой прыжки с парашютами рядом, в Киржаче, отрабатывал. Мы взрыв и сверхзвук услышали – раздались они практически одновременно – и направление определили, откуда это пришло. Позднее обломки самолета там и нашли.

На место гибели прибыли к ночи. И останки ребят видели (вместе с Юрой погиб летчик-испытатель 1-го класса полковник Владимир Серегин). От них мало чего осталось. Нет, ну как? Определить, что это они, можно было. По одежде – синюю демисезонную куртку Серегина нашли, по фрагменту тела с родинкой – я ее на шее у Юры накануне, когда мы у парикмахера были, видел. Это такое страшное воспоминание…

Я с тремя крестьянами беседовал, которые указали, что низко летящий самолет видели. Во время следственного эксперимента они независимо друг от друга среди десяти макетов в полноразмерном масштабе Су-15 опознали. По их словам, из хвоста у него сначала пошел дым, потом – огонь, и он взмыл в облака. Ясно, что это не самолет Гагарина.

Мы знаем, что в тот день, 27 марта 1968 года, Гагарин и Серегин должны были на высоте до 10000 метров летать, а выше – испытания Су-15, взлетевшего с экспериментального аэродрома ЛИИ (Летно-исследовательского института) в Жуковском, проходили. Если коротко, пилот этого истребителя-перехватчика режим нарушил: спустился под облака, на пейзажи посмотрел – так часто делают, потом форсаж включил, и в облаках рядом с самолетом Гагарина, не видя его, на сверхзвуковой скорости прошел.

Возмущенным потоком этот Су-15 учебный Миг-15 перевернул, в глубокую спираль загнал. Последний доклад Юрия на высоте 4200 метров был сделан: «Я, 625-й, задание в РИПе[1] выполнил, иду на рубеж[2]».

Я считал, что никакой критики официальная версия не выдерживает, но мне сказали тогда: здесь серьезные экспертизы – не возникай, полковник. Все равно с заключением Госкомиссии я не согласился и, как потом выяснилось, был прав – остальные все врали.

В 1991 году, когда тридцатилетие первого полета человека в космос отмечалось, о гибели Гагарина рассуждали все, кому не лень, и версии самые абсурдные выдвигали: что летчики якобы пьяные были, что они охотились… Вынести это невозможно было, и мы к руководству страны обратились с просьбой собранные комиссией документы открыть и заново расследование провести. Нам разрешили. После этого, используя современную вычислительную технику, аэродинамическую трубу, академик Сергей Михайлович Белоцерковский все проверил.

Расчеты подтвердили: самолет, летевший на скорости 750, мог спуститься за 55 секунд с высоты 4200 метров до нуля, только войдя в глубокую спираль. Только одна трасса возможна (одна!), другие в эти данные просто не вписываются.

Кстати, среди документов о расследовании катастрофы свой акт я нашел – он кем-то был полностью переписан, и интервал между сверхзвуком и взрывом с полутора-двух секунд до пятнадцати-двадцати был увеличен: это должно было означать, что расстояние между самолетами пятьдесят километров было, и Су-15 не виноват.

Сергей Михайлович из жизни уже ушел, я один остался, но продолжал с летчиками ЛИИ бороться, которые доказывали: «Ты не прав, ты неопытный человек, мы утверждаем, что этого быть не может». Оказалось, может…

В 2013 году я к Путину обратился: «Владимир Владимирович! Сорок пять лет прошло с тех пор, как Юрий Гагарин погиб, документы откройте». Открыли. Все, как я сказал: несанкционированный самолет рядом со «спаркой» (так называли двухместный вариант одноместного истребителя или спортивного самолета) прошел, перевернул ее, а дальше меня попросили фамилию этого летчика-испытателя не называть…

Он, кстати, жив. Ему уже за девяносто. В 1988 году Героем Советского Союза стал…

Оказалось, что руководитель подготовки космонавтов Николай Петрович Каманин об этом знал, авиаконструктор Андрей Николаевич Туполев знал, но когда письмо товарищей, которые мою версию подтверждали, к первому заместителю председателя Военно-промышленной комиссии при Совете Министров СССР Николаю Сергеевичу Строеву попало (в 1954–1966 гг. он был начальником ЛИИ), тот распорядился: «Вопрос этот не поднимайте – погубите летчика. Он это неумышленно сделал».

Вот что на самом деле произошло.

Теперь тайны в этом нет, а есть разгильдяйство и нарушение режима полетов, но меня огорчает другое: что люди, работавшие в комиссии, знали правду, но делали вид, что это не так. Я хотел бы, чтобы все знали правду о гибели Гагарина.

Я один боролся с 1968 года, что-то доказывал, боролся. Я, как специалист, приглашенный работать в комиссии, написал свое видение произошедшего, я присутствовал при исследовании, и я все слышал, я был в тринадцати километрах от места падения Гагарина.

Теперь мне давали возможность объявить об истинной причине при условии, что я не назову имя летчика, который нарушил дисциплину и создал аварийную обстановку. Я дал слово, что не назову. Но он виноват. Он должен был летать на одной высоте, а он спустился вниз. Я беседовал с крестьянами на следственном эксперименте, которые каждый по отдельности рассказывали, что они видели самолет, похожий на балалайку… А это Су-15, у него треугольное такое крыло…

Недавно выступил Миронов, и он сказал, что Су-15 летал на двадцать минут раньше. Но я-то что – не верю своим ушам? Сколько я выступал, и в открытом эфире, и у Караулова выступал… А расскажите все же, в чем причина гибели Гагарина? Ни хрена никто не хочет знать.

Глава десятая

Покушение на Л. И. Брежнева

22 января 1969 года я находился в автомобиле, обстрелянном офицером Виктором Ильиным в ходе покушения на Л. И. Брежнева.

Так уж случилось, что в машину с космонавтами попали пули, предназначавшиеся Леониду Ильичу… Он потом подошел ко мне на торжественном приеме и попросил показать след от пули на моей шинели. А я что? Раз генеральный секретарь ЦК КПСС просит, пошли в раздевалку, и я продемонстрировал ему след от пули, пролетевшей по касательной. Брежнев был тогда очень растерян. Он все внимательно осмотрел и говорит:

– Не волнуйся, это не в тебя, а в меня стреляли.

Утешил…

Баллистики позже провели экспертизу и установили, что меня чудом не зацепило. Так и сказали:

– Спас тебя Бог, Леонов.

Я ответил:

– Значит, буду молиться…