Когда создается форма, это означает, что Дух проявляет себя. Он постоянно высекает и созидает себя в форме, исполь- зуя судьбу как свой инструмент. И чем грубее и несовершеннее форма, тем грубее и несовершеннее откровение в ней Духа; чем она податливее и тоньше, тем разнообразнее Дух проявляет себя сквозь нее.

Тот, кто превращает все формы и одухотворяет все члены - это Единый Бог, который есть Дух; и поэтому глубинный внут- ренний прачеловек обращает свою молитву не вовне, но к своей собственной форме, поклоняясь по порядку всем ее членам: ведь внутри каждого из них тайно живет уникально проявленный образ божества.

Превращение формы, о котором я говорю, становится видимым телесными очами, когда алхимический процесс трансмутации дос- тигнет своего конца. Начинается же это превращение формы тай- но и невидимо: в магнетических потоках, которые определяют деятельность позвоночника в телесной системе человека. Внача- ле изменяется форма мыслей человека, его наклонности и жела- ния, потом меняются поступки и вместе с ними трансформируется сама форма, пока она сама не станет телом воскресения, о ко- тором говорится в Евангелии.

Похоже, что ледяная статуя начинает расплавляться, выте- кая изнутри наружу.

Придет время, когда учение Алхимии будет открыто многим. Это учение лежит пока, как омертвевшая груда развалин, и вы- родившийся факиризм Индии - это руины Алхимии.

Под трансмутирующим влиянием духовного первопредка я превратился в автомат с оледеневшими чувствами и оставался им вплоть до дня "расплавления моего трупа".

Если ты хочешь понять мое тогдашнее состояние, ты должен представить себе безжизненную голубятню в которую залетают и из которой вылетают птицы: она же остается ко всему безучаст- ной. И ты не должен более измерять меня человеческой меркой, меркой, которая годится для людей, либо для подобных им.

X

СКАМЕЙКА В САДУ

По городу прошел слух, что точильщик Мутшелькнаус сошел с ума. Выражение лица фрау Аглаи печально. Рано утром с ма- ленькой корзинкой она идет на рынок делать покупки, потому что ее служанка ушла от них. День ото дня платье ее становится все грязнее и неухоженнее; каблуки ее туфлей стерлись. Как чело- век, который от тяжести забот не может более отличить внутрен- нее от внешнего, останавливается она иногда на улице и разговаривает сама с собой вполголоса.

Когда я ее встречаю, она отводит глаза. Или, может, она более не узнает меня?

Людям, которые спрашивают о ее дочери, она говорит корот- ко и ворчливо: "Она в Америке".

Прошли лето, осень и зима, а я еще ни разу не видел то- чильщика. Я больше не знаю, прошли ли с этого времени го- ды, или время застыло, или одна-единственная зима кажется мне бесконечно долгой... Я чувствую только: видимо, это снова весна, по- тому что воздух стал тяжелым от запаха акации, после грозы все дороги усыпаны цве- тами, а девушки одевают белые платья и заплетают в волосы цве- ты.

В воздухе слышится пение.

Над набережной свисают ветви шиповника, сползая в воду, и поток, играя, несет нежную бледно-розовую пену их лепестков, от порога к порогу, туда, к опорам моста, где река так укра- шает ими подгнившие столбы, что кажется, будто они начали но- вую жизнь.

В саду, на лужайке перед скамейкой трава сверкает, как изумруд. Часто, когда я прихожу туда, я вижу повсюду незначительные перемены: как будто кто-то побывал там до меня. Иногда на скамейке лежат маленькие камешки в форме креста или круга, как будто с ними играл какой-то ребенок, иногда там бывают рассыпаны цветы.

Однажды, когда я переходил улочку, навстречу мне из сада вышел точильщик, и я догадался, что это, должно быть, он при- ходит сюда, к скамейке, когда меня нет.

Я поздаровался с ним, но, казалось, он не заметил меня, даже когда его рука встретилась с моей.

Он смотрел рассеянно перед собой с радостной улыбкой на лице. Вскоре случилось так, что мы часто стали встречать- ся в саду. Он молча садился около меня и начинал своей палкой выводить на белом песке имя Офелии.

Так мы сидели подолгу, и я раздумывал обо всем этом. По- том однажды он начал тихо бормотать что-то. Казалось, он го- ворил с самим собой или с кем-то невидимым; постепенно его слова становились отчетливее:

- Я рад, что только ты и я приходим сюда! Это хорошо, что никто не знает про эту скамейку!

Я удивленно прислушивался. Он называет меня на "ты"? Мо- жет, он принимает меня за кого-то другого? Или разум его помутился?

Быть может, он забыл с каким неестествнным подобострастием относился он ко мне раньше?

Что он хотел сказать словами: "Хорошо, что никто не знает об этой скамейке"?

Внезапно я так отчетливо почувствовал близость Офелии, как будто она подошла к нам вплотную.

Старик тоже ощутил нечто и быстро поднял голову. - Луч счастья заиграл на его лице.

- Ты знаешь, она всегда здесь! Отсюда она провожает меня немного до дома, а затем возвращается назад, - бормотал он. - Она мне сказала, что здесь она ждет тебя. Она сказала, что она тебя любит!

Он дружелюбно положил мне ладонь на руку, посмотрел мне в глаза счастливым долгим взглядом и тихо договорил: - Я рад, что она любит тебя!

Я не сразу нашелся, что ответить. Запинаясь, я наконец выдавил: - Но ведь ваша дочь... она... она же... в Амери- ке? Старик наклоняется к моему уху и шепчет таинственно:

- Тс! Нет! Моя жена и другие люди так считают. Но она умерла! И об этом знаем только мы двое: Ты и я! Она сказала мне, что ты тоже об этом знаешь! Даже господин Парис не знает об этом. - Он видит мое удивление, наклоняется и старательно повторяет:

- Да, она умерла! Но она не мертва. Сын Божий, Белый Домини- канец, сжалился над нами и позволил ей быть рядом с нами!

Я понимаю, что странное душевное состояние, которое в старину называли "священным безумием", овладело стариком. Он стал ребенком, он играет с камешками, как дитя, он говорит простые и ясные слова, но его сознание стало ясновидящим.

- Но как случилось, что Вы узнали об этом? - спрашиваю я.

- Однажды ночью я работал на сверлильном станке, - расс- казывает он, тут водяное колесо вдруг остановилось, и я больше не мог заставить его двигаться. Потом я заснул за сто- лом. Во сне я увидел мою Офелию. Она сказала: "Папа, я не хо- чу, чтобы ты работал. Я мертва. Река не хочет больше вращать колесо, и я буду вынуждена делать это за нее, если ты не перестанешь трудиться. Пожалуйста, перестань! Иначе я буду всегда там, в реке, и не смогу прийти к тебе". Когда я прос- нулся, я сразу же, еще ночью, побежал в церковь Богородицы. Была темень и мертвая тишина. Но в церкви звучал орган. Я по- думал, что церковь должна быть заперта, и туда не удасться войти. Но решил, что, если буду сомневаться, я действитель- но не смогу войти туда, и я перестал сомневаться.

В церкви было совсем темно, но сутана доминиканца была такой ослепительно белой, что я мог видеть все, не сходя со своего места под статуей пророка Йоны. Офелия сидела подле меня и объясняла мне все, что делал святой - этот Белый чело- век.

Вначале он встал перед алтарем и замер там с распростер- тыми руками, как огромный крест. Статуи всех святых и проро- ков один за одним повторили это движение за ним, пока вся церковь не наполнилась живыми крестами. Затем он подошел к стеклянной раке и положил в нее что-то, что напоминало небольшой черный кремень.

- Это твой бедный мозг, папа, - сказала моя дочь Офелия. - Сейчас он запер его в сокровищницу, чтобы ты больше не утруж- дал его из-за меня. Когда ты снова обретешь его, он превра- тится в драгоценный камень.

На следующее утро меня потянуло сюда, к скамейке, но я не знал, почему. Здесь я каждый день вижу Офелию. Она всегда рассказывает мне, как она счастлива, и как чудесно там, в стране блаженных. Мой отец, гробовщик, тоже там, и он мне все простил. Он больше не сердится на меня за то, что я под- жег клей, когда был ребенком.

Когда в раю наступает вечер, говорит она, там начинается представление, и ангелы смотрят, как Офелия играет в пьесе "Король Дании"... И в конце кронпринц женится на ней, и все радуются, как она рассказывает, что у нее все так хорошо по- лучается. "За это я должна благодарить только тебя, отец, - говорит она всегда, - ведь только благодаря тебе я научилась этому на земле. Моим самым горячим желанием всегда было стать актрисой, и только благодаря тебе, папа, это исполнилось".

Старик замолчал и восторженно посмотрел на небо. Я по- чувствовал на языке отвратительный горьковатый привкус. Разве мертвые лгут? Или он все это придумал? Почему Офелия не ска- жет ему правду, пусть в мягкой форме, если она может общаться с ним?

Страшная мысль, что царство лжи может распространяться и на потустороннее, тревожит мое сердце.

Потом я начинаю понимать. Близость Офелии захватывает ме- ня так сильно, что истина мгновенно предстает предо мной и я знаю: это только ее образ, но не она сама приходит к нему и говорит с ним. Это иллюзия, порожденная его собственным жела- нием. Его сердце еще не стало холодным, как мое, и поэтому он видит правду искаженной.

- Мертвые могут делать чудеса, если Бог позволит им это, - начинает снова старик, - они могут стать плотью и кровью и ходить меж нами. Ты веришь в это? - Он спросил это твердым, почти угрожающим голосом.

- Нет ничего невозможного, - уклончиво отвечаю я. Старик выглядит довольным и замолкает. Затем он поднимается и уходит. Не попрощавшись.

Через мгновение он возвращается, встает напротив меня и произносит: Нет, ты не веришь в это! Офелия хочет, что- бы ты сам увидел и уверовал. Пойдем!

Он хватает меня за руку, как будто хочет потащить за со- бой. Колеблется. Прислушивается, как будто слышит чей-то го- лос. - Нет, нет, не сейчас, - бормочет он про себя рассеянно, - жди меня здесь сегодня ночью.

Он уходит.

Я смотрю ему вслед. Он идет нетвердой походкой, как пь- яный, держась за стену дома.

Я не знаю, что мне и думать обо всем этом.

XI

ГОЛОВА МЕДУЗЫ

Мы сидим за столом в небольшой, несказанно убогой комнат- ке: точильщик Мутшелькнаус, маленькая горбатая швея, о которой в городе поговаривают, что она - колдунья; толстая старая женщина, мужчина с длинными волосами (их обоих я никогда ра- нее не видел) и я.

На шкафу в красном стекле горит ночник, над ним висит картинка в светлых тонах, изображающая Богоматерь, сердце ко- торой пронзают семь мечей.

- Давайте помолимся, - говорит мужчина с длинными волоса- ми, ударяет себя в грудь и начинает бормотать "Отче наш".

Его худые руки очень бледны, как будто они принадлежат бедному малокровному школьному учителю; его босые ноги обуты в сандалии.

Толстая женщина вздыхает и икает, как будто в любой мо- мент готова разразиться слезами.

- Потому что твое есть царствие и сила, и слава ныне и присно, и во веки веков. Аминь. Давайте образуем цепь и споем, потому что духи любят музыку, - произносит мужчина с длинными волосами скороговоркой.

Мы берем друг друга за руки на поверхности стола, и муж- чина и женщина тихо начинают хорал.

Оба они поют фальшиво, но такое неподдельное смирение и умиление звучит в их голосах, что это меня невольно захваты- вает.

Мутшелькнаус сидит неподвижно; глаза его сияют в радост- ном ожидании. Благочестивое пение умолкает. Швея засыпа- ет; я слышу ее хриплое дыхание. Она положила голову на руки на столе.

На стенке тикают часы; кругом мертвая тишина.

- Здесь недостаточно силы, - говорит мужчина и смотрит на меня укоризненно, как будто я виноват в этом.

В шкафу что-то потрескивает, будто ломается дерево.

- Она идет! - шепчет взволнованно старик.

- Нет, это - Пифагор, - поучает нас мужчина с длинными волосами. Толстая женщина икает. На этот раз трещит и хрустит в столе, руки швеи начинают ритмически подергиваться в такт ее пульсу.

На мгновение она поднимает голову - ее зрачки закатились под веки и видны только белки... Затем она снова роняет голо- ву.

Однажды я видел, как умирала маленькая собачонка; это было очень похоже. Она перешагнула порог смерти, чувствую я.

Ритмическое постукивание ее руки по столу продолжается. Кажется, что сама ее жизнь перешла в этот стук.

Под моими пальцами я ощущаю тихое шуршание в дереве, как будто бы надуваются и лопаются мозоли. Когда они разрываются, из них как бы исходит леденящий холод, расширяясь и паря над поверхностью стола.

- Это Пифагор, - грудным голосом уверенно говорит мужчина с длинными волосами.

Холодный воздух над столом оживает и начинает вибриро- вать; я вспоминаю о "мертвящем северном ветре", о котором тогда, в полночь, говорили капеллан и мой отец.

Вдруг в комнате раздается громкий стук: стул, ев котром сидит швея отброшен, сама она распростерлась на полу.

Женщина и мужчина поднимают ее на скамейку, стоящую у ка- мина. Они отрицательно качают головой, когда я спрашиваю их, не поранилась ли она, и снова садятся к столу.

С моего места видно только тело швеи; лицо скрыто в тени, падающей от шкафа. Внизу перед домом проезжает груженая по- возка, так что стены дрожат; стук колес давно затих, но дро- жание стен странным образом продолжается.

Может, я обманываюсь? Или, может быть, мои чувства нас- только обострены, что я могу улавливать то, что уже соверши- лось давно: тонкую вибрацию вещей, которая угасает гораздо позже, чем принято обычно считать?

Иногда я вынужден закрывать глаза: так возбуждающе дейс- твует красный свет ночника. Там, куда он падает, формы пред- метов разбухают и их очертания растворяются друг в друге. Те- ло швеи напомирает рыхлую массу, теперь она уже соскользнула со скамейки на пол.

Я твердо решил не поднимать взгляда, пока не произойдет нечто значительное. Я хочу остаться господином над своими чувствами.

Я ощущаю внутреннее предупреждение: будь настороже! Какое- то глубокое недоверие возникает во мне, как будто нечто дь- явольскиковарное, какое-то зловещее существо, как яд, просо- чилось в комнату.

Слова из письма Офелии: "Я буду с тобой и уберегу тебя от всякой опсности", всплывают так отчетливо, что я почти слышу их.

Внезапно одновременно из трех уст раздается крик: "Офе- лия! " Я открываю глаза и вижу: над телом швеи парит сине- ватый направленный вершиной вверх конус, сотканный из кольцеобразно- го тумана. Второй конус, похожий на первый, спускается с по- толка. Его вершина направлена вниз: она тянется к вершине первого, пока они не сливаются друг с другом, образуя некое подобие огромных, в человеческий рост, песочных часов.

Затем внезапно эта форма, как изображение в магическом фонаре, наведенном чьей-то рукой на резкость, стала четко очерченной - и перед нами возникла Офелия, живая и реальная.

Она появляется так отчетливо и телесно, что я громко вскрикиваю и порываюсь броситься к ней.

Но крик ужаса во мне - в моей собственной груди - крик ужаса, в котором различимы два разных голоса, в последнее мгновение сдерживает меня:

"Скрепи свое сердце, Христофор! "

"Скрепи свое сердце! " - отдается эхом во мне, как будто одновременно кричат мой первопредок и Офелия.

Призрак с бледным лицом подходит ко мне. Каждая складка одежды такая же, как и была при жизни. То же выражение лица, те же прекрасные мечтательные глаза, черные длинные ресницы, красиво очерченные брови, тонкие белые руки. Даже губы алые и дышат свежестью. Только на ее волосы накинуто покрывало. Она ласково склоняется надо мной, я чувствую биение ее сердца; она целует меня в лоб и обвивает руки вокруг моей шеи. Тепло ее тела проникает в меня. "Она ожила! - говорю я себе, - не может быть никакого сомнения! "

Кровь моя закипает и недоверие начинает таять от сладкого ощущения счатья, но все тревожнее кричит во мне голос Офелии, как будто в бессилии и отчаянии она ломает себе руки:

"Не оставляй меня! Помоги мне!... Ведь он просто надел мою маску! " разбираю я наконец слова. Затем голос исчезает, как будто рот зажат платком.

"Не оставляй меня! " Ведь это был зов о помощи! Он пронзил меня до глубины души!

Нет, нет, моя Офелия, ты, которая живешь во мне, я не ос- тавлю тебя! Я стискиваю зубы - и холодею... холодею от не- доверия. "Кто этот "Он", кто надел маску Офелии? "- спра- шиваю я в своем Духе и пристально вглядываюсь в лицо призрака. Вдруг в лице фанто- ма появляется выражение каменной безжизненной статуи, зрачки сужаются, как если бы в них хлынул поток света.

Как будто молниеносно какое-то существо сжимается от страха, что его узнают; это происходит очень быстро, но в промежутке одного единственного удара моего сердца я вижу, что в глазах призрака вместо меня самого отражается крошечный об- раз чьей-то чужой головы.

В следующий момент призрак отстраняется от меня и сколь- зит с распростертыми объятиями к точильщику, который, громко плача от любви и счастья, обнимает его, покрывая его щеки по- целуями.

Неописуемый ужас охватывает меня. Я чувствую, как волосы встают дыбом от страха. Воздух, который я вдыхаю, парализует мои легкие, как ледяной ветер.

Образ чужой головы, крошечный, как булавочная головка, но при этом более ясный и отчетливый, чем все, что может разли- чить глаз, стоит передо мной.

Я смыкаю веки и пытаюсь удержать этот образ перед собой. Лик призрака, постоянно обращенный ко мне, все время пытается ускользнуть - он блуждает вокруг, как искра в зеркале. Затем я заставляю его остановиться, и мы смотрим друг на друга.

Это - лицо существа, одновременно похожего и на девушку, и на юношу, полной непостижимой, нездешней красоты.

Глаза без зрачков пусты, как у мраморной статуи, и сияют как опал. Легкое, едва различимое, но еще более пугающее от своей скрытности выражение всеразрушающей безжалостности играет на узких, бескровных, тонко очерченных губах, с чуть-чуть поднятыми вверх уголками. Белые зубы сверкают из-под тонкой, как шелк, кожи - чудовищная усмешка костей.

Этот лик есть оптическая точка между двумя мирами, дога- дываюсь я; лучи какого-то исполненного ненависти мира разру- шения собраны в нем, как в линзе. За ним скрывается бездна всех растворений, и сам ангел смерти по отношению к ней явля- ется лишь бледным и жалким отражением.

"Что это за призрак, который принял сейчас черты Офелии? - спрашиваю я себя испуганно. - Откуда он пришел? Какая сила вселенной оживила его поддельную видимость? Он ходит, двига- ется, полный прелести и доброты, и все же это - всего лишь маска сатанинской силы. Неужели демон просто сбросит маску и ухмыльнется нам с адским коварством - и всего лишь для того, чтобы оставить двух бедных людей в отчаянии и сомнениях? "

"Нет, - понимаю я, - ради такой ничтожной цели дьявол не стал бы открывать себя. "И то ли первопредок шепчет во мне, то ли это живой голос Офелии раздается в моем сердце, то ли бессловесный опыт моего собственного существа обращается ко мне, но только я понимаю: "Это безличная сила всякого Зла действует на безмолвные законы природы, совершают чудеса, ко- торые на самом деле не что иное, как адская, марионеточная игра противопоставлений. То, что носит сейчас маску Офелии, это не какое-то существо, пребывающее самостоятельно во вре- мени и пространстве. Это - магический образ из памяти точиль- щика, ставший видимым и ощутимым при особых метафизических обстоятельствах, чьи логика и законы нам неизвестны. Быть мо- жет, он явлен лишь с дьявольской целью еще больше расширить ту бездну, которая отделяет царство мертвых от царства живых. - Еще не обретшая чистую персональную форму душа истеричной швеи, просочившаяся из медиумического тела, как пластическая магнетическая масса, скрытая ранее под оболочкой, породила этого фантома из тоски точильщика. Это - голова Медузы, сим- вол нижней силы притяжения, заставляющей окаменеть. Это ее работа, хотя здесь и в малом масштабе. Это она приходит к бед- ным, благославляя их, как Христос. Это она крадется, как тать, ночью в жилище человека.