Жизнью смерть поправ (сборник)

– При наших порядках он все может. Не берет никого на работу, понавез остарбайторов каких-то, в основном китайцев, и как с гуся вода. Бабоньки загалдели было, так мордовороты, им оставленные, быстро их приструнили. Не подчинись я, магазин могут подпалить. Не обессудь. Со всем уважением к тебе, но – пойми и прости.

Вот тут и вмешалась Марфа. Решительно открыла дверь в хату и смело так:

– Вот что, любим, хватит сохнуть по своей рыжей красавице. Все жданки небось давно съел? Жива ли, сгинула ли в лихолетье, все одно нынче ты бобыль.

Совсем другая перед ним женщина. Что осталось от ее обычной скованности в общении с ним? Она решала, не спрашивая его, их судьбу:

– Свадьбы играть не станем, чтоб людей не смешить. До времени ни тебя я к себе не возьму, ни у тебя жить не стану. Только ночи коротать станем вместе, вот когда уютно здесь станет…

– Ну…

– Не нукай. Да, я старая дева, но я тысячи раз ласкала тебя в мечтах, а теперь вот… Расшевелю. Разбужу. По силам нашим все сложится. А пока так: деньжонки я взяла, но маловато будет. Добавляй и благослови в магазин.

– Не опасно ли? Поймут, что для меня…

– Одолею. Прижмут хвост.

В самом деле – одолела. Не с одного маху, конечно.

Началось с того, что управляющий самолично пожаловал в магазин и твердо предупредил хозяйку, что сильно она пострадает, если не прекратит продавать продукты для ветерана через подставные лица.

– А что, они мне докладывают, для кого продукты? Да и я – не следователь, чтоб допросы учинять.

– Не поняла, стало быть, пойдем другим путем…

– Магазин спалишь? Давай! Тогда гроб с музыкой и тебе вместе с твоим домом!

– Магазин трогать хлопотно, а вот тебя… До скорой встречи.

Всего один час миновал, а за ней уже пришли. Урки, как в селе именовали Николая и Лешку, подручных управляющего. Лешка развязно пошагал к прилавку, словно матрос из фильмов об анархистах, Николай – стеснительно. Хотел что-то сказать, но Лешка опередил его:

– Доигралась! Пойдешь без понукания, или силком тащить?

– Ты извини, Люба, но так вышло… Велено тебя изолировать.

– Велено раз, изолируй. Пошли.

Она заперла магазин как обычно, не оставив никакой записки на двери. Была и – нет. Хорошо, что хозяйка дома, что напротив магазина, увидела в окно, как ее уводили в дом уркаганов. Она поспешила к соседке, и вскоре все село только о том судачило, сколь долго хозяйку магазина станут перевоспитывать насилием. Сообщила о самоуправстве уркаганов и Марфа своему любимому, когда вечером пришла к нему коротать ночь.

– Заносит на повороте! Пойду, объясню им, сколько за такие штучки полагается!

– Не собирайся. Не пущу. Получат повод для зацепки, тебя же и обвинят во всех грехах. Осудят и сошлют в тартарары. Поеду за тобой, стану бороться, но мало чем помогу. Да и не переживу конец едва затеплившегося счастья.

– Считаешь верным сидеть сложа руки? Не узнаю тебя, Марфуша…

– Посидим. Время укажет нам путь. Давай ужинать, пока еще есть припасы, и спать.

Она уже продумала план серьезной борьбы с мироедом, но любимому в этом плане не отводила ни малой доли участия, понимая вполне, чем может для него обернуться любой его активный шаг. Действовать нужно решительно, но тайно, как поступал сам мироед, готовясь завладеть их землей.

Устраивала ли самого Илью Петровича такая доля? Нет, конечно. Он, однако же, не стал настаивать на своем, полностью подчинившись Марфе. И не потому, что был с ней согласен или боялся ответных мер уркаганов и мироеда. Нет. Он рисковал жизнью на фронте и даже после войны ради жизни, готов был к риску и сегодня, но теперь, когда понял, как Марфуша любит его, не хотел ее обижать. Она столько перестрадала лишь потому, что он избрал другую…

Вот так прошел первый день, миновал второй, прошел третий…

Вечерами она рассказывала о сплетнях, какие полнили село, но ничего не говорила о том, что намерена делать. Вроде бы ей было просто любопытно, что говорят в селе, и не более того. Но это было далеко не так. Нескольких женщин, собиравшихся вызволять хозяйку магазина, она уговорила не спешить:

– Иль пустоцвет в салат пригоден?

– Какой такой пустоцвет? Охальничают, а мы терпим молча, да?

– Потерпим, товарки. Потерпим, пока завязь дозреет…

Она рассуждала, как мудрый стратег: малым числом протестовать пользы мало, вот когда возмущение наберет всесельскую силу, тогда можно и за скалки браться.

И еще она встретилась с Остапом Нестеровичем. Стыдить принялась за измену, как она выразилась, идеалам ветеранства.

– Ты бы, Марфа, брод прощупавши, лезла в воду, – одернул ее Остап Нестерович. – Я же хотел как лучше. Вышло плохо, согласен, но я не сложил руки. По какому сигналу приезжала комиссия к любимому твоему? И о беде, село постигшей, писал. В район писал. Ни ответа, ни привета… Губернатору, эка – чин, на козе не подъедешь, оттуда и пожаловала комиссия. Только к Илье. Про село ни гу-гу. Вот теперь мозгую, к кому еще обратиться. К президенту – рановато. Это уж последняя инстанция.

– Давай вместе помозгуем. Он же пограничником был много лет. Не обратиться ли к ним? У нас же что? Криминал самый неприкрытый. Не иначе, как ФСБ разбираться. И Илюше заодно помощь.

– Пожалуй, стоящее дело…

– Ну и прекрасно, – вздохнула Марфа облегченно. – А я-то считала тебя изменщиком, с кем бороться придется. Теперь-то вдвоем полегче станет.

Еще пара дней прошла, и село забурлило основательно. Вот тогда Марфа и ее близкие подруги бросили клич: за скалки, товарки! Мужиков не брать. Толку от них, старых, никакого, почитай, а зацепку они дадут. В бунте село могут обвинить. С баб же – какой спрос?

Все до одной вышли на улицу. Почти все взяли не только скалки, но крышки от баков для кипячения белья. Звонкие и на щиты похожие. Ну что тебе рыцари, только в юбках и со скалками вместо мечей. Внушительным звоном подбадривая себя, пошагали к дому мироеда, который охраняла пара уркаганов и куда увели продавщицу. Впереди всех – Марфа-атаманша. Года не берут ее. Крепкотелая, бойкая, решительная. Она готова была пустить в ход скалку первой, но все пошло не по ее предположению: звонкая женская толпа еще не подошла вплотную к дому, а на крыльцо уже вышла хозяйка магазина. Улыбнулась, поклонившись поясно:

– Спасибо, родные! Большое спасибо.

Ну, недоумение у всех: выглядела она не измочаленной, а даже довольной, старательно скрывавшей это свое состояние духа.

Недоумевать и удивляться кто запретит, а не станешь же спрашивать что к чему. Неловко подобное. Открывай магазин и начинай продавать продукты, какие не успели испортиться.

Марфа не стала, как обычно, ждать вечера. Из магазина – к суженому. Известила радостно:

– Наша взяла! Никто не отлынивал, вот и победили.

– Неужели считаешь, что теперь отстанут? Нет… Жди со дня на день ответного шага. Только я не намерен ждать. Сегодня же поговорю с управляющим языком мужчины.

– Не пущу! Встану в двери, руку же не поднимешь. Я вполне понимаю: сделан первый шаг, будут и дальше. Твое же вмешательство может помешать. Юзом все пойдет.

– Что же получается? Я – дитя малое, беспомощное. Не приемлю!

– Согласишься со мной, если хоть чуточку любишь меня.

– Так нельзя…

– Можно! И нужно. Не упрямься, любим. Давай я тебя поцелую… Вот и ладно. Теперь я могу идти спокойно…

– Ты что, дура, себе на задницу приключения ищешь?! Я снизошел появиться у тебя, предупредить чтобы…

Докончить угрозу управляющий не успел: ухват, обхватив шею, припечатал его к стене.

– Убью! – взревел управляющий, пытаясь высвободиться, но получил пинок в пах.

– Ерепениться не перестанешь, инвалидом сделаю! На всю оставшуюся жизнь. На баб смотреть только станешь, слюнки глотая.

В это самое время в дом ветерана вбежала запыхавшаяся почтальонша:

– К Марфе управляющий ввалился!

Забыл Илья Петрович строгий запрет Марфы: она в опасности, и это самое главное! Пошагал размашисто, чтобы не припоздниться.

Не к шапочному разбору подоспел, а почти к полному торжеству Марфы, хотя управляющий продолжал грозить карой суровой, но после очередного пинка угрозы его звучали не так грозно, даже без мата.

– Отпусти его, Марфуша!

– Уходи от греха подальше! Я сама с бугаем этим разберусь.

– Ладно уж, отпусти…

– Пусть поклянется, что больше нас не тронет.

– Клянусь, – процедил сквозь зубы управляющий, но в этом подневольном шипении проступали нотки радости.

Освободившись от ухвата, юркнул он в дверь, оставив Марфу с Ильей в недоумении.

– Чего ради скрываемая радость у него? – раздумчиво, словно спрашивая самого себя, промолвил Илья Петрович. – Неспроста, ой неспроста…

– Не казнись. Что ему не радоваться? Я жалеючи его пиналась, если бы еще не сдался, со всей силушки поддала бы. А, в общем-то, ты зря пришел. С меня спрос какой? Пришел насильничать, я запротивилась.

– Ладно, бог не выдаст, свинья не съест…

Но душевный непокой вцепился в их души. Они невольно ждали неприятности, особенно, когда узнали, что управляющий укатил в город сразу же после взбучки.

И она пришла, эта неприятность, да еще какая: несколько омоновцев окружили дом Ильи Петровича, а пара милиционеров ворвались в дверь и через несколько минут вывели ветерана в наручниках. Не очень ласково впихнули его в фургон, дождались омоновцев и укатили в город.

Сбежалось все село. Загалдели бабы, мужики старые недоумевают:

– Испокон веку такого не бывало, чтоб героя-ратника в наручники ни за что ни про что заковали.

Марфе советуют в один голос:

– Следом давай! К самому губернатору стучись. Должон принять. Не зря же мы за него голосовали.

– А что, и поеду. Не примет коли, в Москву настропалюсь. До самого милицейского министра достучусь! Вправит мозги кому следует.

– Вправит, если сам не потатчик…

2

Ветерана подвезли сразу в следственный изолятор. Не в КПЗ, как можно было ожидать. Оставив его в коридоре под охраной пары дюжих молодцов, старший группы захвата опасного преступника проследовал в кабинет начальника местной «бутырки», как меж собой называли следственный изолятор обыватели. Вошел старший группы как повелитель:

– Принимай лично. Покушение на убийство. И в камеру номер три.

Странно… Вот уже третьего на смерть направляют. С первым все тихо прошло. Через пару дней вынесли из камеры мертвое тело неизвестного узника, изнасилованного и истерзанного, и все шито-крыто. Тромб оторвался. Со вторым едва дело не завели. Следователь попытался докопаться до истины, все настаивал предъявить ему судебное решение, не принимая во внимание, что по устному распоряжению он, начальник, принял арестованного и поместил в камеру, в какую определено было устным приказом. Но устный приказ к делу не подошьешь. Суд не примет его во внимание. Несколько ночей мучился без сна невольный виновник, пока чьей-то волей дотошный следователь не был отозван.

Вот и теперь никакого письменного сопровождения… Случись что, он окажется в ответе. Спросил:

– Судебное решение есть?

– У тебя что, одна извилина осталась и та от фуражки поперек лба?

– Да вроде все в норме…

– Тогда так: лично прими опасного преступника – и в камеру номер три. Под личную ответственность.

– Пошли, – ответил спокойно, сам же подумал: «Посмотрим, посмотрим».

Когда же подошли они к преступнику, начальник следственного изолятора (глаз наметан), сразу определил, что привезен без вины виноватый. Крепок, верно, телом, есть еще и силенка, чтобы постоять за себя, но на мужественном лице печать недоумения.

«Нет, не преступник. Тут что-то иное. Ладно, покумекаем».

– Охраняйте опасного преступника, – приказал дежурному, сделав особое ударение на последних словах, – пока я провожу гостей.

Вернувшись, еще раз внимательно посмотрел на арестованного и приказал:

– Снимите наручники. Я сам отведу преступника в камеру. Глаз да глаз за ним нужен, как меня проинформировали.

Не в камеру, однако, а в свой кабинет. Предложил сесть на диван, сам тоже сел рядом.

– Прошу откровенно, почему вы здесь? Да еще без решения суда?

– Допрос под видом доверительной беседы?

– Можно назвать и так. Только цель иная, – помолчал немного, решая, стоит ли быть полностью откровенным, затем, махнув рукой, продолжил: – Положение дел такое: вас велено поместить в камеру номер три, к отпетым уголовникам, кому светит пожизненный. Если же они станут послушными, суд учтет это и определит по четвертаку. Они придушат вас. Но мне видится, вы не заслуживаете подобной смерти, и я намерен рискнуть. Поверьте, смертельно опасный риск, поэтому должен знать, стоит ли овчинка выделки.

– Не знаю… Для меня мир криминала – темный лес. Я даже милицейские серии не смотрю: телевизора нет.

– Давайте тогда так. Полная исповедь. С полной верой, что это не допрос во вред вам. Клянусь честью офицера.

– Что же, исповедь так исповедь… Поверю еще одной клятве. Похоже, искренней.

Хотел начальник следственного изолятора спросить, кто и какую клятву давши, не сдержал слово, но остановил себя: пусть выговорится, вопросы потом.

– Хлебопашец я. Комбайнером был до войны в МТС, а когда с фронта вернулся, за все приходилось браться. Мужчин в колхозе раз-два и – обчелся, а фашисты все, почитай, порушили.