Ведьмино отродье

Феликс ошеломлен. В его представлении вязание и Анна-Мария – вещи несовместимые. Но Дилан и Мэдисон снисходительно улыбаются: женские штучки.

– Прошу прощения, мэм, но спицы придется оставить здесь, – говорит Дилан.

– О господи, – говорит Анна-Мария. – Я что, завяжу кого-нибудь до смерти?

– Эти спицы могут быть использованы против вас, – терпеливо объясняет Мэдисон. – Любой острый предмет. Вы не поверите, мэм. Это опасные люди. Ваша сумка будет здесь в целости и сохранности. Заберете ее на обратном пути.

– Хорошо, – говорит Анна-Мария. – Только не трогайте пряжу.

Они улыбаются ее словам или, может быть, улыбаются ей самой. Вполне очевидно, она им нравится. Почему бы и нет? – думает Феликс. Несмотря на ее резкий тон, она для них – лучик света в потемках. Хоть какое-то разнообразие в череде монотонных будней.

Феликс ведет ее по коридору, объясняя назначение пустых помещений.

– Мы их используем для постановки. Плюс еще две демонстрационные камеры. Это у нас съемочные павильоны. Гримерные, комнаты для репетиций, – говорит он.

– Хорошо, – отвечает она. – Мне нужна комната для репетиций. Для танцевальных номеров.

Актеры уже сидят в классе. Феликс представляет им Анну-Марию. Она сняла пальто еще в коридоре: одета скромно, консервативно. Белая блузка, черные брюки, черная вязаная кофта. Светлые волосы собраны в пучок на затылке; в каждом ухе – по одной сережке. Она уклончиво улыбается в направлении дальней стены и садится за парту в первом ряду, на которую ей указал Феликс. Прямая спина, голова чуть приподнята, плечи расправлены. Осанка профессиональной танцовщицы.

– Мисс Гринленд пока просто посидит на занятии, – говорит Феликс. – Познакомится с вами. Она присоединится к нам позже, когда мы начнем репетировать.

Мертвая тишина. Мужчины, сидящие с обеих сторон, стараются не таращиться на нее слишком явно: их глаза скошены вбок. Сидящие сзади смотрят как завороженные, хотя им видна только ее спина. Будь начеку, говорит себе Феликс. Присматривай за ней. Не думай, что ты их знаешь. Вспомни себя в этом возрасте. Сейчас ты уже затухающий уголек, но ты не всегда был таким.

– Переходим к распределению ролей, – говорит он как ни в чем не бывало. Как будто это обычный урок. – Я режиссер, и последнее слово за мной. Может быть, вы получите не те роли, какие хотите, но такова жизнь. Никаких возражений не принимается. Никакого давления, никаких уговоров. Театр не республика. Это монархия.

– Кажется, вы говорили, что мы команда, – угрюмо произносит ЗакраЛось.

– Да, вы команда, – говорит Феликс. – Но я режиссер, а режиссер – царь и бог. Мое решение окончательное и обжалованию не подлежит. Опытные актеры об этом знают, да?

Ветераны молча кивают.

Феликс раздает списки действующих лиц и исполнителей.

Сдержанный ропот.

– Вы хотите, чтобы я сыграл пьяного индейца, – говорит Рыжий Койот, которому досталась роль Стефано.

– Нет, – говорит Феликс. – Я хочу, чтобы вы сыграли пьяного белого человека.

– Ура! Я шут, – говорит Бублик. – Как раз для меня!

– Фердинанд, – говорит Чудо-Мальчик. – Я согласен. – Он улыбается в спину Анны-Марии, демонстрируя идеальные белоснежные зубы.

– А я не согласен, – говорит меннонит Крампус. – Не хочу быть королем. Он только ноет и стонет. Я хочу быть Калибаном.

– Я знаю, что многие хотели сыграть Калибана, – говорит Феликс. – Но место только одно.

– Калибан должен быть из коренных народов, – говорит Рыжий Койот. – Это же ясно. У него отобрали родную землю.

– Еще чего! – говорит Маракас. – Он африканец. Алжир у нас где? В Северной Африке, так? У него мать из Алжира. Посмотри на карте, безмозглый волдырь.

– Значит, он мусульманин? Как-то оно кривобоко выходит. – ЗакраЛось, еще один претендент на Калибана.

– Но уж точно не тухлая, провонявшая рыбой белая шваль, – говорит Мачете, свирепо уставившись на Костыля. – Пусть даже белая наполовину.

– Все, роль забита, – говорит Костыль. – Вы слышали, что он сказал, наглые горлодеры. Так что сосите все.

– Минус балл, ты ругнулся, – говорит Маракас.

– «Сосать» не ругательство, – отвечает Костыль. – Просто обидное слово. Все это знают, и чтоб вас оспа схватила за горло!

Анна-Мария смеется.

– Следующее задание: подробный разбор каждой сцены. Что происходит, как это сыграть, какова главная мысль? – Феликс подошел к делу со всей ответственностью и включил в каждую команду как минимум одного опытного актера, чтобы они наставляли новеньких. По крайней мере, так это виделось ему самому.

Актеры расходятся по разным комнатам. Анна-Мария встает, потягивается, отводит ногу назад и сгибает ее в колене под прямым углом.

– Кажется, они не такие уж плохие, – говорит она.

– Разве я говорил, что они плохие? – отвечает Феликс.

– Прямо так не говорили, но… – Наверное, она вспоминает, за что их осудили.

– Ты не передумала с нами работать? – спрашивает Феликс.

– Конечно нет, – говорит она, но ее голос звучит неуверенно. – Что мне сейчас делать? Где мой любезный Фердинанд? Нам не пора репетировать любовь-морковь?

– Он уже бьет копытом, но сегодня мы не репетируем, – говорит Феликс. – Им нужно вжиться в роль, кое-что для себя прояснить. Войти в образ. Потом мы поставим все сцены отдельно. Не по порядку. Мы их снимаем на видео и монтируем фильм. Съемки начнутся, когда они будут готовы. И когда у нас будут костюмы, декорации и все прочее. Но мы с тобой можем пройти нашу сцену – акт первый, сцена вторая – прямо сейчас, если хочешь.

И вот Миранда рыдает и умоляет, Просперо ее утешает и ободряет, а потом рассказывает историю своего изгнания. Как только он переходит к фрагменту о предательстве брата Антонио, в дверях появляется 8Рукк.

– С кем мне репетировать? – говорит он. – Фердинанд тренируется сидеть с удрученным лицом на берегу, и тут я должен войти и увлечь его музыкой, но мы еще не подобрали музыку. В любом случае моя первая речь – в сцене с вами, мистер Герц.

– Да, мой Ариэль, – говорит Феликс. – Я хотел обсудить с вами некоторые технические вопросы. Мы пока сделаем перерыв, – говорит он Анне-Марии. – Можешь пока посмотреть, чем заняты ребята.

– Что-то готовим, да? – она улыбается 8Рукку. – Замышляем иллюзии? Вы осторожнее со старым волшебником. Он вас зачарует по самые уши.

– Поздно, – 8Рукк с улыбается ей в ответ. – Уже зачаровал.

Феликс ждет, пока Анна-Мария не выйдет за дверь.

– Вы хорошо разбираетесь в электронных системах слежения? – спрашивает он, понизив голос.

8Рукк улыбается.

– Нет системы, которую я не сумею взломать, – говорит он. – Если будут нужные инструменты. Вы что-то задумали?

– Я хочу видеть, оставаясь невидимым, – говорит Феликс. – Во всех комнатах в нашем крыле. И в коридоре.

– Мистер Герц и все секретные службы планеты, – говорит 8Рукк. – Я составлю вам список, что надо купить. Принесете мне все, что нужно, – и считайте, что дело сделано.

– Если у вас все получится, как я задумал, – говорит Феликс, – я сумею добиться, чтобы вас освободили досрочно.

– Правда? – говорит 8Рукк. – Я уже подал прошение. Но это дело не быстрое. Как вы все провернете?

– Знакомства и связи, – говорит Феликс загадочно.

Высокопоставленные враги, думает про себя.

25. Злой братец Антонио

Среда, 6 февраля 2013

Время летит, и его остается все меньше и меньше. Всего пять недель до часа «Ч», когда ненавидимые им сановники войдут в его царство, и его план – пока только зародыш – расцветет пышным цветом. Предвкушение обостряет ум Феликса, зажигает его глаза, создает напряжение в мышцах. Полная боевая готовность.

Тони с Сэлом все ближе и ближе. Они посещают банкеты и гала-концерты, раздают интервью, словно швыряют розы в толпу, устраивают себе фотосессии, где бы ни оказались. Он следит за ними в Сети, как паук за бабочками, рыщет в поисках информации об этих двоих. Не подозревая о соглядатае, они беззаботно идут по жизни и даже не вспоминают о Феликсе Филлипсе – о жалком изгнаннике, жертве несправедливости, что ждет в засаде и готовит отмщение. Да, прошло много лет, но месть – это блюдо, которое подают холодным, напоминает себе Феликс.

Он считает дни, считает оставшиеся часы. Они приезжают во Флетчерскую исправительную колонию в середине марта. Приезжают на представление.

Но представление еще не готово. По сути, они еще даже не приступили. Феликс горит нетерпением – горит в прямом смысле слова. Что нужно сделать, чтобы ускорить процесс: отснять все сцены, смонтировать фильм, отшлифовать эпизоды? Чтобы успеть к назначенному сроку.

Злая нечисть сговорилась против него. Два мелких духа отказались участвовать в постановке, хотя одного Феликс все-таки уговорил остаться. Еще один дух загремел в лазарет с какой-то загадочной раной, предположительно нанесенной пилочкой для ногтей. Старые разборки, объяснил Костыль. «Никак не связано с нашим спектаклем». На репетициях были трения с переходом на личности. Пару раз доходило до драки, когда Феликса не было рядом. Все могло развалиться в любой момент; с другой стороны, то же самое он говорил о любой другой пьесе, которую ставил.

Они успели отснять только несколько черновых сцен: все очень сыро. Феликс заказал синтезатор в пункте проката, но его все никак не доставят. А как им записывать музыку без синтезатора? – вопрошают актеры, и вполне справедливо. Они хотят, чтобы им дали доступ в интернет. Чтобы скачивать музыку. Но это уже чересчур: даже Эстель тут бессильна. Руководство высказывает обычные возражения. Заключенные наверняка злоупотребят доверием, будут смотреть порно и строить планы побега. И бесполезно их убеждать, что заключенные настолько увлечены постановкой, что им сейчас не до побега: никто не поверит. К тому же Феликс может ошибаться. Он старается изо всех сил. Скачивает музыку дома, приносит в класс на флешке, но нет, нет… его просили найти совершенно другую версию, говорят актеры и закатывают глаза. Он что, не в курсе, что «Манкис» – полный отстой?

Куда ни глянь – сплошное разочарование. У Чудо-Мальчика с Анной-Марией вышла заминка. Первая репетиция прошла превосходно, а на второй наступила тоска: Чудо-Мальчик как будто сдулся. Просто тупо начитывал текст. Без души.

– Что случилось? – спросил Феликс у Анны-Марии, когда они пили кофе в четверг.

– Он сделал мне предложение, – сказала Анна-Мария.

– Так и положено по сценарию, – сказал Феликс, сохраняя нейтралитет.

– Нет, в смысле, сделал мне предложение по-настоящему, – сказала Анна-Мария. – Сказал, что влюбился с первого взгляда. Я сказала, что это лишь пьеса. Не настоящая жизнь.

– И что потом? – спросил Феликс. Она вертела ложку в руке: он знал, что это еще не все.

– Он полез обниматься. Попытался поцеловать в губы.

– И?

– Я не хотела его покалечить, – сказала Анна-Мария.

– Но все равно покалечила?

– Только временно, – сказала она. – Скорее ранила его чувства, чем все остальное. Он немного покорчился на полу, но потом очень быстро поднялся на ноги. Я извинилась.

Что объясняет отсутствие пыла и страсти, подумал Феликс.

– Я с ним поговорю, – сказал он.

– Не надо, – сказала она. – Он еще больше зажмется.

Даже его Ариэль, 8Рукк, дает сбой. На их второй репетиции акта первого сцены второй он выдал в самом начале речи: «Привет, могучий властелин! Привет, мудец!» – и смущенно захихикал над своей оговоркой по Фрейду.

Они потешаются у него за спиной, втихаря обзывают его и Просперо оскорбительными именами, изгаляются над пьесой как могут – это нормально, – но уж 8Рукк мог бы быть посерьезнее. Ему не следует забывать, кто он такой. Помимо собственно роли у Ариэля есть еще много забот – он тайный помощник Просперо, посвященный во все секреты, – легкомыслие здесь неуместно. 8Рукку надо бы образумиться.

Неужели на этом этапе всегда возникают такие сложности? – спрашивает себя Феликс. Да, всегда. Нет, не всегда. В этот раз все сложнее. Очень многое поставлено на карту.

Еще четырнадцать занятий, и наступит великий день. А они еще даже не определились с костюмами и недоучили роли. Постоянно сбиваются, мямлят, глотают слова.

– Корабли лавировали, лавировали, да не вылавировали, – напоминает он им. – Четче! Артикулируйте четче! У вас каша во рту! В парус бриг впряг бриз близ берега! Давайте еще раз!

Если бы это была постановка в профессиональном театре, как в старые добрые времена, Феликс уже орал бы на них благим матом, обзывал бы их бездарями и недоумками, требовал, чтобы они выкладывались по полной, входили в образ, доводили эмоции до предела – и за пределы, – шли к идеалу через боль и кровь. Но у него особенный контингент. У каждого – уязвимое эго. Кое-кто посещает психолога, курсы управления гневом, и если он будет на них орать, то подаст нехороший пример. Многие склонны к депрессии. Стоит чуть подтолкнуть, и они сразу сломаются. Бросят все к черту, даже исполнители главных ролей. Просто откажутся выступать. Такое уже случалось.

– Вы талантливые ребята, – говорит он им. Они пожимают плечами. Пассивное сопротивление. – Вы способны на большее! – Что ему делать? Угрожать им тюрьмой? Ничего не получится. Они уже в тюрьме. У него нет никаких рычагов давления.

Где взять энергию? Как зажечь искру, которая разожжет эту кучу сырой древесины? Что я делаю не так? – изводит себя Феликс.

Он настоял на нормальном кофе, на молотом кофе, а не растворимой бурде. Феликс сам покупает кофе в зернах, просит, чтобы его смололи прямо в магазине, и приносит на занятия, не забывая делиться с Диланом и Мэдисоном. Сегодня, во время первого перерыва на кофе, к нему подходит Змеиный Глаз. Анна-Мария маячит у него за спиной, изображая команду поддержки. Она одета в свой обычный танцевальный костюм для репетиций: вязаные гетры, бирюзовые спортивные штаны, черная футболка с длинными рукавами. Феликс замечает, что на ней не простые туфли, а с металлическими набойками. Значит, будет степ.

– Мы тут придумали одну штуку, – говорит Змеиный Глаз. – Моя команда. Команда Антонио.

– Я слушаю, – говорит Феликс.

– Помните сцену, в которой вы… то есть Просперо рассказывает историю, как они оказались на острове? Рассказывает Миранде. Как его брат…

– Акт первый, сцена вторая, – говорит Феликс.

– Да, она.

– И что с ней? – спрашивает Феликс.

– Она слишком длинная, – отвечает Змеиный Глаз. – И занудная. Даже Миранде становится скучно, и она чуть не засыпает.

Он прав, думает Феликс. Эта сцена была испытанием для всех актеров, игравших Просперо: как отыграть сцену вторую из первого акта, чтобы зрители не заснули на скорбной истории Просперо. Сцена слишком статична.

– Но зрители должны знать, что случилось с Просперо, – говорит он. – Иначе они не поймут сюжет. Чтобы понять, почему он жаждет мести, они должны знать, от чего он пострадал.

– Да, это понятно, – говорит Змеиный Глаз. – Но мы подумали, пусть это будет воспоминание.