Жизнью смерть поправ (сборник)

«А, солдатик, и ты на поклон пришел», – злорадно пришел к выводу Вилнис, решив покуражиться. Протянул руку и спросил с усмешкой:

– Ну, здравствуй. С чем пожаловал?

– Судить тебя будем. Подлец! Ты забыл мое предупреждение? – крепко сдавив руку племянника, сурово проговорил Юлий Курземниек.

Вилнис потянул руку, пытаясь вырваться, и крикнул:

– Сюда! – надеясь на помощь тех, кто уже признал его власть в селе, но Курземниек так рванул руку Вилниса, что тот со стоном лег на прилавок. И в это время всей гурьбой вошли в магазин рыбаки.

– Какое ваше слово будет, друзья? – спросил Юлий Курземниек, продолжая крепко держать Вилниса.

– Смерть!

– Я исполню этот приговор, – решительно заявил Юлий, затем, встряхнув Вилниса, приказал ему: – Бери бумагу и пиши. Пиши так: «Меня не ищите. Я ухожу в море и не вернусь. Устал жить». Написал? Вот сюда теперь положи. В кассу. Давай руки.

Юлий связал племяннику руки за спиной, заткнул рот кляпом и вывел на улицу, где уже властвовала непроглядная темень и продолжал гулять беспощадный ветер.

Несколько рыбаков пошли вперед, чтобы проверить, нет ли кого не причале, остальные растянулись по дороге, как часовые, и когда Юлий привел связанного Вилниса к лодке, разошлись по домам.

Посадив Вилниса в его новую моторную лодку, а свою привязав к ней пеньковым тросом, Юлий завел мотор и направил лодки в море, навстречу хлесткой волне. Отошел от берега примерно на пару миль, заглушил мотор, подтянув свою лодку, пересел в нее, взмахнул топором, чтобы прорубить дно в лодке Вилниса, но не рубанул. Отложил топор, развязал руки Вилниса, вынул кляп. Все делал неторопливо, хотя волны мотали лодки и перехлестывали через борта.

– Если ты мужчина, выгребешь. Но помни: Гунара не трогать! – пригрозил Курземниек, рубанул топором борт лодки и брезгливо оттолкнул ее. Не оглядываясь на племянника, погреб к берегу.

Все это рассказал Юлий Гунару и Пауле.

– Думаю, сегодняшний урок – для всех наука. А в море мальчиков брать не стоит. Не нужно собак дразнить. Да и немцы сюда нет-нет, да и заглядывают.

– Кто ж разберет мальцов, латыши они или русские, если доноса не будет… – начала было Паула, но Юлий прервал ее:

– Доноса, думаю, не будет, но нам поостеречься не грех. Ну, я пойду. Поправляйся, Гунар. В море вместе ходить станем.

Но так и не поднялся Гунар. Какими настоями ни поила его Паула, как ни ухаживали за ним дети, ничего не помогало. Через неделю Гунар скончался. В день похорон, Паула это хорошо запомнила, солнце светило ярко, как весной, а лица рыбаков и рыбачек были хмурыми, как штормовая ночь. Когда траурная процессия вышла за село, встретилась немецкая машина с солдатами. Фашисты, как показалось Пауле, пристально разглядывали всех, кто шел хоронить Гунара.

«Хорошо, что мальчиков заперла дома», – похвалила себя Паула, и все время, пока шли до кладбища, пока говорили прощальные слова, пока заколачивали гроб и опускали в могилу, беспокойство не проходило. Лишь когда вернулась домой и увидела ребят, выплакалась вдоволь: вдовья жесткая судьба ждала ее…

Но их не оставили одних. И хотя рыбаки сами едва сводили концы с концами, чем могли по крохам помогали вдове с ребятишками.

Едва сдерживалась Паула, чтобы не разрыдаться, когда вечером, после пустого чая, Женя, бывало, спросит:

– Помнишь, Витя, мешалду?

– Самса сытнее, – ответит Виктор, они переглянутся и вздохнут украдкой…

А теперь, увидев в своем доме Марию, Паула вспомнила все пережитое за те годы войны, и первые послевоенные, и ставшая было утихать неприязнь к Марии вспыхнула с новой силой. Женским чутьем Паула понимала, что не так все просто в жизни, что нельзя, не зная, не ведая, корить, отрицая, может быть, не желаемую, но истину. Всматриваясь в лицо Марии, Паула все больше замечала, что не так уж оно молодо и холено, как ей показалось вначале. Морщины у губ и под глазами, тяжелые, глубокие складки между бровей.

«Совсем седая. Хлебнула и она, может быть, горя. Видно, и нужду, и тоску изведала, – с жалостью подумала Паула, но обида, копившаяся годы, вновь взяла верх. – Почему ни одного письма не напасала? И приехать могла бы сразу после войны. Почему не приехала?»

Не могла знать Паула, как трудно пришлось Марии, что похоронила она и дочь, и мужа, а потом и Дениса Хохлачева, ухаживала за которым все эти годы по любви и долгу совести. И написала она Залгалисам сразу же, как окончилась война. Но поторопилась, видимо. Еще гуляли банды, и машину с почтой могли просто уничтожить, да мало что могло случиться, когда фронт был еще почти рядом? Не получив ответа, окончательно убедилась: детей и Гунара с Паулой фашисты уничтожили. Но разве сердцу есть покой? И она продолжала искать. Писала письма в Москву, потом мочила слезами короткие казенные ответы, снова садилась за письма. Она даже хотела ехать сюда, на заставу, но не решалась оставить беспомощного Дениса. Да и ради чего? Чтобы еще раз убедиться, что нет детей? Только когда похоронила Хохлачева, решилась на эту поездку. Для чего? Вряд ли Мария могла ответить на этот вопрос. И теперь, видя растерянность и враждебность Паулы, по-своему оценивала ее состояние и пыталась найти оправдание этой враждебности.

«Нелегко тебе, Паула, рассказывать матери о гибели ее детей. Я понимаю все. Понимаю. Но разве ты, Паула, виновата? Смелей, Паула. Я уже привыкла к тому, что их нет», – а вслух сказала:

– Расскажи, Паула, как они погибли?

Паула даже вздрогнула, услышав просьбу Марии, удивилась: «Как? Она не знает? И в самом деле, откуда ей знать? Мои дети. Не отдам! А где же совесть твоя, Паула? Залгалисы никогда не были подлецами. Так всегда говорил Гунар. Но ведь Мария тогда заберет их у меня, и у меня не будет детей. Моих детей! Ах, зачем же я так? Зачем? Вот и ноги у нее все в шрамах, как будто их ножом полосовали. Гунар же говорил мне, что Эрземберг выдумал о легковой машине. А я все не верила. Зря, видно. Ей нелегко пришлось. Да и мать им она. А я как тогда?»

Мария же вновь попросила:

– Расскажи, Паула. Я все выдержу.

В это самое время в дверь кто-то постучал и, не дожидаясь ответа, отворил ее – Мария обернулась и увидела пограничника, статного ефрейтора, который держал в руках большую картонную коробку и букет цветов. Ефрейтор, кивнув Марии: «Здравия желаю», – протянул Пауле цветы и сказал весело:

– Поздравляем вас, бабушка Паула, с днем рождения. Всей заставой желаем вам здоровья и счастья. Старший лейтенант Залгалис просил передать, что его вызвали в отряд, и он приедет только к вечеру. Я торт на кухню поставлю и пойду дров наколю.

Ефрейтор энергично повернулся и вышел. У Марии сдавило в груди, как это было всегда, будь то на улице или в магазине, на вокзале или в метро, при виде зеленой фуражки в горле ее начинались спазмы, дыхание перехватывало и слезы сами, непроизвольно, застилали глаза. Как ни хотела Мария овладеть собой на этот раз – все равно не вышло: рот ее растянулся в беспомощную улыбку, а из глаз полились слезы. У Паулы, увидевшей это, сдавило сердце, да так сильно, что пришлось приложить руку к груди. Она тоже разрыдалась, коротко и скупо, но скоро пришла в себя и, держась еще за левый бок, улыбнулась. Достала платок…

Женщины глядели друг на друга понимающе и облегченно. Мария тоже улыбнулась, как бы извиняясь за свою несдержанность, хотя в глазах ее не было радости. Она вздохнула, всхлипывая, и хотела было спросить о заставе, о том, что за родственник или однофамилец этот старший лейтенант Залгалис, но Паула опередила ее:

– Залгалис, Мария, это твой сын Виктор. Женечка тоже жив. Летчик он.

Мария порывисто обняла Паулу, уткнувшись лицом в ее все еще пышную грудь.

– Теперь у них будет две матери!

Ветеран

1

Если не прислушиваться к голосам, которые доносились из комнатки в сени через неплотно прикрытую дверь, то сложится впечатление, что там, в комнатке, идет спокойная беседа двух понимающих друг друга людей о пустяках, вовсе их не волнующих. Просто чешут языки, коротая время.

А если вслушаться? Серьезнейший шел разговор, хотя и с виду вялый, спокойный. Говорил в основном старик в хорошем костюме, ловко облегающем добротные телеса. Сидел он вольготно, насколько позволяла крепко сбитая табуретка явно домашней работы. С выдержкой, с расстановкой говорил, поглаживая в паузах бородку клинышком:

– Ты гордыню тешишь, друг мой ситный, Илья Петрович! Гордиться тебе и впрямь есть чем. Первой степени ордена Славы недостает, чтоб приравнять к Героям. А медалей и орденов? Гимнастерка не сдюжит, если их все нацепить. Даже медаль «За трудовую доблесть» после войны схлопотал.

– Не схлопотал, Остап Нестерович. Не схлопотал, за труд самоотверженный поощрен.

– И я о том же. Кому ты нужен сейчас со своими наградами? Да ты не один. Миллионы таких же патриотов спасали страну от фашизма, вот тогда мы были нужны. Миллионы таких, как ты, восстанавливали разрушенное гитлеровцами – тогда мы тоже были нужны…

– Ты, Остап, не ставь себя в один ряд со всеми. Ты всегда с боку припека.

– Не скажи… Попади я на карандаш журналисту с умом, быть бы мне Героем Советского Союза. Я раньше Матросова одолел вражеский пулемет. В дзоте, заметь, а не как Матросов за накрест уложенными лесинами. Если б я смертью своей содействовал успешной атаке батальона… А то – вот. Всего-то, – он поднял кисть правой руки, на которой осталось только два пальца: безымянный и мизинец. – Полевой госпиталь и медаль «За отвагу». А еще – не годен к строевой. Как ни просился на фронт, не пустили.

Илья Петрович на сей раз только ухмыльнулся. Не стал повторять, как бывало прежде, что если хотел бы – уважили настойчивость.

– Не ухмыляйся. Не перечил я тебе прежде, когда ты в упрек мне говаривал, что тискать сестричек куда как легче, чем из окопа в атаку подниматься. Людям, а ты тоже человек, хотя и без пяти минут Герой, легче там, где нас нет. Потаскаешь раненых день, а то еще и всю ночь, наглядишься, как умирают бойцы, до конца в это не веря, до тисканья ли тут… Меня тискали. Не все, конечно, а те, кому непосильно было переносить кровавые ужасы. Добровольно приняли они сей тяжкий труд, но невыносимым он оказался слишком ранимым душам, ночами слезами умываются, да стонут душераздирающе. А как уйдешь без позора, если по доброй воле пришла? Один путь – забеременеть. Вот и тискали. Насильно, можно сказать. Ну да ладно. Не туда погребли… О тебе речь. Как дальше жизнь строить намерен?

– На роль уговорщика нанялся за сколько серебряников?

– Не хлопну твоей щелистой дверью оскорбленный – мысли и поступки твои столкнуть с ложного пути хочу. Спустись на землю-матушку! Ответь мне, когда комиссия приезжала к тебе? Верно, год тому без малого. Пустяк обещала: стены внутри утеплить. И что?

– Тут с тобой не поспоришь… – со вздохом проговорил Илья Петрович, опустив свою седую голову.

Остап Нестерович замолчал: пусть Петрович, друг упрямый, вспомнит то глумление и осмыслит его.

Илья Петрович действительно словно окунулся в минуты, занозой впившиеся в душу…

Вошли без стука. Распахнули двери и – вопрос:

– Ты ветеран очень грамотный?

– Кто такие и что вам нужно? Если награды, не отдам пока живой, – и шагнул к русской печке, к которой прислонены были кочерга и ухват.

– Прыткий, – ухмыльнулся, стоявший впереди на полшага от двоих других «гостей». Пухлощекий, в телесах, вернее – сверхжирные грудь и живот, соединившись, футбольным мячом выпирали из расстегнутого пиджака. – Не грабить пришли мы, а изучить вопрос, нужна ли какая помощь ветерану-герою.

В глазах ехидства хоть отбавляй. Скомандовал сопровождавшим его мужчинам, не столь упитанным, но все равно не обделенным аппетитом и, похоже, возможностью ублажать этот самый аппетит:

– Приступайте к замеру.

Ловко заработала рулетка (не в новинку подобные обмеры), и через несколько минут готов результат:

– Шестнадцать с половиной квадратов. Меньше нормы.

– Не молотите языками! Общая площадь. Сенцы обмерьте.

Вот так и вышло, что норма даже превышена на целых четыре квадратных метра.

– Решение комиссии такое: утеплим стены, оклеив еще и обоями. Сделаем в ближайшее время.

Все, перенес свой объемистый живот через порог, затем и переступил его толстущими ногами. Посчитал, видимо, унизительным попрощаться…

– Ну, вспомнил? Не кажется тебе, что чиновник так вести себя не будет, не получивши определенного указания? У меня в четыре раза общей площади, но ведь ни в чем не отказано! Газ провели – раз, душ и туалет в доме – два, горячая вода на кухне – три, батареи во всех комнатах обогревают – четыре. А почему? Когда мироед приехал скупать паи, я первым сдался. Понимал: плетью обуха не перешибешь. Условие такое: полный ремонт и даже реконструкция дома. Ответ такой: «Держава предусмотрела в бюджете создать ветеранам уют. Я прослежу». Эка шишка, подумал я тогда, а гляди: все ладом устроилось. Когда барин, скупив паи, убыл, управляющий, им оставленный, с парой мордоворотов пожаловал. Я тебе рассказывал, что требовали половину денег за пай, половину пенсии. Уперся я – четверть, и все тут. Стращали, но сдались в конце концов. Вот и живу, слава, как сейчас модно говорить, господу богу. Не пример ли для тебя?

– Нет! Не пойду на сделку с совестью!

И словно поперхнулся. Уступил и он слугам мироеда. Первый раз уступил. Не мог иначе. Принесла почтальонша пенсию. В слезах вся. Извини, говорит, что половину всего тебе принесла. Пригрозили, дескать, мордовороты, что не исполнишь их волю, дочку ее, едва расцветшую, в подстилку себе возьмут. Как тут не уступишь, хоть и опричь души такое?

«Нет, промолчу», – решил он, оправдывая себя, что не ради своей выгоды уступил наглости, а девчушку невинную спасая, лишь повторил:

– Не пойду на поклон!

– Спустись на землю грешную! Иль не понял еще: если бы не Марфа, твой ангел спаситель, давно бы копыта отбросил. А долго ли ее не сломают?

Не поспоришь с этой оголенной правдой. Ужасной правдой…

Давно, ох как это было давно, он понял, что Марфуша-атаманша, как ее все величали, влюблена в него по самые уши. Острая на язык, смелая и сильная (парням фору давала на любых соревнованиях, какие проводили в школе), с ним же была кротка и застенчива. Ее словно подменяли. Сделай он хотя бы шажок навстречу, выплеснула б она ему все, чем жила ее душа, поплакалась, как ныло ее сердце, когда видела его, идущего с рыжеволосой Танькой.

Приворожила Илью Танюшка так крепко, что, как ни жалко ему было Марфушу, ответить на ее любовь он не мог. Оправдывал себя тем, что со временем, повзрослев, Марфа прикипит душой к кому-либо из парней. К тому же сыном они с Татьяной обзавелись. Еще крепче стала их любовь. А тут – война… Ушел добровольцем на фронт. Вернулся на пепелище. Первым подошла к убитому горем старшине Марфуша и робко так:

– У всех, кто добровольцем ушел, дома спалили, а семьи увезли. Твою суженую с сыном вместе. Я сына твоего хотела у себя укрыть, да куда там… Прикладом мне по башке, а когда очухалась, дом твой пятистенный догорал уже. Сказывали, будто фермерам в рабство отдадут или фабрикантам каким. Только почти все возвернулись, а твоей все нет.

– Если жива – вернется. Ждать стану. И запрос пошлю.

Месяца через три пришел ответ. Вроде бы не бьет наотмашь по сердцу, но и надежды особой не дает. В списках погибших в концлагерях ее фамилия не обнаружена. В списках отказников вернуться на Родину тоже нет. Пропавшая, значит, без вести. Не вдовец, выходит, и не муж…

«Буду ждать», – решил он, хотя бабы сельские, почти все вдовушки, громче и громче стали поговаривать, что нашла огонь-молодица на чужбине новое счастье. И то сказать, любой мужик на нее глаз положит. И даже немец.

Отмахивался от завистливых сплетен, тоску же лелеять особого времени не было. Колхоз нужно было поднимать. А мужиков раз-два – и обчелся. Да и сил у них, израненных, много ли? Один он здоровее всех. Да еще Остап. Но тот культю свою очень уж лелеял. Зато Марфа везде успевала. И на тракторе, и на комбайне, и на сенокосилке. И все аккуратно, все на загляденье. Успевала еще и сверстниц своих к технике приучать. По ее предложению общее собрание постановило передать дом правления ему, Илье Петровичу, пока не будет восстановлен его собственный. Он отказался, так потом она надоумила баб и мужиков на «помочь», как исстари велось в России. Фундамент огорили, а дом… Кое-как насобирали бревна и тес, оставшийся на пепелищах фашистского беспредела, – получились одна комнатка и крохотные сени. Жить, в общем, можно, если не привередничать. Да если к горькому запаху гари привыкнуть.

Привык, куда деваться? Только свет мелькнул впереди, колхозную землю по паям разделили. Планы такие: пройдет размежевание, можно продать часть земли, на оставшейся построить дом и заняться птицеводством. Остап горячо поддержал идею, обещал в долю с ним войти. Только год миновал, второй приказал долго жить, а землемеров все нет и нет. Вместо них в село зачастил сын хозяина большого дома, стоявшего рядом с правлением. Вроде бы бесхозно стоял. О хозяине, которого не любили в селе за отца-мироеда, державшего почти всех в долговой узде, говорили разное, все больше недоброе. И очень удивились, когда объявился наследник, давно уже оформивший наследство. Отец и отец в молодости. И нос также гордо задирает. Сразу же потребовал к себе особого уважения, как к сыну погибшего геройской смертью бойца, который вместе с Кантария пробивался на купол рейхстага, чтобы водрузить Знамя Победы.

Поживет недельку-другую, порыбачит то на одной речушке, то на другой, ни одного озерка не обделил вниманием… И вот в очередной приезд созвал всех бывших колхозников на площадь у правления. Объявил, как обухом по голове:

– Теперь дом отца моего – моя собственность. Бывшее правление – тоже мое…

– Как же можно? Без решения общего собрания колхозную собственность?! – вспыхнула гневом площадь. – Не по закону. Самоуправство!

Ответ с ухмылкой:

– Закон как дышло! Или по закону конфисковали дом моего деда под правление? Справедливость восторжествовала. Вот свидетельство на право собственности. Желающие могут даже пощупать гербовую бумагу. Кто не согласен, может подать в суд. Возмущение же ваше законному решению муниципальной власти может быть признано саботажем. А по головке за такое не погладят… Считаю самым разумным обсудить мое деловое предложение.

Приумолкли бабоньки (мужиков на площади единицы), боязно власти перечить, испокон века крепостной хомут на шее. От одного на малый срок избавили, другим, колхозным, охомутали. Поднялись было хлебопашцы (девять областей поддержали Антонова) – газами да артиллерией усмирили. С тех пор и пошло-поехало: чуть что не так – в Сибирь. А генетическая память народа веками не выветривается, вот и притихли бабоньки.

– Предлагай, – подал голос Илья Петрович. – Если дельное что, обсудим.

– Предлагаю продать мне паи. По полста тысяч за гектар.

– Губа не дура… Я о земле так скажу: размежуют, тогда можно речь повести. Кто сам свою землицу обихаживать станет, а кто – продаст. По своей цене, а не бросовой.

– Если по цене сомнения, добавлю. По сотне тысяч за га!

– Не о цене речь, о правде.

– Правда, ветеран уважаемый, у каждого своя. У тебя – одна, у тех, кто паи раздавал, – своя, у меня – своя.

– За свою правду, а она подкреплена законом, буду стоять!

– Запамятовал, похоже, что закон как дышло? Постоишь, постоишь, но все одно ко мне придешь. Не мытьем, так катаньем вразумлю. А теперь мнение других послушаю, объяснив более доходчиво свои условия… Сколько лет прошло, а вам даже никто не намекнул, когда землемеры появятся. Вот и будете ждать, когда рак на горе свистнет. Я же предлагаю дело: вы продаете мне паи, о цене сговоримся, я не скряга и не обирала, все вы получите работу в новом закрытом акционерном обществе. Подобный факт будет зафиксирован в договоре и нотариально заверен. Более того, купля-продажа состоится только после того, как будет утвержден устав ЗАОО, где обязательства сторон будут детально прописаны.

– Думаю, все же стоит подождать «свистка», – твердо заявил Илья Петрович.

Он предполагал, что Остап Нестерович поддержит его, и это повлияет на мнение остальных. Увы, Остап Нестерович выпялился совсем с иным словом:

– Считаю предложение достойным внимания! Лично я поменяю свой пай на евроремонт моего обветшалого дома.

– Ремонт, а то и новый дом со всеми удобствами тебе положен, как ветерану, и это сделает власть в самое короткое время. Я лично позабочусь об этом! А деньги за пай – как всем.

Это был весьма удачный ход, покоривший всех, кроме Ильи Петровича. Он оказался в одиночестве со своим упрямством. Только Марфа осталась на его стороне. Но первое время он не почувствовал «ни мытья, ни катанья». Несколько месяцев прошло после продажи паев спокойно, и вдруг – давно ожидаемое и все же неожиданное: хозяйка магазина заявила, что ей не велено продавать продукты…

– Но ты же хозяйка, а не мироедом нанятая. Как он может запретить?