Я поднимаю взгляд: призрак исчез, швея хрипит, мои руки еще лежат на столе, другие свои уже убрали.

Мутшелькнаус склонился ко мне и шепчет: "Не говори, что это была моя дочь Офелия. Никто не должен знать, что она мертва. Они знают только, что это было явление существа из рая, которое меня любит. "

Как комментарий к моим размышлениям торжественно звучит голос человека с длинными волосами. Сурово, как школьный учи- тель, он обращается ко мне:

- Благодарите Пифагора на коленях, молодой человек! По просьбе господина Мутшелькнауса я обратился к Пифагору через медиума, чтобы он допустил Вас на наш сеанс, и чтобы Вы смог- ли избавиться от своих сомнений... Духовная звезда Фикстус потерялась в мировом пространстве и слетела на нашу зем- лю. Воскрешение всех мертвых близко. Первые первозвестники это- го уже в пути. Духи умерших будут ходить меж нами, как обыч- ные люди, и дикие звери будут питаться травой, как в Эдемском саду. Разве это не так? Разве Пифогор не говорил нам об этом? Толстая женщина крякает утвердительно.

- Молодой человек, отбросьте бренный мир! Я прошел всю Европу ( он указал на свои сандалии) и говорю Вам: нет ни од- ной улицы в самой маленькой деревне, где сегодня не было бы спиритов. Вскоре это движение, как весенний поток, разольется по всему миру. Власть католической церкви подорвана, ибо Спа- ситель на сей раз придет в своем собственном образе.

Мутшелькнаус и толстая женщина кивают в восторге, в этих словах они услышали радостное известие, которое обещает им исполнение их страстного желания. Для меня, однако, они прев- ращаются в пророчество о какой-то страшной грядущей эпохе.

Так же, как перед этим я видел голову Медузы в глазах призрака, так теперь из уст человека с длинными волосами я слушаю ее голос. В обоих случаях она скрыта под личиной вели- чия и благородства. Но в действительсти это говорит сейчас раздвоенный язык гадюки мрака. Медуза говорит о Спасителе, но имеет в виду Сатану. Она говорит, что дикие звери будут питаться травой, но под травой она подразумевает несметное мно- жество доверчивых людей, а под дикими зверьми - демонов отча- яния.

Самое страшное в этом - то, что я чувствую: это проро- чество исполнится! Но еще страшнее то, что оно состоит из смеси истины и адской лжи. Воскресшие мертвецы будут не горя- чо любимыми ушедшими существами, по которым рыдают и скорбят оставшиеся в живых, а лишь пустыми масками умерших. Танцуя, они придут к живым, но это не будет началом тысячелетнего царства. Это будет балом ада, сатанинским ожиданием первого крика петуха, нескончаемой космической Страшной Средой в са- мом начале Великого Поста. " Так что же, время отчаяния для старика и других присутствующих должно начаться уже сегодня? Ты этого хочешь? - Я слышу, как глухая вопросительная усмешка звучит в голосе Медузы. - Я не хочу тебе мешать, Христофор! Говори! Скажи им, что ты хочешь избежать моей власти, скажи им, что ты видел меня в глазах фантома, которого я создала из ра- кового зародыша гниющей оболочки души той швеи и которого я заставила двигаться... Скажи им все, что ты знаешь, а я помо- гу тебе сделать так, чтобы они поверили!

Я нахожу справедливым то, что ты хочешь выполнить долг одного из моих слуг. Что ж! Будь посланцем Великого Белого Доминиканца, который должен принести истину, как того хочет твой славный первопредок! Так будь слугой этой светлой исти- ны, а я охотно помогу тебе в этом крестном пути! Мужественно скажи им здесь истину, я уже зараннее наслаждаюсь тем, как они будут радоваться принесенному тобой спасению! "

Трое спиритов выжидательно уставились на меня. - Что я скажу в ответ человеку с длинными волосами? Я вспоминаю то место в письме Офелии, где она просит меня помогать ее отцу. Я колеблюсь: должен ли я сказать то, что знаю? Один взгляд в блестящие от блаженства глаза старика лишает меня мужества. Я молчу.

То, что раньше я знал простым рассудком, как "знают" все человеческие существа, сейчас наполняет всю мою душу. Это - пылающий опыт переживания того страшного разрыва, который пронизывает всю природу, и не ограничивается одной только землей. Это - война между Любовью и Ненавистью, трещина между Небом и Адом, которая достигает и царства мертвых, простира- ясь и по ту сторону могилы.

Только в сердцах оживших в Духе мертвые обретают настоя- щий покой, чувствую я. Только там - для них отдых и прибежище. Когда сердца людей погружены в сон, тогда спят и мертвецы. Ког- да же сердца духовно пробуждаются, тогда оживают и мертвые, тогда они оживают и принимают участие в мире проявления, но без тех мучений и страданий, которым подвержены земные су- щества.

Сознание своего бессилия и совершенной беспомощности ох- ватывает меня , когда я раздумываю: что я должен сделать сей- час, пока еще лишь от меня зависит, промолчать или начать го- ворить? И что мне делать потом, после того, как я достигну магического совершенства, повзрослев и духовно окрепнув? Близко то время, когда учение о медиумизме охватит все человечество, как чума. Это я знаю наверняка.

Я рисую себе картину: бездна отчаяния поглощает людей, когда они постепенно, после мгновения короткого головокружи- тельного счастья, видят, что мертвые, которые встали из мо- гил, лгут, лгут, лгут еще страшнее, чем способны лгать живые существа, что это - всего лишь призраки, эмбрионы, продукты адских совокуплений!

Какой пророк будет достаточно смел и велик, чтобы пре- дотвратить такой духовный конец мира?

Внезапно посреди моего молчаливого разговора с самим со- бой мною овладело странное чувство: как если бы обе мои руки, которые все еще бездействующе покоились на столе, схватило невидимое существо. Мне показалось, что образовалась новая магнетическая цепь, подобная той, которая была в начале сеан- са, но только теперь один я был ее участником.

Швея поднимается с пола и подходит к столу. Ее лицо спо- койно, как если бы она была в полном сознании.

- Это - Пифа.... Это - Пифагор! - запинаясь произносит че- ловек с длинными волосами. Но неуверенный тон его голоса вы- дает сомнение. Нормальный, трезвый вид медиума, кажется, сму- щает его.

Швея смотрит в упор на меня и произносит глубоким мужским голосом: - Ты знаешь, что я - не Пифагор! Быстрый взгляд, брошенный вокруг меня, дает мне понять, что другие не слышат, что она говорит. Ее лицо ничего не вы- ражает. Швея кивает утвердительно: "Я обращаюсь только к тебе, уши других глухи! Замыкание рук - это магический процесс. Ес- ли между собой замкнуты руки тех, кто еще духовно не ожили, то из бездны Прошлого поднимается царство головы Медузы, и глубина извергает лярвы умерших существ. Цепь живцых рук это защитная стена, которая окаймляет обитель Верхнего Света. Слуги головы Медузы - это наши инструменты, но они этого не знают. Они думают, что они разрушают, но в действительности они созидают пространство будущего. Как черви, пожирающие па- даль, разъедают они труп материалистического мировоззрения, чей гнилостный запах, если бы не они, заразил бы всю землю. Они надеются, что придет их день, когда они пошлют призраки мертвых к людям. Мы пока позволяем им радоваться. Они хотят создать пустое пространство, называемое безумием и предельным отчаянием, которое должно поглотить всю жизнь. Но они не зна- ют закона "наполнения". Они не знают, что из царства Духа брызнет родник помощи, если в этом будет необходимость.

И эту необходимость они создают сами.

Они делают больше, чем мы. Они призывают нового проро- ка. Они опрокидывают старую Церковь и даже не догадываются, что приближают тем самым пришествие новой. Они хотят пожрать все живое, но на деле уничтожают лишь падаль. Они хотят ист- ребить в людях надежду на потусторонний мир, но убивают толь- ко то, что и так должно пасть. Старая Церквоь стала черной и потеряла свой Свет, но тень, которую она бросает в будущее - бела и чиста. Забытое учение о "переплавлении трупа в меч" будет основой новой религии и оружием нового духовного папс- тва.

- А о нем не беспокойся, - швея направила свой взгляд на безучастно смотрящего прямо перед собой точильщика, - о нем и об ему подобных. Никто из тех, кто на словах утверждают, что движутся в бездну, на самом деле не делает этого. "

Остаток ночи я провел на скамейке в саду, пока не взошло солнце. Я был счастлив сознанием того, что здесь, у моих ног, спит только форма моей любимой. Сама же она бодрствует, оста- ваясь неразрывно связанной со со мной, как и мое сердце.

Заря показалась на горизонте, ночные облака свисали с не- ба, как тяжелые черные шторы, до самой земли. Оранжево-желтые и фиолетовые пятна образовали гигантское лицо, чьи застывшие черты напоминали мне голову Медузы. Лицо парило неподвижно, как бы подстерегая солнце, желая уничтожить его. Вся картина напоминала адский носовой платок с вышитым на нем ликом Сата- ны.

Прежде, чем взошло солнце, я как приветственный знак от- ломил для него ветку акации и воткнул ее в землю, чтобы она проросла и когда-нибудь сама стала деревом. При этом у меня было чувство, что я как-то обогатил мир жизни.

Еще до того, как появилось само великое светило, первые предвестники его сияния поглотили голову Медузы. И такие грозные и темные прежде облака превратились в необозримое стадо белых агнцев, плывущих по залитому лучами небу.

XII

"ЕМУ ДОЛЖНО РАСТИ, А МНЕ УМАЛЯТЬСЯ"

"Ему должно расти, а мне умаляться"... С этими словами Иоанна Крестителя на устах я проснулся однажды утром. Слова эти были девизом моей жизни с того самого дня, когда мой язык впервые произнес их, и до того дня, когда мне исполнилось тридцать два года.

"Он стал странным человеком, как и его дед, - слышал я, как шептали старики, когда я сталкивался с ними в городе. - Из месяца в месяц его дела все хуже и хуже. "

"Он стал бездельником и зря растрачивает дни, отпущенные Господом! ворчали самые озабоченные. - Видел ли кто-ни- будь, как он работает? "

Позднее, когда я уже стал взрослым мужчиной, слухи прев- ратились в устойчивое мнение: "У него недобрый взгляд, избе- гайте его. Его глаз приносит несчастье! " И старухи на Рыноч- ной площади протягивали мне "вилы" - широко расставленные указательный и средний пальцы - чтобы защититься от колдовс- тва, или крестились.

Затем стали говорить, что я - вампир, лишь с виду похожий на живое существо, который высасывает кровь у детей во время сна; и если на шее грудного ребенка находили две красные точ- ки, то поговаривали, что это следы моих зубов. Другие, якобы, видели меня во сне полуволком-получеловеком и с криком убега- ли, когда замечали меня на улице. Место в саду, где я любил сидеть, считалось заколдованным, и никто не отваживался хо- дить по нашему узкому проходу.

Некоторые странные события придали всем этим слухам види- мость истины.

Однажды поздним вечером из дома горбатой швеи выбежала большая лохматая собака хищного вида, которую никто раньше не встречал, и дети на улице кричали: "Оборотень! Оборотень! "

Какой-то мужчина ударил ее топором по голове и убил. Поч- ти в то же самое время мне повредил голову упавший с крыши камень, и когда на другой день меня увидели с повязкой на лбу, посчитали, что я участвовал в том ночном кошмаре, и раны оборотня превратилась в мои.

Затем случилось так, что какой-то окрестный бродяга, ко- торого считали душевнобольным, среди бела дня на Рыночной площади поднял в ужасе руки, когда я появился из-за угла, и с искаженным лицом, как если бы узрел дьявола, упал замертво на мостовую.

В другой раз по улице жандарм тащил какого-то человека, который все вырывался и причитал: "Как я мог кого-то убить? Я целый день проспал в сарае! "

Я случайно проходил мимо. Как только этот человек меня заметил, он бросился ниц, показывая на меня и крича: "Отпусти- те меня, вот же он идет! Он снова ожил! "

"Все они видят в тебе голову Медузы, - пришла мне однажды в голову мысль, потому что подобные вещи случались уж слишком часто. - Она живет в тебе. Кто ее видит, тот умирает. Кто только предчувствует - приходит в ужас. Ведь ты видел в зрач- ках призрака то, что приносит смерть и что живет в каждом че- ловеке. И в тебе тоже. Смерть живет у людей внутри, и поэтому они не видят ее. Они - не носители Христа, не "христофоры". Они - носители смерти. Смерть разъедает их изнутри, как червь. Тот, кто вскрыл ее в себе, подобно тебе, тот может ее видеть. Для него она становится пред-метом, то есть чем-то находящимся "перед" ним".

И действительно, земля год от года становилась для меня все более и более сумрачной долиной смерти. Куда бы я ни бро- сил взгляд, повсюду - в форме, слове, звуке, жесте - чувство- вал я присутствие страшной госпожи мира: Медузы с прекрасным, но одновременно ужасным ликом.

"Земная жизнь - это постоянное мучительное рождение все заново возникающей смерти". - Это ощущение не покидало меня ни днем, ни ночью. "Жизнь необходима лишь как откровение смерти. " Эта мысль переворачивала во мне все обычные челове- ческие чувства.

Желание жить представлялась мне кражей, воровством по отношению к моей сущности, а невозможность умереть представля- лась гипнотическими узами Медузы, которая, казалось, говори- ла: "Я хочу, чтобы ты оставался вором, грабителем и убийцей, и так и скитался по земле".

Слова Евангелия: "Кто возлюбит свою душу, тот потеряет ее, кто возненавидит ее - тот сохранит, "- стали выступать из тем- ноты, как лучезарный поток света. Я понял их смысл. То, что должно расти - это мой Первопредок. Я же должен умаляться!

Когда тот бродяга упал на Рыночной площади, и его лицо начало зыстывать, я стоял в окружавшей его толпе, и у меня было жуткое чувство, будто его жизненная сила, как дуновение, входит в мое тело.

Как будто на самом деле я был вампирическим вурдалаком, с таким сознанием вины я выскользнул тогда из толпы, унося с собой отвратительное чувство - моя жизнь держится в теле только за счет того, что она ворует у других. А тело - лишь блуждающий труп, который обманул могилу, и тому, чтобы я на- чал заживо гнить, подобно Лазарю, препятствует только отчуж- денный холод моего сердца и моих ощущений.

Шли годы. Но я замечал это лишь по тому, как седели воло- сы моего отца, а сам он дряхлел.

Чтобы не давать пищи суеверным страхам горожан, я все ре- же и реже выходил из дома, пока, наконец, ни пришло время, когда я втечение целого года оставался дома и даже ни разу не спускался к скамейке в саду.

Я мысленно перенес ее в свою комнату, сидел на ней часа- ми, и при этом близость Офелии пронизывала меня. Это были те редкостные часы, когда царство смерти было не властно надо мной.

Мой отец стал странно молчалив. Часто в течение недель мы не обменивались с ним ни единым словом, за исключением утрен- них приветствий и вечерних прощаний.

Мы почти совсем отвыкли от разговоров, но казалось, что мысль нашла новые пути для коммуникации. Каждый из нас всегда угадывал, что нужно другому. Так однажды я протянул ему необ- ходимый предмет, о котором он ничего не говорил вслух. В дру- гой раз он принес мне книгу из шкафа, перелистал и протянул мне ее, открыв именно на тех словах, которые внутренне зани- мали меня в данный момент.

По нему я видел, что он чувствует себя совершенно счаст- ливым. Иногда он подолгу останавливал на мне свой взгляд; в нем светилось выражение глубокого удовлетворения.

Временами мы оба знали наверняка, что часами обдумываем одни и те же мысли - мы шли духовно настолько в такт друг с другом, что даже невысказанные мысли превращались в слова, понятные нам обоим. Но это было не так, как раньше, когда слова приходили или слишком рано или слишком поздно, но всег- да не вовремя; это было, скорее, продолжением некоего общего мыслительного процесса, а не просто попытками или начальными этапами духовного общения.

Такие моменты настолько живы в моих воспоминаниях, что все, вплоть до мельчайших деталей, встает предо мной, когда я думаю об этих минутах.

Сейчас, когда я это пишу, я снова слышу голос моего отца, слово в слово, каждую интонацию... Это случилось однажды, ког- да я в своем Духе спрашивал себя о смысле своего странного безжизненного оцепенения.

Он сказал тогда: "Мы все должны стать холодными, но боль- шинству людей это не позволяет жить дальше, и тогда наступает смерть. Есть два вида умирания.

У многих людей в момент смерти умирает почти все их су- щество, так что о них можно сказать: от них ничего не оста- лось. От некоторых людей остаются дела, которые они совершили на земле: их слава и заслуги живут еще некоторое время, и не- которым странным образом остается и их форма, так как им воздвигают памятники. Сколь незначительную роль при этом иг- рает "добро" или "зло" видно уже и по тому, что таким великим разрушителям, как Нерон или Наполеон, также поставлены памят- ники.

Это зависит только от масштаба действий.

Самоубийцы или люди, ушедшие из жизни каким-то ужасным образом, по утверждению спиритов, остаются на земле в течение еще некоторого срока. Я склоняюсь к мысли, что на медиумичес- ких сеансах или в домах с привидениями зримо и ощутимо появ- ляются не призраки мертвых, а их истинные сущности вместе со знаками, сопровождавшими их смерть, - как если бы магнетичес- кая атмосфера места полностью сохраняла то, что случилось в прошлом, и временами снова его воспроизводила в настоящем.

Многие призраки в процессе заклинания мертвых в Древней Греции, как в случае Терезия, подтверждают это.

Смертный час - это только момент катастрофы, в которой все в людях, что еще не было разрушено при жизни, уносится в никуда ураганным ветром. Можно сказать и так: червь разруше- ния вначале поражает наименее значительные органы, когда же его зуб касается жизненных опор, рушится все здание. Это ес- тественный порядок вещей.

Подобный конец уготован и мне, потому что и мое тело со- держит слишком много элементов, алхимически трансформировать которые выше моих сил. Если бы не ты, мой сын, я должен был бы вернуться, чтобы в новом земном воплощении завершить прер- ванное Делание.

В книгах восточной мудрости написано: "Произвел ли ты на свет сына, посадил ли дерево и написал ли книгу? Только тогда ты можешь начать Великое Делание... "

Чтобы избежать нового воплощения, жрецы и короли Древне- го Егопта завещали бальзамировать свои тела. Они хотели пре- дотвратить то, чтобы наследие их телесных клеток снова притя- нуло их вниз и вынудило бы вернуться к земным деяниям.

Земные таланты, недостатки и пороки, знания и способности - это свойства телесной формы, а не души. Как последняя ветвь нашего рода, я унаследовал телесные клетки моих пред- ков. Они передавались из поколения в поколение и наконец дош- ли до меня. И я чувствую, что ты сейчас думаешь: " Как такое возможно? Как могут клетки деда передаваться отцу, если роди- тель не умер перед рождением наследника? "

Но наследование клеток происходит иначе. Они появляются не сразу при зачатии и рождении, и не грубо чувственным обра- зом. Это происходит не так, как если бы воду из одного сосуда переливали в другой. Наследуется особый индивидуальный поря- док кристаллизации клеток вокруг центральной точки. Но и это происходит не сразу, а постепенно. Ты никогда не замечал тот комический факт, над которым так часто смеются, - что старые холостяки, имеющие любимых собак, со временем переносят свой собственный облик на своих любимцев? Здесь происходит аст- ральное перемещение "клеток" из одного тела в другое: на том, что человек любит, он оставляет отпечаток своего собственного существа. Домашние животные только потому так по-мещански мудры, что на них астрально перенесены клетки человека. Чем глубже люди любят друг друга, тем больше их клеток смешивает- ся между собой, тем теснее они сплавляются друг с другом, по- ка наконец, через миллиарды лет, не достигают такого идеаль- ного состояния, что все человечество становится единым существом, собранным из бесчисленных индивидуальностей. В тот самый день, когда умер твой дед. я, его единственный сын, стал последним наследником нашего рода.

Я не печалился ни единого часа, так живо все его сущест- во проникло в меня! Для профана это покажется ужасным, но я могу сказать: день ото дня я чувствовал, как его тело разла- гается в могиле, но, однако, мне не казалось это чем-то страшным или противоестественным. Его распад означал для меня освобождение связанных ранее сил; они потекли по моей крови, как волны эфира.

Если бы не ты, Христофор, я должен был бы возвращаться на землю, пока "провидение", если можно только использозать это слова, не позволило бы мне самому получить ту же привилегию, что и ты - стать вершиной, вместо того, чтобы быть ветвью.

В мой смертный час ты, мой сын, унаследуешь те последние клетки моей телесной формы, которые я не смог довести до со- вершенства, и тебе придется алхимизировать и одухотворить их, а вместе с ними и клетки всего нашего рода.

Мне и моим предкам не удалось осуществить "растворение трупа", потому что властительница всякого разложения не нена- видела нас так, как она ненавидит тебя. Только если Медуза ненавидит и боится одновременно так же сильно, как она нена- видит и боится тебя, только тогда это может получиться, и она сама осуществит в тебе то, чему она хотела бы воспрепятство- вать.

Когда пробъет час, она обрушится на тебя с такой безгра- ничной яростью, чтобы спалить в тебе каждый атом, и при этом она уничтожит в тебе свое собственное изображение. И только так свершится то, что человек не в состоянии сделать своими собственными силами. Она сама убъет часть себя самой, и это даст возможность причаститься к своей собственной вечной жизни. Она станет скорпионом, поражающим самого себя. Затем свершится великое превращение: не жизнь тогда породит смерть, но, напротив, смерть породит жизнь!

Я с великой радостью вижу, что ты, мой сын, - это избран- ная вершина нашего родового древа. Ты стал холоден уже в юные годы, тогда как все мы остались теплыми вопреки старости и дряхлению. Половое влечение - очевидное в молодости и скрытое в старости - корень смерти. Уничтожить его - тщетная задача всех аскетов. Они - как Сизиф, который без отдыха катит ка- мень в гору, чтобы потом в полном отчаянии наблюдать, как он снова с вершины срывается в бездну. Они хотят достичь маги- ческого холода, без которого невозможно стать сверхчеловеком, и поэтому они избегают женщин, и однако только женщина может им помочь.

Женское начало, которое здесь, на земле, отделено от мужского, должно войти в мужчину, должно слиться с ним в од- но. Тогда только успокаивается всякое желание плоти. Только когда оба эти полюса совпадут, заключается брак - замыкается кольцо. И тогда возникает холод, который может пребывать в самом себе, магический холод, разбивающий законы земли. Но однако этот холод не противоположность теплу. Он лежит по ту сторону мороза и жара. И это из него, как из Ничто, происхо- дит все, созданное властью Духа.

Половое влечение - это хомут в триумфальной колеснице Ме- дузы, в которую мы все запряжены.

Мы, твои предки, все были женаты, но, однако, никто из нас не вступил в брак. Ты не женат, но ты - единственный, кто действительно вступил в него. Поэтому ты и стал холоден, а все мы вынуждены оставаться теплыми.

Ты понимаешь, что я имею в виду, Христофор! Я вскочил и схватил обеими руками руку отца; сияние в его глазах говорило мне: "я знаю".

Наступил день Успения Пресвятой Богородицы. Это день, в который меня тридцать два года назад нашли новорожденным на пороге церкви.

Снова, как однажды в лихорадке, после прогулки на лодке с Офелией, услышал я ночью, как открываются двери в доме, и когда я прислушался, я узнал шаги моего отца, поднимающегося снизу в свою комнату.

Запах горящей восковой свечи и тлеющего ладана донесся до меня. Прошло около часа, и я услышал, что он тихо позвал меня.

Я поспешил к нему в кабинет, охваченный странным беспо- койством, и по резким глубоким линиям на его щеках и бледнос- ти лица понял, что наступает его смертный час.

Он стоял прямо во весь рост, облокотившись спиной о сте- ну, чтобы не упасть.

Он выглядел настолько чужим, что я на секунду подумал, что передо мной незнакомый человек.

Он был облачен в длинную, до самого пола, мантию; с бедер на золотой цепи свисал обнаженный меч.

Я догадался: и то и другое он принес с нижних этажей до- ма. Поверхность стола была покрыта белоснежной скатертью. На ней стоял только серебрянный подсвечник с зажженными свечами и сосуд с курящимися благовониями.

Я заметил, что отец покачнулся, борясь с хриплым дыхани- ем, и хотел броситься к нему, чтобы поддержать, но он оста- новил меня протянутыми руками:

- Ты слышишь, они идут, Христофор?

Я прислушался, но кругом была мертвая тишина.

- Видишь, как открываются двери, Христофор? Я взглянул на двери, но мои глаза увидели, что они закрыты. Мне снова показалось, что он упадет, но он еще раз выпрямился, и в его глазах показался особый блеск, какого я прежде в них не видел.

- Христофор! - вскричал он вдруг гулким голосом, который потряс меня с головы до пят. - Христофор! Моя миссия подошла к концу. Я тебя воспитывал и оберегал, как мне было предписа- но. Подойди ко мне! Я хочу дать тебе знак!

Он схватил меня за руку и соединил свои пальцы с моими особенным образом.

- Вот так, - начал он тихо, и я услышал, что его дыхание вновь становится прерывистым, - связаны звенья большой неви- димой цепи. Без нее ты немногое сможешь. Но если ты будешь ее звеном, ничто перед тобой не устоит, потому что вплоть до са- мой отдаленной точки Вселенной тебе помогут силы нашего Орде- на. Слушай меня: не доверяй всем формам, которые противостоят тебе в царстве магии! Власть тьмы может принять любую форму, даже форму наших учителей. Даже это рукопожание, которому я сейчас тебя обучил, они внешне могут воспроизводить, чтобы ввести тебя в заблуждение. Но они не могут другого - не могут оставаться невидимыми. Если бы силы Тьмы попытались в невиди- мом мире присоединиться к нашей цепи, в тот же самый момент они бы рассыпались на атомы!

Он повторил тайный знак: Запомни хорошо это рукопожатие! Если из другого мира тебе явится призрак, и даже если ты по- думаешь, что он - это я, потребуй от него этого знака! Мир магии полон опасностей!

Последние слова перешли в хрип, взгляд моего отца подер- нулся пеленой, а подбородок опустился на грудь.

Затем внезапно его дыхание остановилось; я подхватил его на руки, осторожно уложил на постель и стоял у его тела до тех пор, пока не взошло солнце. Его правая рука лежала в моей - пальцы были сплетены в тайном рукопожатии, которому он меня научил.

На столе я нашел записку. В ней было сказано:

"Похорони мой труп в мантии и с мечом рядом с моей люби- мой женой. Пусть капеллан отслужит мессу. Не ради меня, потому что я жив, а ради его собственного успокоения: он был мне преданным, заботливым другом. "

Я взял меч и долго рассматривал его. Он был сделан из красной железной руды, называемой "кровавым камнем", какую используют чаще всего при изготовлении перстней с печатью. Это была, по-видимому, древнейшая азиатская работа.

Рукоять, красноватая и тусклая, напоминала верхнюю часть туловища человека и была выполнена с большим искусством. Опу- щенная вниз полусогнутая рука образовывала эфес, голова слу- жила набалдашником. Лицо было явно монгольского типа: лицо очень старого человека с длинной жидкой бородой, которое мож- но увидеть на картинах, изображающих китайских святых. На го- лове у него был странной формы колпак. Туловище, обозначенное только гравировкой, переходило в блестящий отшлифованный кли- нок. Все было отлито или выковано из цельного куска.

Неописуемо странное чувство охватило меня, когда я взял его в руки ощущение, как будто из него заструился поток жизни.

Полный робости и благоговения, я снова положил его рядом с умершим.