Жизнью смерть поправ (сборник)

– Фронтовик, выходит?

– Доброволец. Не брали, как механизатора, но я настоял.

– Есть награды?

– Полно. Первая – орден Красного Знамени.

– Ого! За красивые глаза такими орденами не награждали. Можно подробно?

Услужливая память вернула в прошлое…

Не брали его на фронт: постановление, объяснял военком, механизаторов из машинно-тракторных станций не призывать, ибо фронт без хлебушка, все едино, что без патронов. Но он настоял на своем. После месячной подготовки был назначен в разведроту, как смекалистый и прекрасно стрелявший боец. На фронте за несколько месяцев повысился до помощника командира взвода, в младший комсостав влился. Отвели их полк на переформировку и пополнение, передохнуть можно недельку-другую, письмо домой послать, только вышло не по ожиданию: срочно в вагоны – и застучал состав по стыкам рельсов.

Без остановки миновали даже последнюю станцию по наспех построенному пути, затем – марш-бросок к пристаням, чуть выше Сталинграда, где их ждали баржи.

– Быстрей, быстрей! – поторапливали командиры. – Судьба Сталинграда в наших руках. Прет фашист, остановить его нужно.

Лишние слова. Красноармейцы сами слышали беспрестанную стрельбу совсем недалеко от берега.

Половину реки-матушки миновали и вот – немецкие бомбардировщики. Зенитки наши заговорили, один фашист задымил, второй, но остальные продолжают лететь все так же низко. Вот бомбы начали дыбить реку, правда, мимо. Не повезло только одной барже, точно в центр угодила бомба. Помочь бы оставшимся в живых, притормозив ход, но куда там – вперед и только вперед!

Успели в самый раз. Рота от полка НКВД с группой пограничников уже с великим трудом отбивали натиск гитлеровских солдат. На исходе у них патроны, а гранат осталось всего ничего. Захвати фрицы этот дом, взяли бы переправу под прицельный пулеметный огонь. А так – отбились.

Пока выносили раненых и убитых, командиры обсуждали, как вернуть еще один дом, который стоял чуть дальше от берега, но имел большое стратегическое значение.

– Отбить необходимо, пока не подошли основные силы гитлеровцев, а это жди со дня на день.

– Там всего-то с полсотни фрицев, но штурм в лоб опасен: пулеметы и автоматы встретят.

– Но другого выхода, похоже, нет…

Слушал Илья тот разговор, и все настойчивей требовала выхода мысль, хотя и авантюрная, но все же стоящая того, чтоб ее обмозговывать. Поначалу робел. И то подумать: он младший командир, всего-то помкомвзвода, а совет ведут вон какие чины! Когда же услышал категоричное «другого выхода нет», решился.

– А если попробовать со спины ударить?

И замолчал, ожидая, что одернут его, дескать, куда конь с копытом, туда и рак с клешней, однако услышал иное:

– Давай-ка поближе и разверни свою мысль. Не робей! Давай-давай.

Коль такой привет, отчего же стесняться? Выложил свою думку без остатка всю. Коль скоро фрицев не густо в доме, атаковать их стоит тоже малыми силами. Человек двадцать, не более того. Но добрых бойцов. С пяток из своего взвода предложил, остальных из чекистов и пограничников. Хорошо бы пару знающих немецкий и в немецкой форме. На всякий случай, если у входа со двора часовой будет. Вроде как свои идут в подмогу, а приблизившись, головы фрицам своротить.

– А в доме так: дверь в комнату пинком – и гранату. А то и пару. Затем уж – автоматы, если нужда возникнет. Вот такой совет, товарищи краскомы.

– Дельно… Принимается. Назовем группу штурмовой. Тебе и возглавить ее. До вечера отработайте взаимодействие – и горе Годунову! – заключил комбат своей любимой присказкой.

За полчаса до рассвета группа, проделав кружный путь, приблизились к объекту штурма. Вопреки ожиданию, никакой охраны с тыльной стороны дома не было. Это упрощало дело. Два входа, по которым одна группа стремительно поднимается на третий этаж, вторая – на второй, третья – берет на себя комнаты первого этажа. Она распахивает двери и швыряет гранаты только после того, как заговорят третий или второй этажи. Где гитлеровцы спохватятся первыми, предугадать невозможно. Сам Илья избрал самый трудный участок: третий этаж.

Там его и встретила вражеская пуля, прошив левое плечо. Резкая боль не остановила, он швырнул гранату в дверь – оттуда высунулся фашист, крикнув истошно, вскинул автомат.

Больше одной очереди, панической, бесприцельной, одна из пуль которой угодила в плечо Ильи, ему сделать было не суждено.

Так начался бой, длившийся всего минут десять. Из немцев никто не сдался, штурмовая группа потеряла пятерых бойцов. Раненых оказалось больше, но никто из них не покинул захваченный дом, ожидая возможного контрудара, пока не сменила их рота НКВД.

Обратная переправа убитых и раненых тоже прошла меж фонтанами, поднимаемыми вражескими бомбами, но и на сей раз смерть обошла их, хотя была дважды совсем рядом. Повезло.

Совершенно неожиданно для них на причале встречал сам командарм. Каждому пожал руку, а затем заговорил взволнованно:

– Начало великому ваш зачин! Фрицы прут, не оглядываясь на тылы, и это для нас стратегически важно. Пусть стягивают к Сталинграду все силы себе на гибель. А штурмовые группы мы сегодня же возьмем на вооружение. Всем участникам штурма дома по ордену Красной Звезды. Погибшим геройски – посмертно. А тебе, руководителю и организатору, – орден Красного Знамени. Подлечат тебя медики – и в училище.

– Мне такое не с руки, – возразил Илья. – Бить врага моя цель, гнать с нашей земли, деревню свою, где жена и сын под игом, другие города и села вызволять от рабства!

– Похвально, конечно, твое желание, но, став краскомом, больше пользы принесешь.

– Польза она ведь в делах, а не в чинах.

– Ишь, как повернул… А если прикажу?

– Приказ исполню. Не смогу нарушить устав и присягу, но опричь души.

– Ладно, упрямец, лечись. Но после госпиталя полевого только ко мне. Прослежу. Помкомвзвода – тоже ответственность большая. Принесешь, думаю, пользу. Не одна награда тебя ждет…

Мгновение всего память ветерана пронесла его по горячим денькам Сталинграда, и почти без паузы он ответил начальнику следственного изолятора:

– Дом в Сталинграде у фрицев отбили. Стратегически важный. Штурмовую группу я вел.

– Понятно. Еще какие награды?

– Орден Ленина и две степени ордена Славы.

– Для полного набора войны не хватило?

– Хватило, только представление не прошло. Но это длинная история… По мне, так несправедливая. Вот только стоит ли в сегодняшнем моем положении ковыряться в прошлых обидах?

– Видимо, есть сермяжная правда в ваших словах, – перешел на более уважительное отношение к ветерану начальник. – Положение ваше, скажу я вам откровенно, аховское… Выход один: одиночная камера и полный отказ от пищи.

– Голодовка?

– Нет. Отказ от казенной пищи и даже от воды. Я уже сказал, какой конец вам готовится, но узнавши, что вы в одиночке, постараются они осуществить замысел иным путем: отравят – и концы в воду. Еду вам станет готовить моя жена, а я приносить ее и воду. Казенную пищу и даже чай – в унитаз. Ясно?

– Понятно.

– И вот еще что… Губернатор наш, как нам известно, не продался криминалу. Он борется с бандюками всех мастей, но переломить им хребет ему пока не удается. Рука руку моет, плут плута кроет… Намерен я испросить у него встречи, но не с пустыми же руками идти на доклад. Кому вы помешали и, похоже, серьезно?

Илья Петрович, вздохнув, начал было докладывать, но телефонный звонок прервал его. Звонил не городской, а служебный телефон.

– Ну, началось… – буркнул начальник следственного изолятора и с явной неохотой поднял трубку.

Сразу напрягся и начал официальный доклад, но его остановил приказ, что отчет будет выслушан при встрече и что его ожидают безотлагательно.

– Выехать могу через десять минут, закончив деловой разговор.

– Хорошо, – ответила трубка. – Жду вас.

– Губернатор приглашает. Постарайтесь коротко, но не пропустив важные детали.

Четко, как рапорт, пересказал Илья Петрович обо всем, что творится в селе, как скупил за бесценок землю внук мироеда, новорожденный мироед.

– Молодцом! Все ясней ясного. Пойдемте в камеру.

Сам откинул пристегнутую к стене койку и сказал:

– По нашим порядкам, койки опускаются только для сна, вы же можете отдыхать по своему желанию. Поспите, пока я с визитом к голове и к жене за обедом. Думаю, несколько дней одиночества вам придется пережить…

3

Одиночная камера. Четыре стены без единого окошка. Столик, замызганный основательно, привинченный к полу, как и табурет возле него, узкая откидная кровать с видавшей виды постелью – вот и вся обстановка. Скольких преступников перебывало в этой узкой комнате, освещенной только подслеповатой лампочкой? А среди запертых в этих обшарпанных стенах наверняка мучились совершенно невиновные, как и он, ветеран Илья Петрович, так рисковавший жизнью за счастливую жизнь на родной земле… Но где она, та счастливая жизнь? Рулят мироеды, с которыми власти не могут справиться, да, видимо, и не слишком хотят. Его, орденоносца, пытаются согнуть в дугу. Нет, лучше смерть, которая обошла его на фронте!

Тягучие мысли напластовались одна на другую. И среди них кощунственный вопрос: ради чего все его риски, все его подвиги? И не вспоминались ему сейчас те патриотические чувства, та боль за первые неудачные бои, за отступление и великие потери Красной армии, за попавшие в оккупацию города и села, за плененных бойцов…

Спроси, однако, только ли обиду свою лелеял он, не смог бы толком ответить, ибо мысли были одновременно о жене и сыне, которым выпал удел всех, кого мужья и отцы не смогли защитить от завоевателей. И о Марфе думал – с особой остротой. Как теперь понимал, не только она любила его самозабвенно, но и он, хотя не давал воли своим чувствам. Осуждал себя за то, что ослушался приказа не вмешиваться ни в коем случае в ее борьбу за него. Неуютна такая роль, не по-мужски прятаться за юбку хотя б и атаманши, но все равно женщины…

Выходило все же, что Марфа была права, а он своим ненужным вмешательством устроил ей хлопоты.

Время, однако, шло, душевная куролесь стихала, усталость брала свое, и Илья Петрович лег на откидную кровать.

Улеглись постепенно и думы, оставив одну, главную: за такое ли счастье он сражался с фашистами, защищая от них свою землю?

«Никому я не нужен… Кроме Марфы. Никому!»

Не знал Илья Петрович, что не прав он, что решительный разговор идет сейчас в кабинете губернатора с руководителем регионального управления милиции. Между друзьями, служившими матросами на подлодке.

– Похоже, друже, жирком ты начал обрастать… Думать мыслями помощников: что доложат, то и ладно, что напишут, то и прочитаешь с трибуны, а что творится у тебя в твоем хозяйстве на самом деле, не ведаешь.

– Все нормально. Никаких происшествий нет.

– У меня противоположные данные. Помнишь, как на флоте оценивали противоправные действия с определенным намерением? Верно. В разнос двигатель пошел.

– Но в моем управлении подобного не наблюдается! Случись такое, мне тут же бы доложили, и я принял бы меры. Крутые. Чтоб другим стало неповадно.

– Арестован ветеран и отправлен в следственный изолятор без решения суда.

– Кто посмел?! Я сейчас же…

– Ну и что? Объяснят, что ошибка случилась. Козлом отпущения назначат начальника следственного изолятора, принявшего арестованного без решения суда. А корень зла и лихоимства, корень продажности милицейских чинов, их сращивания с криминалом останется.

– Видимо, уже имеешь мыслишку?

– В отличие от тебя извилины мои не заросли административным жирком… Запросив у военкома сведения об арестованном, заметил одну деталь: ему не дали третий орден Славы, потому что он отпустил боевку бандеровцев.

– Ну и что? Былое быльем поросло.

– А мы давай скосим былье, дадим простор свежей травке, запустив легенду, что прошлое заинтересовало Москву. Ждем, дескать, специального следователя, поэтому за арестованным нужен особый присмотр.

– Срочно собираю совещание, затем еду в изолятор, поговорю с глазу на глаз с начальником. Если ветеран приговорен, они могут пойти на что угодно!

– Мысль правильная. Только не в изолятор после совещания, а в районное управление. Начальника изолятора я пригласил к себе. Минут через пятнадцать – двадцать будет здесь. Вам лучше не встречаться. О моем приглашении начальника тоже ни гу-гу.

– Все ясно!

Несколько минут прошло, и на стоянку зарулила машина начальника следственного изолятора. Сосредоточен офицер, готов к бою, готов как можно убедительней доложить о причине нарушения приказа, хотя и устного, который тоже обязан был выполнить точно и в срок.

Вошел в кабинет и, приняв стойку смирно, начал было докладывать о вопиющем нарушении закона – доставке опасного якобы преступника без решения суда.

– Устный приказ тоже исполняется подчиненными без пререканий. Но я ослушался. Я не поместил его в камеру номер три, на явную мучительную смерть…

Губернатор перебил его:

– Выходит, сам себе судья?

– Так точно! Он не преступник, он перешел дорогу мироеду…

– Ладно… Хватит уточнений. Моя оценка: молодец! Хвалю не только поступок, но и готовность отстаивать свою правоту. Садитесь – и все подробно. Но прежде скажите, за время вашего отсутствия не случится у ветерана инфаркт?

Начальник вынул из кармана два ключа, действующий и запасной.

– Никто не войдет без меня, а его я проинструктировал. Ни пить, ни есть ничего казенного он не станет. Жена моя будет готовить, а кормить и поить стану лично.

– Считаете, так далеко дело зашло?

– Прежде в камеру номер три направляли без решения суда, только устным приказом, дважды, и оба раза через пару дней врачи (не наш, штатный, а из районной больницы) устанавливали один и тот же диагноз: оторвался тромб. А в третьей камере сидят отпетые уголовники, которым светит пожизненный срок.

– Врачей запомнили?

– Да. Кроме того, у меня хранится запись их фамилий и должностей. В копиях установленных диагнозов смерти. Мой вывод: насиловали бедолаг, затем умертвляли. Считаю, нужна эксгумация для определения истинной причины смерти.

– Ваши показания бесценны… Только почему своевременно не ударили в колокола?

– Я имел намерения, когда появился следователь, чтобы вникнуть в ситуацию. Если откровенно, сказал ему о своих подозрениях. Так его на второй день отозвали, прислав нового. А мне было сказано не раскрывать рта, иначе не миновать камеры номер три. Мне такой конец моей службы нежелателен. Семья у меня есть, двое детей… Все как на духу изложу, если виновные окажутся в клетке судебного зала.

– Ловлю на слове… Теперь же включайтесь в игру. У вас на личной ответственности не только подозреваемый в покушении на жизнь, но имеет он «хвост» – замаран в годы борьбы с бандеровцами. В чем его обвиняют, вам не сообщили, только дали знать, что со дня на день прибудет следователь из Москвы, поэтому его содержание – под вашу личную ответственность. Вот официальный приказ губернатора. А вот – конверт с деньгами. Из моего личного фонда. Кормите ветерана прилично.

– Конверт не возьму. Я в состоянии прокормить еще одного человека кроме своей семьи. Жена уже готовит ужин. От вас я заеду за ним.