Жизнью смерть поправ (сборник)

Она посмотрела на Хохлачева пристально, словно пытаясь разобрать, кто и зачем спрашивает ее.

– С людьми, Мария Петровна, быть нужно. Перед боем особенно. Пойдем-ка…

Но к ним подошли Барканов и еще несколько бойцов.

– Долгонько что-то, товарищ капитан, не начинают, – сказал один из бойцов. – Ночь-то, что штанишки у подростка. Вот-вот солнце покажется. Что, тогда еще день здесь от снарядов, как зайчики, бегать будем?

– Сейчас должны начать, – ответил за Хохлачева Барканов. – Полк ведь, не застава. Подольше ему готовиться.

– Верно. Полк есть полк, – согласился комендант, а сам подумал: «Чего тянут? Пора уже».

– Коль так, обождать придется, – примирительно проговорил боец. – Только, как я прикидываю, начинать бы следовало.

– Тебя бы, Жилябин, туда начальником штаба определить, ты бы развернулся, – пошутил стоявший рядом пограничник.

– Я дело, а вы… – обиделся Жилябин, низкорослый парень, но крепкий, как бычок. – Чего сам-то мыслишь? Небось рад, что под сосенками упрятались?

– Что же вы, друзья, ссоритесь? Сейчас начнут, – сказал Хохлачев, посмотрев на часы. – Через одну-две минуты.

Все замолчали. Стали вслушиваться в ночную тишину. Ждали. Но все же многие вздрогнули от неожиданности, когда дружным залпом громыхнула опушка. Наугад сказал Хохлачев, а оказалось, будто знал точно.

Стремительно, как штормовая волна, покатилось за лесом дружное «Ура-а-а!», перекрывая грохот стрельбы, все удаляясь и удаляясь.

– Вот и наш черед подходит… Ты, Андрей, с жены глаз не спускай. В темноте она не слишком привычная воевать. Так, Мария Петровна? – Дожидаться ответа Хохлачев не стал, посоветовал: – Вы уж не храбритесь. – И снова обратился к Барканову: – Выводи заставу. Я у тебя буду.

Пограничники бесшумно, но быстро двинулись к опушке, а когда почти подошли к ней, поняли, что прорвать оборону противника полку не удалось, и теперь он, отстреливаясь, возвращается к лесу. Заставы тоже вернулись на свои места. Они готовы были сейчас идти на прорыв, чтобы помочь полку, но из штаба полка вновь поступило подтверждение: «Ждать. После прорыва прикрыть отход полка».

Вскоре полк опять пошел в наступление, но вновь вернулся. Третья попытка тоже оказалась неудачной. Хохлачев нервничал:

– Фронт стоит расширить. В двух-трех местах прорываться. Скоро светать начнет.

Командование полка тоже поняло свою ошибку, и через несколько минут Хохлачев получил приказ: прорываться мелкими группами. Не более роты. Направление прорыва комендатуры – северо-восток.

«Там, где утром не удалось пройти. Жарковато придется», – вздохнул Хохлачев, выслушав приказ, и послал связного за начальниками застав. Сам же припоминал местность, где наступала утром комендатура, намечал пути каждой заставе. Давно уже не было у него ни начальника штаба, ни его помощника; на второй день войны погибли замполит и секретарь комсомольской организации; под Лиепаей, прикрывая отход, подорвал себя связкой гранат парторг, когда кончились патроны и к нему, раненому, подбежали фашисты. Давно уже на заставах было по одному командиру, некого было взять себе в помощники, и Хохлачеву приходилось все решать самому. За начальника штаба, за замполита, за парторга. А сейчас людям нужен был не только приказ, нужны были и доброе слово, и дельный совет.

Молча подходили начальники застав и ждали нового распоряжения. Когда собрались все, комендант заговорил:

– Предстоит прорыв. На широком фронте. Я думаю так: ударим веером от леса, но как только преодолеем первую линию обороны, резко повернем вправо. В сторону шоссе. За ним – наше спасение. Там – глухие леса. Через них пойдем на Псков. Вопросы? – Подождав немного, проговорил сердечно: – Встретимся в лесу. Подчиненных берегите. Нам еще предстоит фашистов с нашей земли выкуривать. Вот и все. Давайте ваши руки.

В единый кулак сжались руки боевых друзей. Клялись они молча, что сохранят до конца верность своему долгу, не забудут друг друга.

– Вперед, товарищи, – приказал после минутного молчания Хохлачев. – Выступаем сейчас же. Я – с заставой Барканова.

Бесшумно пограничники миновали лес и приостановились на опушке, ожидая наступления условного времени, и так же бесшумно, как призраки, заскользили через пшеничное поле.

Мария оказалась в центре клина. Впереди Андрей и Хохлачев, справа и слева стенка пограничников. Мария не сразу заметила это; она, когда слушала в лесу Хохлачева, мысленно уже стреляла длинными очередями в немцев, даже видела, как они падали, и злобно радовалась: «Так вам! Так!» Это ощущение мести владело ею все время, пока шла через лес, пока ждала начала атаки – Мария хотела первой ворваться в окопы, но вдруг поняла, что бойцы оберегают ее.

«Нет! Не выйдет!» – возмутилась она и прибавила шагу. Догнав Хохлачева и мужа, вклинилась между ними. Андрей жестом приказал ей отстать, но Мария словно не увидела жеста. Тогда Андрей задержал ее за руку, и они пошли рядом.

Справа, где все попытки полка пробиться через оборону врага окончились неудачно, начался бой. Застрочили пулеметы и совсем рядом. В небо, по-змеиному шипя, взвились ракеты, освещая лес, поле перед ним, журавлиный клин пограничников, немецкие окопы перед этим клином.

– Вперед! – крикнул Хохлачев.

Андрей тоже рванулся, но и Барканова и Хохлачева уже обгоняли бойцы, охватывая их плотным полукругом. Мария бежала в этом стреляющем, бросающем гранаты полукруге и даже забыла, что нужно стрелять ей самой, она боялась оступиться и упасть, боялась отстать от своих, потеряться в этой грохочущей, ослепительно вспыхивающей тьме. Она даже не видела, как падали бежавшие рядом парни, она прыгала через окопы, бежала по полю, крепко прижимая к груди автомат. И только через несколько минут, когда полукруг, теперь уже не такой большой и плотный, сбавил скорость и начал перестраиваться в клин острым углом назад, она поняла, что застава прорвалась через оборону фашистов, и теперь те стреляют вдогонку. Сразу же сильная усталость налила свинцом ее ноги и руки, сдавила дыхание, и Мария с большим трудом заставляла себя бежать. Ей казалось, что следующий шаг будет последним, но свинцовые ноги как будто сами топали и топали по густой высокой траве, даже не цепляясь за нее.

– Берись за ремень, – приказал Андрей. – Крепко хватайся!

Бежать стало легче. Но через сотню метров дыхание снова перехватило.

«Скорей бы конец! Какой угодно! Упаду сейчас, и пусть что будет», – в отчаянии думала Мария, но все же продолжала бежать.

Впереди все отчетливей и отчетливей слышался гул машин. Вскоре клин пограничников ткнулся в чащу и растекся между кустами и деревьями.

– Оставить заслон? – спросил Барканов у Хохлачева, но тот возразил:

– Нет. Задерживаться здесь нельзя.

Шоссе, а оно было всего метрах в двадцати, гудело и лязгало, за деревьями мелькали притушенные пучки света – машины шли вплотную друг к другу без перерыва.

– Ждать будем, пока пройдет колонна? Как, Андрей Герасимович?

– Придется… Не полезешь же на рожон.

Они лежали в кустарнике в нескольких метрах от дороги и ждали, когда появится хотя бы маленький разрыв между машинами и танками, но время шло, а движение вовсе не прекращалось. Начало светать. Дальше оставаться в этой придорожной лесной полосе было безрассудно: днем их перестреляют здесь, как куропаток.

– Вперед! – негромко скомандовал Хохлачев. – Приготовить гранаты.

Подождал немного, пока передадут команду и бойцы приготовятся к броску, и тогда уже скомандовал:

– Давай!

Метнул гранату в ползущий по шоссе грузовик с солдатами и, вскочив, побежал, стреляя на ходу и все же успевал поглядывать на Марию и Андрея, бегущих рядом.

Горели машины, соскакивали с кузовов фашисты и встречали пограничников автоматными очередями, но остановить их не смогли – пограничники, стреляя в упор, пробивали себе путь между машинами. Мария тоже стреляла. Она даже видела, как падали немцы после ее очереди. На этот раз она делала все осознанно, все замечала, видела Андрея, Хохлачева, пограничников, бегущих рядом с нею и стрелявших почти без остановок. Потом, когда она станет вспоминать тот прорыв через шоссе, ее память будет воспроизводить все детали короткого броска сквозь плотную вражескую стену. Через многие годы она пронесет в памяти озлобленные лица дорогих ее сердцу парней, по ночам будет слышать их тяжелое дыхание, видеть, словно наяву, хлесткие удары прикладов о вражеские каски – она никогда не сможет забыть того, что пережила в короткое время броска через шоссе.

Вслед за Хохлачевым она перепрыгнула через кювет, пробежала несколько метров и вдруг почувствовала, что Андрей, который все время бежал сбоку, остановился. Она тоже резко остановилась, повернулась к Андрею и сразу даже удивилась, отчего он стоит неподвижно и смотрит на лес, до которого осталось всего пяток метров, а не бежит в этот лес, где спасение, где жизнь.

– Андрюша!

Андрей покачнулся, словно дрогнула под ним земля, и медленно осел в густую траву.

Мария, забыв обо всем на свете, встала перед ним на колени и начала поднимать его голову, лепеча сквозь слезы:

– Андрюша, родной, встань, встань…

Ее подхватил Хохлачев, она стала было вырываться, но тот прижал ее к себе так, что она не могла вздохнуть, и побежал. Несколько пограничников подхватили Барканова и понесли его в лес. На опушке осталось четверо бойцов с ручными пулеметами и автоматами. Без приказа. Чтобы задержать фашистов и дать возможность унести как можно дальше в лес раненого командира.

Долго бежали по лесу пограничники. Хохлачев нес Марию, бойцы, сменяя друг друга, – старшего лейтенанта. Бой на опушке постепенно стихал, и вскоре выстрелы смолкли. Значит, погибли боевые товарищи… Нет в живых еще четверых героев. А, может, кто-то из них догонит?

Впереди – овраг. Заросший, глухой. На дне – хрустальная змейка студеной воды.

– Подождем здесь остальных, – сказал Хохлачев, выбирая взглядом удобное для спуска место.

– Пустите меня, Денис Тимофеевич, – звенящим голосом попросила Мария. – Я Андрюше помогу.

Хохлачев поставил ее, она подошла к Андрею и, ойкнув по-бабьи, упала. Хохлачев вновь поднял ее и вместе с ней начал спускаться в овраг. В нем – безопасней. В густом кустарнике можно укрыть не только остатки всех застав, а целый отряд. В нем же можно похоронить и старшего лейтенанта пограничных войск Андрея Барканова…

Красноармейцы уже давно поняли, что их любимый начальник мертв, но продолжали нести его осторожно, словно боялись причинит ему боль. А Хохлачев, выбрав ровную сухую площадку, посадил возле молоденькой сосенки Марию и жестом показал бойцам место возле ее ног – они бережно опустили на землю своего командира и, сняв фуражки, постояли в молчании несколько минут, потом, так же молча, кто, достав из ножен финку, кто, отомкнув штык от винтовки, начали копать могилу.

– Жилягин, давай наверх. Пост наблюдения, – приказал Хохлачев.

Жилягин молча кивнул, отер о гимнастерку финку, вставил ее в ножны, взял автомат, подошел к Барканову и, опустившись на колени, поцеловал его в лоб. Вздохнув глубоко, сказал, словно обращаясь к живому:

– Земля вам, товарищ старший лейтенант, пусть будет пухом.

Мария слышала эти слова и с недоумением думала: «Какой пух? Какой?» Она сквозь пелену слез смотрела, не отрываясь, на обветренное, загоревшее, в черных ссадинах лицо Андрея, на его густые брови, загнутые вверх, как карнизы буддийских храмов, на непривычную щетину на щеках, словно все это видела впервые и хотела запомнить навсегда. А в голове метрономом билась страшная мысль: «Нет детей, нет мужа! Одна! Совсем одна!..»

Глава восьмая

Марута Озолис вбежала во двор Залгалисов и остановилась, удивленная: ставни закрыты, не дверях кладовых – замки.

«Уехали? Что тогда сени не закрыты? Да и отец говорит, что дома они».

Марута поднялась на крыльцо, решительно переступила порог и, немного привыкнув к полумраку узких длинных сеней, постучала пухлым кулачком в дверь.

– Тетя Паула, дядя Гунар, вы дома? Откройте.

Услышав приглушенный говор в комнате, еще больше удивилась: «Дома, а замкнулись», – постучала более настойчиво.

– Скорей, дядя Гунар. Откройте!

– Ты одна?

– Вилнис идет сюда. Вилнис и его дружки!

Щелкнула задвижка, дверь отворилась, и Марута оказалась в темной комнате, в которую пробивалась, как лезвие ножа, полоска света. Марута стояла у порога, не решаясь сделать шага вперед.

– Засвети лампу, Паула, – попросил жену Гунар, потом спросил: – Что заставило, соседка, тебя так спешить? Ты бежала?

– Да-да! От самого магазина! Вилнис там разоряется: это, мол, мой дом. Кричит: пришло мое время, теперь я рассчитаюсь кое с кем. Все, кричит, в ногах у меня ползать будете. А Залгалисы в первую очередь поплатятся. Сегодня же изведем детей начальника заставы. Это он, дескать, ограждал штыком власть голодранцев. Так и сказал. – Марута залилась горьким слезами и сквозь слезы причитала: – А когда-то меня сдобной булочкой называл. Говорил, никогда не насытится. Как он смел?! Он – Раагу, а не Курземниек! Пусть только тронет меня – по щекам отстегаю!

– Успокойся, доченька. Все идет, как должно идти. Я уже не один раз видел, когда люди становятся самими собой. Честный – честным, подлец – подлецом. Так всегда, когда Родине тяжело. В такое время трудно верить даже тому, с кем делил корку хлеба и последний кусок рыбы.

– Какой уж была Мария, – в тон ему заговорила Паула, – а трудно пришлось – и детей бросила. Легковую, видишь ли, машину ей подавай, да и только.

– Не будь легковерной, Паула, – прервал ее Гунар. – Я же тебе говорил: нет в нашем поселке ничего, кроме грузовиков. И она знала об этом. Да ты, что ли, забыла, какие слова говорил Эрземберг? Не ты ли чуть с перепугу не обделалась? Не ты ли над простреленным буфетом причитала? Вместе дырки конопатили. Ясно, Эрземберг приходил, чтобы детей выманить и убить их.

– А председатель правления тоже выманивать приезжал? Почему ты их ему не отдал? Он же хотел их увезти в Ригу.

– Может быть, Паула. Я не могу его ни в чем подозревать, но мы детей взяли у Марии с Андреем, им мы и должны их вернуть. Ты хочешь, чтобы в нас плевали честные рубаки? Залгалисы никогда не были подлецами.

– Я же не спорю. Мы ни за что детей не выгоним. Но почему Мария все же не приехала? За ней же машину послали.

– Эрземберга! Эрземберга послали! Как твоя голова это в толк не возьмет?

Витя и Женя слушали возбужденную перепалку Залгалисов, пытаясь понять, о чем они спорят, но Женя, совсем не знавший латышский, только видел, что тетя Паула чем-то очень недовольна. Витя же, который уже знал несколько латышских слов, улавливал смысл разговора и понимал, что тревога из-за них. Он даже с испугом думал, вдруг сейчас им скажут, чтобы они уходили искать отца и мать? Но где их искать? Где они сейчас? Как их можно найти? Тоскливо сжималось сердце мальчика. Несмело подошел он к Пауле, прижался к ней и, удерживая слезы, попросил умоляюще:

– Не прогоняйте нас, тетя Паула… Я буду пол подметать, печку топить, дрова рубить.

– Глупый ты! – растроганно ответила Паула уже по-русски и погладила его по головке. – Кто ж вас выгонит?

– Вот что, Виктор! Ты уже не такой маленький. Я в твои годы один выходил в море за рыбой. Ты тоже многое можешь понять. Нам будет трудно. Очень трудно. Может случиться и самое худое. Только запомни одно: если погибать придется, погибнем вместе. Залгалисы никогда не были подлецами. Запомни это. Твердо запомни это, мальчик!

Женя, слушая Гунара, захныкал испуганно, прижался к нему и спросил тревожно:

– Мы не будем больше кататься на лодке? Да, дядя Гунар? Не будем?

– Подрастешь, поедем ловить рыбу, – ответил с улыбкой Гунар и взял Женика на руки. – А пока научу тебя, как вязать сети. Чинить их научу. – И не отпуская ребенка с рук, заговорил с Марутой: – Вот что, соседка, давай-ка побыстрей к Юлию Курземниеку. Расскажи ему все. Только задами иди. Не стоит тебе с Вильнисом встречаться. Беги, дочка, беги!

Закрыв за Марутой двери на защелку в сенцах и в комнате, присел на стул. Но не очень долго молчал.

– Сегодня, Паула, станет ясно, кто враг, кто в раковину влез, как рак-отшельник, а кто остался бойцом. Будет видно, кому открывать дверь. А пока молодчики не пожаловали, давайте пить чай. Только я в сенях плотней дверь укреплю.

Гунар прошел в сени и, взяв стоявший в темном углу толстый деревянный засов, просунул его через железные скобы. Потолкал дверь, проверяя, надежно ли закрыта, и, пробормотав одобрительно: «Вот так-то будет лучше», – вернулся в комнату, где Паула уже накрывала на стол. Она старалась казаться спокойной, но движения ее были необычно скованы, посуду ставила осторожно, чтобы не греметь.

– Ты что? Или струсила? Никогда такой не была. Не забывай, Паула, – ты жена красного латышского стрелка! Плюгавым ли щенкам запугать нас?

– Они фашистам донесут.

– Зачем раньше времени бросать весла? Будем грести до конца. Я не верю, что в поселке не осталось честных рыбаков. Не думаю, что перевелись мужчины. Сегодня мы увидим их на нашем дворе.

Гунар взял из рук жены свою большую кружку, наполненную, как обычно, до самых краев, положил в рот большой кусок сахару и стал отхлебывать чай, сладко причмокивая.

В дверь в сенцах громко постучали. Паула вздрогнула, дети съежились, а Гунар продолжал отхлебывать чай глоток за глотком, словно ничего не происходило. Только когда увесистым камнем ударили по ставне, и стекло со звоном посыпалось на пол, Гунар поставил кружку и сказал:

– Давайте перенесем стол вон туда, к глухой стенке.

Стол переставили, и Гунар снова взял свою кружку. Он вроде бы не обращал внимания на жалобный звон лопающихся стекол и на злобные крики со двора:

– Если хочешь жить, выбрось нам большевистских щенят!

Паула причитала:

– О, господи! Изверги! Как их земля носит?

Дети жались друг к другу, а Гунар спокойно говорил:

– Кладовые сейчас начнут ломать. Трубу заткнут. Давай-ка, Паула, зальем огонь в плите.