Жизнью смерть поправ (сборник)

– Не замерзла, Мария? – не дожидаясь ответа, накинул ей на плечи телогрейку и сел рядом. Вздохнул облегченно, словно сбросил с себя непомерный груз. – Все. Нет предателя. Засосало болото. В отряд хотел проникнуть. Говорит: молва, мол, идет, что беспокойства много делаем немцам. И то верно, сколько эшелонов да машин до фронта не дошло. А предателей сколько покарали? Мы для фашистов, как бельмо на глазу. Теперь от них всего жди. С агентом провалились. Батальоны карателей пошлют. Но мы готовы к этому. А насчет детей, это он мог со злости.

– Нет, Денис Тимофеевич… Он же в село возвратился, а дети там. Убийца он! Изверг!

– Был. А вам, Мария Петровна, отвлечься надо. Помните, говорили мы о гарнизоне фашистов и полицаев, что слишком осмелели они, в лес довольно глубоко заходят. Сегодня ликвидировать решили, а то, глядишь, нашу базу обнаружат. Опередить хотим. Чтобы лес пугал их. Предлагаю вместе идти. Как, принимается?

– Да, – согласилась она. – Бить фашистов, бить! Без пощады!

Собралась Мария, как обычно, быстро. Надела легкую телогрейку, немецкие трофейные галифе и яловые сапоги, перекинула вещмешок с боеприпасами и продуктами за плечи, взяла автомат и вышла на полянку к командирской землянке, где уже толпилось человек тридцать партизан. Начальник штаба Мушников был среди них.

– С нами, значит, решили, Мария Петровна? – спросил он, хотя этот вопрос можно было бы и не задавать.

– Да, Петенька, с вами.

– Горячо придется.

– Неужели пограничник нашей заставы Петр Мушников все еще не верит в мои силы?

– Как не верю? Только спешно пойдем. Да и обратно марш-бросок с крюком большим, чтобы следы запутать.

– Не стоит, Петя, из пустого в порожнее переливать. Лишний автомат в бою не помешает.

– Верно говорит Мария Петровна, – поддержал ее вышедший из землянки Хохлачев, потом осмотрел всех собравшихся на операцию партизан, но не удовлетворился внешним осмотром, а приказал: – Попрыгаем. Выше, выше! Еще, еще! – И сделал заключение: – Ладно все. Можно в путь.

Пошел по тропе на первый взгляд неторопливым, но спорым шагом, каким обычно ходят мужики и пограничники, не оглядываясь, зная, что отряд вытянется, как обычно, в цепочку и, пройдя через болото по перешейку, соберется поплотней и заскользит бесшумно между деревьев вслед за высланными вперед дозорными.

Ничто не нарушило намеченного плана. За ночь, сделав всего один короткий привал, партизаны подошли к селу и остановились на дневку, укрывшись в глухой балке. Только Петр Мушников, замаскировавшись на опушке, весь день наблюдал за немцами и полицаями. Вернувшись вечером, доложил:

– Все в порядке. Часовые на прежних местах. Снимать будем, как договорились: вы, товарищ капитан, того что у склада, я – у школы. Сигнал атаки – взрыв гранаты.

– Вот и ладно, – одобрил Хохлачев. – С собой возьму…

– Денис Тимофеевич, я пойду, – твердо сказала Мария. – Вот этой гранатой – в окно.

– Хорошо… Только внесем поправку. Ты, Петр, к складу. К школе – я с Марией Петровной.

Еще раз напомнив задачу основной группе партизан, Хохлачев скомандовал:

– Пошли.

Вначале группы двигались рядом, и Мария видела скользившие в ночном безмолвии справа и слева силуэты, потом силуэты удалились, и в темном лесу они остались вдвоем с Хохлачевым. Мария почувствовала себя одиноко среди этих темных, теснившихся друг к другу стволов, оробела, и ее охватила тоска. Безотчетная. Сильная. Мария удивилась: не первый раз в ночном лесу, ходила даже совсем одна, а тут впереди, всего в шаге – широкая спина Хохлачева. Она успокаивала себя, но тоска так и не проходила. Даже тогда, когда они вышли на опушку и когда, прижимаясь к высоким деревянным заборам, пробирались по улице, и когда ползли, словно кошки к добыче, по бесконечной полянке перед школой, и когда Мария выдернула чеку из гранаты и ждала, когда Денис свалит ударом ножа нахохлившегося часового, и даже когда кинулась к окну, выбила прикладом автомата стекла и кинула гранату. Потом бой захватил ее, все мысли были только об одном: не дать фашистам опомниться и занять оборону у окон, не выпустить ни одного из помещения. Она перебегала от одного окна к другому, бросала в них гранаты и поторапливала мысленно партизан: «Скорей, милые! Скорей! Трудно нам с Денисом!»

Она слышала, что у склада в бой уже вступила партизанская группа, которая была выделена для уничтожения охраны склада, а те, кто должен был атаковать школу сразу же после взрыва гранаты, отчего-то медлили. Марии казалось, что прошло уже много времени, хотя это было не так, просто секунды ей казались длинными минутами.

Перебежав к следующему окну, Мария замахнулась автоматом, чтобы выбить раму, но та с треском вылетела сама, и на подоконник вывалился готовый выпрыгнуть немец в нижней рубашке и с автоматом в руке. Мария на мгновение растерялась: в правой руке граната с выдернутой чекой, автомат – в левой. Как стрелять? Куда бросать гранату? Эти вопросы могли стать последними: немец уже начал поднимать автомат, если бы ни Хохлачев. Он крикнул: «Ложись!» – Мария упала, и длинная очередь прошила фашиста. Тот обмяк и начал сползать с подоконника. Мария вскочила, рванула его за руку и, сбросив на землю, швырнула гранату в окно. А к школе со всех сторон уже бежали партизаны, стреляя по окнам.

Бой затих быстро. Разорвалась последняя граната, прозвучал последний выстрел, и успокоилась ночь. Силуэты островерхих домов молчаливо чернели, словно ничего в селе не происходило, и оно спало непробудным сном. Прошло несколько минут, прежде чем затеплилось желтым огоньком окно в дальнем доме, но вот следом засветилось второе, третье, заскрипели калитки – село не спало, оно просто пережидало.

– Все, Мария Петровна. Еще один бой в прошлом. Гранаты – в вещмешок, – сказал Хохлачев, и голос его прозвучал неестественно громко, – автоматы за спину и заглянем на огонек к гостеприимным хозяевам.

Хохлачев начал вывинчивать запал из оставшейся от боя гранаты, и в это время в разбитом окне мелькнул силуэт, что-то мягко упало на траву. Хохлачев метнулся к Марии, свалил ее и придавил к земле. Рванула граната, боль пронзила ноги Марии, а Хохлачев обмяк, потяжелел.

– Денис! – крикнула она, боясь пошевелиться, чтобы не причинить ему боли. – Денис!

Мария слышала слова Петра Мушникова: «Живого взять!», слышала топот ног, потом доклад из окна: «Дохлый лежит. Офицер ихний», но слова эти не доходили до сознания, она задыхалась под тяжестью любимого человека, безжизненно давившего ее, ноги у нее нестерпимо болели, а в голове бился один вопрос: «Как же это, Денис? Как же?!» Она потеряла сознание и уже не чувствовала, как перенесли их в дом, как осматривали и бинтовали раны, не слышал, что одного партизана Мушников послал на базу сообщить о случившемся, а двоих – в соседний отряд (через него отряд Хохлачева поддерживал связь с Большой землей), чтобы вызвали самолет. Очнулась она от сильной боли, когда подняли ее, чтобы положить на носилки, спешно сделанные партизанами. Увидела хмурые лица товарищей, спросила, превозмогая боль:

– Жив капитан?

– Да, Мария Петровна. Жив. Его уже понесли, – ответил Петр Мушников. – На самолет. Вам бы и остаться можно, да Денис Тимофеевич плох. Нельзя ему без присмотра.

– Спасибо, Петя…

Она знала, что до площадки, на которую садились самолеты с Большой земли около полусотни километров. Нелегко нести двоих. Могли бы партизаны оставить ее у лесника (там многие раненые вылечивались), но вот – несут, и она была благодарна им. Теперь ей хотелось только одного: чтобы не умер Денис, дотянул бы до самолета. Еще одной могилы в лесу она бы, как ей казалось, не перенесла.

Мария думала о Денисе и не могла даже предположить, что в ее изрешеченных ногах начинается гангрена и что уже через день она потеряет сознание, а врачи долго будут бороться за ее жизнь, что консилиум решит ампутировать у нее обе ноги, уже начнется подготовка к операции, но тут лечащий врач заметит небольшое изменение к лучшему и отменит операцию. Об этом ей расскажет нянечка, когда Мария придет в сознание, увидит рядом с тумбочкой седую старушку в белом халате, неторопливо вязавшую шерстяные носки, и поймет, что находится в госпитале. Но и тогда первой ее мыслью станет мысль о Денисе. Первый вопрос – о нем.

– Скажите, Денис жив?

– Ой!.. Слава богу, ожила, доченька! Побегу, врачу скажу.

– Денис жив?

– Партизанский командир, что ли? Жив-то жив, не жилец только, доченька. Не жилец… – ответила старушка со вздохом, сматывая клубок и накалывая его на спицу. – Пойду я, доченька. Доктор велел сразу его покликать.

Няня ушла, шаркая стоптанными госпитальными тапочками, а Мария с недоумением спрашивала себя: «Как не жилец? Жив ведь. Жив!»

Дверь палаты распахнулась и с радостным возгласом: «Ну вот, молодчина вы наша!» – к кровати подошел мужчина средних лет. Он улыбался. Глаза его пытливо смотрели на нее.

– Я верил вопреки, можно сказать, мнению коллег. Я рад, – говорил он, садясь на стул и беря руку Марии, чтобы прощупать пульс. Помолчал сосредоточенно и вновь улыбнулся: – Молодчина. Шрамы только останутся на ногах, но на войне не без этого.

– Няня говорит, что Денис Хохлачев не жилец? Что с ним?

– Он ваш командир? Ваш спаситель?

– Да. И муж.

– Он бредил и называл вас Марией Петровной. Странно для мужа.

– Он не был моим мужем. Он будет.

– Нет. С постели он больше не поднимется. Не жена, а сиделка ему нужна. Знающая медицину. В госпитале мы…

– Я не оставлю его!

– Но он беспомощный совсем.

– Только сильный имеет право на любовь?! Так, да? Иначе кричи во весь голос, пусть сородичи сами убивают!

– О каком убийстве вы говорите? Что с вами? Вы нас обвиняете в каком-то зле?

– Не о вас я. Это там, на Памире. Давно. Девушка предала возлюбленного, он погиб, а кобыла поседела…

– А-а-а, – протянул хирург, не зная, о чем говорит больная, но догадываясь, что о каком-то возвышенном поступке, понял, что эта женщина не оставит раненого капитана одного – он поцеловал ей руку и сказал взволнованно: – Поправляйтесь. У меня мать на Урале в деревне живет. Найдется у нее для вас уголок.

Глава десятая

С неприязнью и тревогой смотрела Паула на Марию. Где же была она раньше, эта Мария? А теперь, когда Виктор и Женя выросли, выучились, когда годы смертельной опасности и тяжелых испытаний остались позади, приехала. Вот и захочет отнять их у старой Паулы. А кто мать им? Кто? Да, эта Мария родила их, но ведь и только…

«Легковую машину, видишь ли, ей не подали! Разве это мать? Порхала небось мотыльком сколько лет, а как старость подступать начала – пожаловала. Нет! Не будет этого. Я стала им матерью. Я с ними и горе пережила, и радость узнала. Ни с кем своим счастьем не поделюсь».

Забывать уже старые годы стала Паула. Спокойная жизнь и почет пришли в ее дом в тот день, когда остановились перед крыльцом несколько блестящих легковых машин и вышли из них партийный секретарь, генерал-пограничник и армейский генерал. Пограничный генерал вручил Пауле орден Красной Звезды, а другой генерал сообщил, что ей назначена персональная пенсия и попросил, чтобы она отпустила детей учиться в Суворовское училище. Не хотела она их отпускать. Засомневалась, как бы не забыли они обратную дорогу в ее дом. И сказала тогда:

– Дом тогда полная чаша, когда семья вместе живет. Что же, выходит, мы – не семья?

– Не нужно так говорить, мама. Мы не поедем. Станем рыбаками, как дядя Гунар, – прижался к ней Виктор.

Тогда он впервые назвал ее мамой. А вслед за ним повторил это слово и Женя. Она стала гладить их вихрастые головы, и слезы радости, светлые и сладкие, полились из глаз. Вот так, нет теперь тети Паулы, а есть мама. Их мама…

Вытерла она тогда уголком косынки слезы, улыбнулась своей мягкой улыбкой и сказала:

– Хорошо, сынки, поезжайте. Учитесь. Вы будете счастливы, мне тоже счастье.

– Мы возьмем твою фамилию, мама. Мы теперь – Залгалисы, – сказал Виктор.

– Вот и ладно, – удовлетворенно сказал партийный секретарь, седой высокий человек с лицом рыбака. Улыбнувшись, добавил: – Согласие в доме – залог счастья.

Согласие в доме Паулы было всегда. Никогда не поминала она злым словом Марию, хотя та, по ее мнению, бросила своих детей, никогда ни в чем не упрекала ни Виктора, ни Женика, и они тянулись к ее ласке, как малые телята, и сами были ласковы и послушны. А вот покой? Откуда было ему взяться?

Хотя и не донесли Вилнис и его дружки о русских, и не было больше хулиганских погромов, но Залгалисов не покидало беспокойство: никто не мог знать, что завтра сотворит Вилнис. Тем более что после того, как вернули ему немцы дом приемного отца, побольше стало мужчин, даже пожилых рыбаков, крутиться вокруг ставшим влиятельным Вилниса. Старались угодить ему, выполнить какое-нибудь его поручение… Тревога не покидала сердце Паулы, и она часто спрашивала мужа:

– А что, если забудет предупреждение рыбаков подонок Вилнис?

– Вряд ли, – утешал Гунар. – Трус он.

Но Виктора, как тот ни просился, в море никогда не брал. Отвечал всякий раз:

– Не следует дразнить собак.

И только однажды, поздней осенью, когда с вечера налетевший ветер всю ночь выл в трубе, трепал ставни и выдувал тепло из дома, Гунар разбудил на рассвете Виктора.

– Пойдем, сынок. Не справиться мне одному с сетью. А оставлять ее нельзя: льдом затянет. Пропали мы тогда.

То утро и несколько последующих за ним дней Паула никогда не забудет. Она сама поплотней запахнула на Викторе свою штормовую куртку, поплотней опоясала его обрывком сети, чтобы не поддувало, и поцеловала в лоб, проводив напутствием:

– Удачи тебе на первый выход.

Заперла за ними дверь и пошла на кухню растапливать плиту. Ветер начал немного стихать, он уже не завывал в трубе голодным волком, лишь тоскливо поскрипывал ставнями, будто просился в дом погреться. Паула не спеша выгребла из плиты золу, разожгла дрова, затем начала чистить картошку, прислушиваясь к ветру и думая о мужчинах, ушедших в море. И вдруг ей показалось, что кто-то пробирается по крыше. Она замерла, держа в одной руке недочищенную картошку, в другой – нож. Услышала, как осторожные шаги приближались к трубе.

«Опять?!»

Ей бы залить огонь в плите, а она сидела неподвижно и думала, не выбежать ли и не позвать ли на помощь соседей, но открыть дверь побоялась. Кто знает, сколько их?

Принялась заливать огонь только тогда, когда полетели в трубу кирпичи и едкий дым уже расползался по кузне. И почти сразу же со звоном посыпались стекла из окон, выходивших на улицу – ветер засвистел в щелях ставней, завихрился по комнатам, наполняя дом холодом. Паула кинулась к Женику, схватила его, дрожавшего от холода и страха, и унесла на кухню, где хотя и было смрадно, но не гулял ветер. Потом принесла ему одежду и, поцеловав, сказала:

– Одевайся поскорей. Не бойся. Все будет хорошо. Давай, я тебе пуговицы застегну.

Ветер, проникая через дверь на кухню, выдувал едкий дым, но вместе с ним уносил и тепло. Паула принесла одеяло, и они, укутавшись в него, стали ждать рассвета. Выходить Паула боялась: вдруг именно этого ждут погромщики. Так и сидели они, дрожа от холода и страха, пока не вернулись Гунар с Виктором.

– Пакостники трусливые! – возмутился Гунар. – Сходи-ка, жена, к Озолисам, скажи, чтобы Юлия позвали.

Когда Паула возвратилась от соседей, Гунар заколачивал окна, плотно подгоняя доску к доске и на стыки накладывая рейки.

– Насовсем, что ли, забиваешь? – спросила Паула. – В темноте жить будем?

– Не помрем! – ответил Гунар и со злобой вбил в доску гвоздь.

– Обсушился бы, Гунар. Мокрый весь. Не простудился бы.

– Некогда. Окна забью, трубу очищу, тогда и для обсушки время настанет.

И действительно, плиту не затопишь, в доме гуляет ветер, вот Гунар и спешит заколачивать окна. На Виктора, который намерился было помогать ему, необычно грубо прикрикнул:

– Снимай все мокрое – и под одеяло. Пока не разрешу, не смей вставать!

Вскоре пришел Юлий Курземниек, а вслед за ним еще несколько рыбаков, только что вернувшихся с моря. Они забили окна изнутри, проложив между досками старую одежду, половики, обрывки сетей, вату, которую Паула хранила для нового одеяла. Потом мужчины отремонтировали плиту, а когда затопили ее, Паула сразу же, поставив чайник и кастрюлю с картошкой, пригласила всех остаться, но рыбаки, покурив, разошлись по домам. Договорились встретиться вечером в доме Вилниса.

– Если не остановить сатанинского выкормыша сейчас, завтра он фашистов сюда приведет, – сказал перед уходом Юлий Курземниек. – Ты, Гунар, тоже приходи.

– А как же иначе? Обязательно приду.

Гунар, однако, после обеда почувствовал озноб, прилег и уже не мог встать. Начался жар. Перепуганная Паула (Гунар за всю их многолетнюю совместную жизнь заболел впервые) прикладывала к подошвам мужа горячую золу, а ко лбу мокрое полотенце, все время вздыхая и причитая:

– За что же это, Гунар? За что такие напасти?

А Гунар сокрушался, что не сможет пойти со всеми рыбаками судить Вилниса:

– Подумают, струсил я.

– Молчи уж, молчи. Вон как дышишь, будто мешок на грудь тебе взвалили. А думать о тебе так никто не подумает, ведь знают тебя рыбаки.

В самом деле, когда рыбаки собрались возле магазина Вилниса, а Гунара все не было, мужчины решили: стряслось что-то.

– Навестим его потом, – сказал Юлий Курземниек, – а теперь я пошел. Минуты через две все входите.

Юлий открыл дверь магазина, переступил несмело порог, делая вид, будто не решается пройти к прилавку, потом мелкими шажками прошел во внутрь.

– Давненько не виделись, племянник, – заискивающе проговорил он и протянул руку.

Вилнис с подозрением смотрел на дядю, соображая, подавать ему руку либо шмыгнуть за дверь во внутреннюю часть дома и запереться: может, пришел этот красный стрелок рассчитаться за разбитые окна в доме Гунара? Но тогда не входил бы он так робко. Скорей всего, в долг что-нибудь попросит.