Жизнью смерть поправ (сборник)

Встал, неспешно прошагал на кухню, зачерпнул ковш воды и, сдвинув конфорки, тщательно залил уже почти догоревшие дрова. В кухне запахло сырыми углями. Гунар поставил конфорки на место, проверил, плотно ли прикрыта дверца и, подождав немного, пока пар вытянуло в трубу, задвинул заслонку и вернулся к столу. Сказал, будто сам себе:

– Пусть теперь бросают в трубу что хотят. Вынем над заслонкой кирпич-другой и вычистим. Не как в тот раз…

И – осекся. Посмотрел на Паулу, совсем притихшую, ругнул себя: «Дернул черт за язык!» – и почесал затылок. Они старались не вспоминать первую их брачную ночь. Гостей на свадьбе не было. Родные Паулы отказались преступать порог «красного безбожника», подруги побоялись, рыбакам вдруг приспичило обязательно идти в море, только Юлий Курземниек, боевой товарищ Гунара, оказался свободным и пришел на свадебный ужин.

Весь вечер мужчины вспоминали о боях за Ригу в Первую мировую, об обороне предмостных укреплений у Икшкиле, которые латышские стрелки окрестили Островом Смерти, где от осколков снаряда погиб брат Юлия. Они вспоминали по памяти слова из листовок, ходивших тогда по рукам: «Только рабочие и крестьяне – братья друг другу», – вспоминали о первых братаниях с немецкими солдатами и первых расстрелах революционеров, о митингах и демонстрациях; но больше всего говорили о бое у Спендияровки, где окруженные Красные латышские стрелки, сомкнув ряды, отбивали атаки белогвардейских кавалерийских сотен и броневиков. Тот бой еще крепче сроднил Гунара и Юлия. Увлеченные воспоминаниями, они не слышали, как кто-то забрался на крышу, и только когда в трубу полетели один за другим кирпичи, а из кухни пополз по комнатам едкий дым, а вслед за этим булыжник разворотил оконную раму, поняли, что кто-то мстит за Паулу, кому-то не хочется, чтобы красный латышский стрелок жил так, как живут все люди. Да, первая брачная ночь была испорчена. И только ли одна?

Хоть и не опустил голову Гунар Залгалис, а Паула на насмешки бывших подруг отвечала презрением, они жили в постоянном напряжении: то вдруг обнаружат порезанные сети, то увидят пробоину в лодке, то камень влетит через окно в комнату. Знали они, что все это дело рук Раагу. Кому, однако, пойдешь жаловаться на владельца магазина и гостиницы?

Многие рыбаки за стаканом вина кричали недовольно, отчего, мол, честной семье жить не дают, но никто за Гунара с Паулой не заступился.

А как будет теперь? Останутся ли они в одиночестве? Гунар ждал, что Юлий Курземниек, если Марута оповестила его, придет обязательно; надеялся он и на то, что поспешат на помощь и другие рыбаки, которые не могли растратить так быстро то, что приобрели за время советской власти: уважение к себе, гордость за принадлежность к трудовому народу. Гунар верил, что не останутся они, Залгалисы, одни, и все время прислушивался, не зазвучит ли во дворе зычный голос старого друга Юлия? Увы, со двора пока что доносились лишь треск ломаемых досок и злобные выкрики:

– В русские холуи записался? Вот тебе за это! Вот! Вот!

Потом через щели в ставнях в дом начал пробиваться едкий дым.

– Сети жгут, Гунар! Сети! Как мы без них теперь? – запричитала, всхлипывая, Паула.

– Если рыбаки не поспешат, нам сети вряд ли будут нужны, – грустно ответил Гунар и вздохнул. Он уже начал терять надежду.

«Спасать сети нужно! Спасать!» – думал Гунар, но из-за стола не поднимался. Если бы не было здесь детей начальника заставы, он не усидел бы в доме и как тогда, в тот свадебный вечер, выскочил бы во двор. Тогда обидчики убежали в ночной лес, теперь же разбушевавшиеся молодчики не побегут, кинутся на него, и вряд ли он одолеет их. Гунар даже представил себе, как ворвутся они в дом, оттолкнув Паулу, схватят Виктора и Женика, поволокут их в лес. Этого допустить он не мог, не имел права рисковать, поэтому сидел и продолжал пить чай, хотя его гордая натура кипела и противилась бездействию.

– А ну, подсади! – донесся со двора повелительный голос Вилниса, и вскоре стало слышно, как он, ломая черепицу, двинулся по крыше к трубе.

– Ну, вот, теперь все! – отрешенно простонала Паула.

В доме стало особенно тихо. Никто не шевелился. Все затаили дыхание. И тут, словно разрывая эту оцепенелую тишину, рявкнул во дворе голос Курземниека:

– А ну слазь, сатанинский выкормыш!

Гунар вскочил, опрокинув стул, кинулся к двери, откинул торопливо крючок и задвижку, выскочил в сени и начал так же торопливо вытаскивать засов. Предполагая, что Юлий пришел, возможно, один и теперь вступил в драку с парнями, Гунар торопился ему на помощь. Когда, однако, он вытащил засов и, не выпуская его из рук, шагнул на крыльцо, то остановился изумленный и обрадованный: дюжина рыбаков с кусками якорных цепей и веслами в руках сжимали кольцо вокруг пятерых парней, сбившихся возле дымившего костра. Сила и уверенность чувствовалась в медленном движении молчаливых рыбаков, а на парней в перепачканных белых шерстяных чулках и черных рубахах, с засученными по локоть рукавами было жалко глядеть: ссутулившиеся, испуганно и злобно смотрели они слезливыми от дыма глазами на сжимавшийся обруч.

«Пакостники трусливые», – с презрением подумал о них Гунар и, повернув голову к стоявшему рядом с крыльцом Юлию Курзениеку, сказал негромко:

– Ты всегда вовремя приходишь ко мне на помощь.

Юлий Курземниек будто не услышал слов своего друга, он, похоже, даже не видел Гунара, стоял и зло смотрел на племянника, который нехотя спускался с крыши дома.

– Живей слазь, кому говорю! – рявкнул Курземниек. – Быстрей!

Вилнис спрыгнул на землю, и Юлий Курземниек тяжело двинулся на него. Сжатые кулаки рыбака, казалось, оттягивали руки, словно пудовые гири. Вилнис начал робко пятиться, остановившись лишь уперевшись в стену – дядя его подошел к нему вплотную, и стоило ему взмахнуть кулаком-гирею, племянник его влип бы в стенку. Но Курземниек не поднял кулак. Он лишь спросил сурово:

– Ты знаешь, кто убил твоего отца?

– Вы убили его! От вас он бежал в море, когда хороший хозяин даже собаку из дому не выпустит! – надрывно крикнул Вилнис. – Вы убили его и сделали меня нищим! Теперь я верну свое! Возьму! Я не Курземниек! Не тот родитель, кто родил, а тот, кто вырастил и воспитал! Вы убили моего отца! Вы! Вы!

– Замолчи, выкормыш сатаны! – вновь рявкнул Юлий и, схватив племянника за грудь, приподнял и придавил его к стене. – Замолчи! Пусть ты отрекся от своего родного отца, защищавшего свою родину от поработителей, пусть будет так. Пусть ты – немецкий лизоблюд. Что ты хочешь? Чтобы немцы, рабами которых латыши были многие века и все время лили кровь за свободу своей страны, – ты хочешь, чтобы теперь немцы фашистской Германии сделали из нас своих послушных слуг? Ты этого хочешь?! Не будет такого. Запомни: не будет! Забирай своих дружков и беги отсюда. Только заруби себе на носу, крепко заруби: если с Гунаром и Паулой Залгалисами и с ихними детьми, да-да, теперь русские мальчики – их дети, что-либо случится, ты и твои дружки будете иметь дело с нами, – Юлий кивнул в сторону рыбаков, плотно стоявших вокруг перепуганных парней. – А ты еще и со мной будешь иметь дело! С братом твоего отца, убитого немцами на Острове Смерти! Иди! – И отшвырнув Вилниса, как кутенка, вытер руки о штаны, облепленные рыбьей чешуей.

Рыбаки у костра расступились, кто-то бросил зло: «Вон отсюда, пока живы!» – И парни затрусили к калитке. Рыбаки, кто достал трубки, кто скрутил «козью ножку», закурили. От костра, в котором догорали сети, не отошли. Арнольд Озолис, такой же невысокий и пухлый, как и его дочь Марута, сказал со вздохом:

– Опоздали. Долго собирались. Рыбак без сетей…

– Вздохами не поможешь, – перебил его подошедший к костру Курземниек. – Если бы не твоя дочь, поклон ей низкий от всех честных рыбаков, сучье отродье могли и дом спалить.

– Так-то оно – так, – подтвердил Арнольд, – только я говорю: как рыбаку без сетей? Кооператива теперь не будет. Всяк по себе теперь нужду мыкать станет.

– Не те слова говоришь, не те, Арнольд Озолис, – вновь прервал его Курземниек. – Раньше мы с Гунаром все больше одни с Раагу и его холуями бились, а теперь – вон какая сила собралась. А кооператив? Отчего ж ему не быть? Все, кто пожелает, останутся членами кооператива. Изберем новое правление.

– А фашисты что скажут? – с усмешкой спросил Янис Портниек, плечистый молодой рыбак, тоже сосед Гунара. Оглядел всех, словно изучая, какое впечатление произвели его слова, затем сам же ответил: – Уведут в дюны и – пулю в лоб.

– Пуля для тебя и так припасена. Узнают фашисты, что ты детей коммуниста-командира защитил, в ножки тебе, думаешь, кланяться станут?

– Сравнил одно с другим…

– За что бы ни получать пулю, она ведь все равно – пуля.

Гунар слушал перебранку рыбаков, но не вдумывался в смысл спора; он то смотрел на дотлевающие сети, то переводил взгляд на сорванные с петель и разбитые двери, на пробитые стены кладовок, на мелкие щепки, оставшиеся от досок, которые он долго и тщательно (чтобы не осталось ни одного сучка) собирал для своей новой лодки – Гунар смотрел на разрушенное хозяйство и думал: «Как жить теперь? Детей же кормить нужно».

А у костра словно подслушали его мысли. Арнольд Озолис остановил спорщиков:

– Довольно вам в пустой воде невод таскать. Кому что суждено, тот свое и получит. А вот как теперь человеку жить? Гунару, как теперь с детьми? Вот об этом давайте подумаем.

– Я смотрю, сосед, – усмехнулся Янис Портниек, – голова твоя, как пустая мотня. О чем же мы разговоры ведем? О жизни. Как теперь жить размышляем.

– Верно, – поддержал Яниса Юлий Курземниек, – о жизни нашей спор. Так я предлагаю: сейчас, прямо здесь, выберем правление. Оно раздаст все имущество кооператива на сохранение рыбакам. Чтобы всем по закону. Возьмет под опеку стариков, чьи дети ушли на войну. Гунару предлагаю выделить безвозмездно сети и новую лодку. Ту, что недавно кооператив купил. Еще предлагаю: детей начальника заставы взять под свою защиту. Всем нам. Мы обязаны спасти их. Иначе как мы станем смотреть в глаза Марии Петровне и Андрею Герасимовичу, когда они вернутся? И потом, мы же – люди. Долг чести мужчины…

– Верно, Юлий. Верно, – подхватили все рыбаки. – Не смыть нам позора, если не убережем мальчиков.

– Ну, вот и хорошо, – удовлетворенно проговорил Курземниек. – Разрешите тогда собрание кооператива считать открытым. Если согласны, поднимите руки.

Паула, которая вышла на крыльцо и слышала конец разговора рыбаков, тоже подняла руку. Слезы, катившиеся по щекам, не вытирала.

Глава девятая

Сумерки медленно перемешивались с редкими полосками тумана, поднимавшегося со дна оврага. Кусты и сосенки вроде бы старались укутаться в серой мутной пелене от зябкой сырости, которая становилась все ощутимей в наступающих сумерках. Глубокий сырой овраг будто дышал промозглой сыростью. Мария, уже давно сидевшая на сваленном дереве у края оврага, молча следила за белыми полосами, выползавшими сквозь кусты. Они медленно, цеплялись за кору стволов, поднимались к зеленым вершинам, чтобы укрыть их от холода. Все было сегодня так же, как всегда, когда Мария приходила к оврагу, чтобы побыть наедине со своими мыслями о муже, о детях. Обычно она садилась на этот старый трухлявый ствол, невесть когда свалившийся либо от старости, либо от порыва ветра и, кутаясь в пуховую шаль, подарок Хохлачева, сидела до тех пор, пока туман и темнота полностью укрывали вершины деревьев. Шаль мягко облегала плечи и грудь, оберегала Марию от сырости и холода, и ей иногда начинало казаться, что тепло идет и от того, кто принес ей эту шаль, от Дениса Хохлачева. Мария ругала себя, заставляла думать только о сыновьях и об Андрее, но картины прошлого семейного счастья, вызываемые ею самою, постепенно отступали, и мысли вновь переключались на Хохлачева. Вспоминалась первая встреча на заставе – так ясно, словно произошла она день или два назад. Он взглянул на нее, и в глазах появился испуг. Да, теперь она точно помнила, что лишь мгновение, но испуг был, и только потом взгляд потеплел, глаза лучисто заулыбались. Ей всегда казалось, что Хохлачев приезжал так часто на заставу не только потому, что так требовала служба, это льстило ей, и она даже ждала его приезда, мысленно подшучивая над собой: «Роман в мещанском духе», – и никогда не думала, что вот так настойчиво, вопреки желанию, заставит он думать о себе…

Когда опускали Андрея в неглубокую могилу, Хохлачев стоял рядом с ней. Не утешал. Только крепко, до боли, сдавил ей руку, сказав:

– Здесь, в лесах, останемся. Много вражеской крови прольется на этом шоссе!

Несколько дней после похорон Андрея Хохлачев не отходил от нее. Когда бродили по лесу в поисках хорошего места для отряда, шагал всегда рядом и, если попадали в густые заросли ельника, пробивал для нее дорогу, ломая колючие деревца. На привалах и ночевках тоже оказывался возле нее. Сооружал ей шалаш, отбирал мягкие ветки и устилал ими пол. Ей приятна была такая забота, но иногда хотелось побыть одной, и как-то на привале она сказала ему:

– Денис Тимофеевич, вы все со мной и со мной. Будто у вас других забот нет.

– Забот – вот так! – Хохлачев рубанул ребром ладони по горлу. – Легко ли партизанский отряд создать? Это – не фунт изюма съесть. Только, Мария, тебе нельзя сейчас оставаться одной. Не в том ты настроении. Все может случиться.

Неприятно стало Марии от этих слов. У нее даже не возникала мысль о самоубийстве, только о мести думала она, хотела как можно скорее пойти на боевое задание, убивать и убивать фашистов, и вдруг – такое о ней мнение.

– Плохо вы обо мне думаете, Денис Тимофеевич, – с грустью в голосе ответила она. – Меня только фашисты могут убить. Только они! Но прежде… – она погладила автомат. – Пусть попробуют… Давайте так, Денис Тимофеевич, договоримся: я, как и все члены отряда, как боец, готовый выполнять любое задание. Любой приказ. Хорошо?

– Хорошо. Так и стану считать.

Опекать он, однако, Марию не перестал. После того как отыскали они удобное для обороны и наблюдения место, указав на край небольшой полянки, укрытой старым сосновым лесом, распорядился:

– Здесь будет штабная землянка, а рядом с ней – для женщин. Ну а пока у нас нет лопат и топоров, соорудим шалаши.

Сам, как обычно, принялся вязать шалаш для Марии.

На следующий день капитан Хохлачев собрался вместе с двумя бойцами на разведку. Перед уходом заглянул в шалаш к Марии.

– Спите, Мария Петровна?

– Залазьте, – пригласила она и отодвинулась вглубь, освобождая ему место, но он остался у входа.

– Уходим. С местным населением нужно связь налаживать. Засаду сделаем. Имуществом, оружием и боеприпасами подзапасемся. Может, и рацию раздобудем. Так что, прощаемся. Ненадолго.

Она вылезла из шалаша и пошла проводить Хохлачева с бойцами до болотистого перешейка, который отделял этот охваченный глубоким оврагом глухой уголок от основного лесного массива. Там они пожали друг другу руки, и ей показалось, что он собирался сказать что-то другое, не то, что сказал.

– Если через пять дней не вернемся, пробивайтесь к Пскову. – Хохлачев кивнул на прощание и пошагал размеренно по хлюпающей трясине.

Оставшись без Хохлачева, Мария затосковал еще сильней. Она даже боялась сойти с ума от того, что постоянно ей виделись могилы Андрея и Галинки, а порой слышался то надрывный, но едва слышный плач голодной дочурки, то восторженный голос Женика: «Дядя Гунар, на лодке меня покатаете?», то суровые слова Андрея: «Я буду мстить! За твои слезы! За смерть детей! Жестокая будет месть! Ох, жестокая!» Мария сжимала виски, чувствуя, как упруго пульсирует кровь в сдавленных сосудах, пока тупая боль в голове не затихала. Она заставляла себя заснуть, но только начинала расслабляться, как тут же вскакивала в холодном поту: сны ее были еще страшнее.

Днем, чтобы унять тоску, стирала обмундирование пограничников, обжигая руки студеной ключевой водой, до крови царапая ладони и пальцы песком, который заменял мыло, а потом штопала высохшие гимнастерки и брюки, экономя каждую ниточку. А по вечерам она не выдерживала одиночества, вылезала из своего шалаша и переходила спать к красноармейцам.

Вернулся Хохлачев с бойцами только на шестой день. Наблюдатель увидел их, как только они подошли к болоту. Крикнул радостно:

– Идут! Вещмешки набиты. Лопаты и топоры в руках.

Она поспешила им навстречу. Радость видела Мария в глазах Хохлачева, когда он здоровался с ней и говорил возбужденно:

– Молодцы вы, что не поспешили с уходом! Боялись мы, что не застанем вас.

– А мы и не собирались, – с улыбкой ответила Мария.

– А приказ? Немцы могли нас засветить и пустить собак по обратному следу.

– Автоматы для чего у нас? Патроны пока еще есть. Покосили бы фашистов на болоте. А чем больше мы их уничтожим, тем скорее иссякнет вся их орда. Так что, не было смысла уходить отсюда.

– Ты, Мария, как всегда права, – согласился Хохлачев и рассказал о том, как удачно они сделали несколько засад, а в десяти километрах отсюда, в домике лесника, оборудовали склад с немецкими автоматами, гранатами и минами.

– В ближайшее время часть сюда перенесем, остальное там станем хранить. А лесник еще обещал по усадьбам пройти, договориться о снабжении отряда продуктами.

Пока Хохлачев рассказывал, они пересекли густой ельник, стеной стоявший сразу же за болотом, и вышли к поляне. У шалаша Марии остановились. Он смотрел на нее нежно, и она, встретившись с этим взглядом, почувствовала душевную успокоенность.

– Знаете что, Мария… – начал он взволнованно, но махнув безразлично рукой, сказал совсем не то, что хотел сказать: – Пойду, высплюсь.

Она смотрела, как устало он снимал вещмешок с широких мускулистых плеч, как неторопливо, пригнувшись низко-низко, полез в шалаш, который уже все называли командирским, – Мария смотрела на Хохлачева и думала: «Боже, как он похож на Андрея. В себе только тот ничего не хранил. Все у него было, как на духу».

Сколько раз после того Хохлачев провожал ее на задания, сколько раз встречал, и Марии всегда казалось, что чего-то он не договаривает. Она уже не догадывалась, она твердо знала: Хохлачев любит ее. Но окончательно убедится в этом здесь, на берегу выдыхающего туман оврага. Привыкла она уже приходить «на свое место» в редкие свободные вечера, особенно после возвращения с задания, чтобы забыться в этой туманной зябкой тиши, чтобы отдохнуть от лихорадочной стрельбы в засадах, от взрывов, стонов, уйти в прошлое.

Обычно никто (хотя отряд разросся, в нем появилось несколько женщин) не нарушал ее уединения, но в тот раз подошел Хохлачев и сел рядом. Оторвал веточку, пощипал колючую хвою, потом отбросил и спросил со вздохом:

– Об Андрее думки? О сыновьях? А у меня зарубцевались раны. Поначалу тоже места себе не находил, когда убили ее…

– Кого?

– Жену.

Она удивилась: Хохлачев никогда не говорил, что был женат, что пережил трагедию. И она, да и Андрей, считали его холостяком, иногда даже строили догадки, пытаясь понять, отчего он все неженатый. А причина оказалась вон в чем…

Мария хотела спросить, где и как это произошло, но Хохлачев опередил ее:

– Врачом была. По станицам ездила, а в Даурии сто километров – не расстояние. По нескольку дней не возвращалась. Все больше верхом. Я учебным взводом тогда командовал. Название только – учебный. Все больше в боях учиться приходилось новобранцам. Атаманы-недобитки то из тайги набег сделают, то из-за границы. Не держали пограничники клинки в ножнах. Не приходилось. Однажды за одним атаманом шел со взводом. Налетела банда из тайги, пограбила – и обратно в леса. День мы за ней, второй. Ждем, когда успокоятся и решат, что погони нет. Осторожно мы за бандой шли, хотя она оставляла наблюдателей. Но мы их ловко обходили. Дождались своего. Видим: повернула банда к Аргуни, где станицы и заимки. В одной заимке расседлали коней. Как потом узнали, банда часто останавливалась здесь. Побанились они, грехи, значит, смыли, нахлестались самогонки, часовых даже не выставили… Обратно возвращались мы по людным местам. В избах-читальнях беседы с населением проводили. О текущем, как тогда говорили, моменте. В одной станице, когда выходил из избы-читальни, слышу, кто-то из темноты пригрозил: «Берегись, паря! Отольется кровушка!» Только домой приехал – за женой повозка. К роженице зовут. Собралась она, нужный инструмент, аптечку взяла, попрощалась и поехала. А у меня будто кошки по сердцу скребут. Места себе не нахожу… Не выдержал, пошел на конюшню. Скачем с коноводом по дороге, она гладкая, ровная, как струганая половая доска, а я все вслушиваюсь, не донесется ли шум повозки? И на уши коня поглядываю, не навострит ли? Вот уже километра три проскакали, уж догнать бы пора, если нормально ехала повозка, а ее нет и нет. Пришпорил я коня. Еще с километр проскакали, тут конь мой насторожился. Захрапел даже. Вправо уши и морду поворачивает. Осадил я его, спрыгнул. До сих пор не пойму, отчего спрыгнул, не повернул коня, а побежал в степь от дороги? Лощинка впереди. Я в нее, а там она. Раздетая, истерзанная. Коновод подскакал с конем. Успеем, кричит, нагнать. Велит мне прыгать в седло. Догнали… Три мужика на повозке и женщина, что приезжала за женой. Не слышал даже, что они стреляли в нас. Выхватил клинок и… Трудно вспоминать все это…

Хохлачев замолчал. Сорвал сосновую веточку, не замечая, как колются острые иголки, начал общипывать ее.

– Боже мой, сколько врагов? Почему их так много везде?! – воскликнула Мария. Слезы застилали глаза.

– Нет, Мария Петровна. Видели бы вы, сколько людей хоронить ее собралось. Из дальних станиц приезжали. А вас на Памире кто спас? Здесь, в Латвии, тоже друзей, таких, что жизни за эту дружбу отдать готовы, разве мало? Вот и сейчас, когда фашисты Ленинград обложили, в такую глубь ушли, сколько у нас помощников? Нам, пограничникам, действительно может показаться, что куда ни глянь, – всюду враги. Верно, есть они. И все на одну колодку на Дальнем Востоке, в Даурии, в Средней Азии и в Прибалтике, хотя называют они себя по-разному. Суть-то одна: властвовать, накапливая богатство обездоливанием простого народа. – Хохлачев помолчал немного, затем добавил: – На Кавказ после этого меня перевели. Потом – сюда. Тоска, бывало, так скручивала, хоть волком вой…

– Любили, видать, сильно?

– Любил. Но мудро кто-то сказал: время – хороший лекарь. Хотел даже жениться. Только вот вас встретил…

И замолчал.

У Марии чуть не сорвалось с языка: «А я при чем?» – но сдержалась она и обрадовалась, что не задала нелепый вопрос. Совсем в ином свете представилась теперь ей и первая встреча, и его частые приезды на заставу, и стремление его прикрыть ее от вражеских пуль, и заботливое внимание после гибели Андрея, и все недосказанное – все это обрело для Марии иной, ощутимый умом и сердцем смысл, Хохлачев же стал для нее иным, благородным, умеющим любить бескорыстно, преданно и честно, не нарушая ее покоя и памяти.

– Пойду я, Мария. Прости, не сдержался. Память об Андрее не позволяет нам… Слишком свежи раны… Знаю по себе. Извини, Маня, – назвал так, как обычно называл ее Андрей, не заметив этого. – Пойду я…

Ей жаль стало Хохлачева, она хотела окликнуть его, но не сделала этого, только смотрела на колыхавшуюся разлапистую ветку, которую, уходя, он задел плечом.

Ветка, поколыхавшись, успокоилась, а Мария после этого разговора все больше и больше думала о Денисе и вскоре поняла, что и она любит, хотя всеми силами противилась этому чувству. Она радовалась, когда Хохлачев приходил вслед за ней к оврагу и садился рядом на замшелый ствол. Они обсуждали сводки Совинформбюро, советовались, в какие села и хутора отправиться, где и когда подорвать очередной мост, и ни разу ни он, ни она не возвращались к тому откровенному разговору…

Сегодня она тоже ждала его. Ждала, чтобы принес он успокоение. Она ежилась от сырости, поднимавшейся из оврага, и от тоски, сдавившей сердце. И было от чего. Она собралась было постирать, засучила уже рукава гимнастерки, но прежде чем налить в корыто воды, прошла в командирскую землянку спросить, не нужно ли что Хохлачеву, Мушникову, который стал начальником штаба отряда, и Жилягину, начальнику разведки. Только трое пограничников осталось от их заставы в отряде, и Мария их особенно опекала. Приходила обычно и, не слушая протестов, собирала все, что требовало стирки. Собиралась сделать это и сейчас, но на пороге землянки остановилась изумленная: в землянке сидел Эрземберг и что-то рассказывал. Увидев Марию, вскочил и кинулся на нее. Вот его руки взметнулись, чтобы обрушиться на ее голову, но в этот миг Хохлачев и Жилягин повисли на его руках, заломили их за спину, и Эрземберг больше не сопротивлялся. Проговорил спокойно, мирным голосом:

– Верно говорят: никогда не жалей врага…

– Не меня ты, фашист проклятый, пожалел, а себя! Трус ты! – гневно бросила ему Мария.

– В Риге знают, что в шайке народных мстителей, как вы себя называете, комиссар – женщина. Не думал я, что это та, которую я не добил. Что же, комиссар, приказывай в расход. Но знай: нет детей твоих. Убить я их приказал!

Мария выбежала из землянки и побежала к оврагу, и теперь терпеливо ждала Хохлачева. Туман приближался к ней, окутывал ее, как и деревья, лохматыми хлопьями. Сырыми, холодными.

Глухо, словно хлопнула детская хлопушка, прозвучал у болота выстрел. Мария вздрогнула и, подняв голову, прислушалась. Тихо. Она вновь опустила голову, подперев подбородок ладонями. Не слышала, как подошел Хохлачев.