Жизнью смерть поправ (сборник)

– Эка – не возьму… Не в куколки мы играем! Да, еще… Из всей пищи, какую станут приносить разносчики, пусть ветеран откладывает чуточку для анализа. Пакетиками обеспечьте. Привозить их лично ко мне с нарочным, как депешу срочную, никого в содержимое депеши не посвящайте. Вопросы?

– Вопросов нет. Все ясно!

В это же самое время в Управлении пограничной службы России, куда приходит корреспонденция от ветеранов и различных организаций, возглавляющий соответствующий отдел подполковник решил посоветоваться со старшим коллегой:

– Не могу определить, что делать с этим письмом… Вроде бы логично переслать в местный военкомат, чтобы разобрались, но что-то удерживает…

Тот неспешно, как это делал всегда, прочитал письмо, затем спросил:

– Знаешь, почему я продолжаю работать? Пенсии моей и жены нам по горло. А я не ухожу на покой…

– Привычка. Родной коллектив. Общение с молодыми добавляет жизненного стимула.

– Нет. Не это главное. Важно иное: не вижу достойной смены. Вот когда ты перестанешь сомневаться, что каждое письмо – крик души, тогда я уйду… Прочитай-ка это еще раз, внимательно, поразмысли, почему письмо подписано только именем. Тогда обсудим, как нам поступить.

Только через четверть часа подполковник поделился своим планом: доложить о письме помощнику руководителя и подождать его решения.

– И все?

– А что еще?

– Здесь – судьба человека, судьба ветерана… Верно, для руководителя – не тот уровень. У него сотни проблем, которые нужно разруливать, но для того ты и поставлен на наш отдел, чтобы внушать руководящим товарищам, что нет ничего главнее судьбы человека! Лично добейся приема. Станешь смело открывать двери в любой кабинет, постепенно приучая к этому всех генералов, тогда я уйду на покой. Устал я. Основательно устал… Кстати, тебе же известно, что меня принимали при любой занятости…

– Убедил.

– Тогда вперед – и горе Годунову!

– Какого решения хотите добиться от меня? – спросил подполковника руководитель.

– Срочных и решительных мер.

– Решение такое, – прочитав проект документа, заговорил руководитель. – Я сейчас же переговорю с руководством следственного отдела, но прежде озадачу начальника нашего местного управления. Пусть лично вмешается в оказание помощи ветерану пограничных войск.

Поднял трубку и, услышав доклад, что происшествий нет, упрекнул:

– А у меня иные сведения. Ветеран, орденоносец испытывает трудности, а вы…

– Я в смысле границы… А по ветерану такие факты: он арестован якобы за покушение на убийство. Еду к губернатору, он ждет меня. Похоже, спелся криминал с муниципальной властью. Будем разбираться.

– И действовать! Срочно и решительно.

– Так точно – действовать!

В это же время Марфа ехала на рейсовом автобусе в город, чтобы прорваться к губернатору. Она уже побывала в муниципальном милицейском участке, куда дежурный не хотел было ее пускать, но она решительно отстранила его, гневно бросив: «Я хочу спросить ваше начальство, как оно оберегает меня и моего любима. Убери руки, не доводи до греха!»

Ответ там она получила исчерпывающий и удручающий своим цинизмом:

– Будешь вякать и хулиганить, сядешь со своим, как ты говоришь, любимом за соучастие. Иди и больше чтобы я тебя не видел и не слышал. О смерти твоего хахаля тебя известят. У него с сердцем не все ладно.

Марфа – к главе муниципальной управы. Тот, похоже, был предупрежден. Принял ее без волокиты. И с наигранным сочувствием объяснил:

– Есть заключение медицинской комиссии, что пострадавшему нанесены серьезные раны, и если бы он не принял надлежащих мер, мог бы быть убит. Ваши доводы – это только слова. Эмоции, так сказать, а заключение медкомиссии и показания пострадавшего – явные доказательства вины задержанного. Вас не арестовали только потому, что я вступился. Больше ничем не могу помочь…

Вот и села Марфа в автобус, отправлявшийся в город. Получилось так, что она подошла к губернаторской резиденции всего на несколько минут позже генеральской машины. Ее впустили без проволочек, только записали паспортные данные. Даже подробно рассказали, как пройти в приемную. Полная надежд шла она теперь по коридору: если губернатор не отгородился цепью охранников, стало быть, не задрал нос выше крыши. Поймет ее и пособит.

Увы, в приемной ее остановила секретарша:

– Вам назначена встреча? В моих записях ваша фамилия не значится. Вам лучше изложить свои вопросы помощнику губернатора. Тем более сам сейчас занят. У него генерал-пограничник.

– Вот к нему у меня тоже есть разговор.

– А есть ли у него такое желание?

– А это не имеет никакого значения, – отрезала Марфа и направилась к двери.

Секретарша оказалась шустрей, бойко простучала каблучками по паркету и встала перед ней.

– Не пущу! Сказано, занят, значит, нельзя.

– Отойди, пигалица! Не доводи до греха! Мне уже терять нечего, космы завитушками вырву!

Марфа и не заметила, что перешла на крик. В кабинете крик тот был услышан, и губернатор встал из-за стола.

– Пойду разберусь, – а открыв дверь, спросил несердито: – Что за шум, а драки нет?

– Дошло бы и до драки! – строго посмотрела на него Марфа. – Не пускает! Видите ли, генерал у вас в гостях. А мне как раз он тоже нужен. Есть и к нему вопрос. И если вы губернатор, то к вам просьба. Только вам могу довериться. Куда ни обращалась прежде, от ворот поворот. Еще и угрозы.

– Заходите, раз есть серьезный разговор.

Что случилось с Марфой в этот миг, объяснить трудно. Обмякла она, слезы застелили глаза, вырвалось рыдание – взахлеб, со стоном. Губернатор подхватил ее, усадил в кресло и сердито приказал секретарше:

– Воды! Полный стакан.

Взяла Марфа дрожащей рукой стакан, выпила жадно, словно провела долгое время в знойной пустыне, и преобразилась. Отерла ладонью слезы и, вставая, упрекнула себя:

– Ишь, нюни распустила… Любимого спасать нужно, а не реветь коровой.

– Заходите. Расскажите, кого и от чего спасать. – Когда же вошли они в кабинет, губернатор заговорил иным тоном: – Я догадался, о ком пойдет речь. Нет, не перебивайте, лучше расскажите обо всем, что наболело.

– С чего начать? Сейчас, соберусь с мыслью, – малая пауза, и долгий рассказ о том, как восстанавливали колхоз, как потом его отменили, раздав паи. Предполагали, что вот-вот приедут землемеры, поэтому решали, кому где отмерять участки.

– Илье Петровичу, он закоперщик во всех колхозных делах, единодушно постановили у Круглого озера отмерить. Дюжину га. А мне – рядом. Я не последнюю скрипку играла, Илюше старалась помогать, вот люди и уважили. Предлагали Илье Петровичу занять свободный дом, бывшего председателя, он отмахнулся. А свой дом, который немцы сожгли, восстанавливать ему некогда было. Насобирали полусгорелые бревна со всех спаленных фашистами домов, вот он в той домушке и живет. Ну, ладно, со временем переехал бы ко мне, да тут мироед нарисовался, о своем дедушке, тоже мироеде, вспомнил. Предъявил какие-то бумаги, что он наследник, и предложил продать ему паи. Деньги заплатил, кто согласился. Илюша же уперся. Когда, говорит, отмежуют мой пай, тогда и поговорим. Погрозил тогда мироед, что на карачках приползешь ко мне. Отсюда и пошло-поехало… На меня руку поднял управляющий, продажная сволочь, я его ухватом к стенке и пониже пупка лягать стала. Понарошку. Жалеючи. Мужик он видный, а вдарь я ему чуток пониже да со всей силы, что бы от его видности осталось? А он матюгается угрозливо, злобя меня. Терпела. Только могла та терпежка кончиться. Взвыл бы тогда голодным волком, а после заскулил бы кутенком брошенным, да ко времени Илюша прибег, узнавши, что ко мне управляющий, холуй мироеда пожаловал. Увидел, что помощь его не нужна, понял, что веду воспитательную работу, попросил отпустить поганца. Я согласилась при условии, что он поклянется не трогать нас. Поклялся, а вышло, что подлей он подлого… В милицию я – пригрозили, чтобы рот закрыла, а то за соучастие посадят. К главе района, он руки развел. Вот и все. А генерала пограничного хочу спросить: служил когда в пограничниках мой любим, нужен был, а попал в беду, никому не нужен? Отпахал свое, а там – хоть трава не расти?

Молчание воцарилось в кабинете. Генерал долу глаза опустил, не зная, что ответить, губернатор же решал, повести ли с Марфой откровенный разговор или до времени просто обнадежить? Определил в конце концов: не только раскрыть карты, но и привлечь ее в борьбу с лихоимцами. Решил начать предельно откровенный разговор:

– Криминал приговорил Илью Петровича к смерти, но мы все сделали, чтобы обезопасить его. Готовить пищу ему станет жена начальника следственного изолятора.

– Давайте, я стану готовить! Он уже привык к моей стряпне.

– У вас иная роль. Завтра же возвращаетесь в район, губернатор, мол, руками развел. Принять принял, но дал понять, что следователи ему не подвластны. Требуйте, поэтому, реального расследования. Хорошо, если вас арестуют. Не бойтесь, я буду лично следить за вашими «скандальными» действиями.

– Почему завтра? Я готова ехать хоть сейчас.

– Сейчас вас отвезут в уютный домик, где поужинаете и встретите журналистку нашей окружной газеты. Боевитостью она похожа на вас, а то и еще неугомонней. Все-все ей расскажите. Утром – на автобус. Я мог бы выделить машину, но на рейсовом более убедительно.

– Все понятно… А вот к пограничному генералу у меня просьба. Илюшу, как он рассказывал, представляли к третьему ордену Славы, но не дали, обидев сильно его. Та обида – камень на сердце у него. Вернуться бы к тому представлению. Разобраться, верно ли он поступил?

– Беру на заметку.

– Ты, мил человек, не на заметку возьми, а сердцем почувствуй, каково не за понюх табака, виноватить?

– Приму все меры, чтобы восстановить справедливость, если она нарушена.

– Ну, тогда я пошла?

– Вас проводят, – и губернатор поднял трубку.

4

Удивительно, но и в камере-одиночке Илья Петрович сопоставлял сегодняшнюю напраслину с той, какая случилась в лесу у схрона бандбоевки. Никому о своей обиде не говорил, даже Марфуше, и не представлял, что она все поняла именно потому, что с неохотой говорил он о том единоборстве с бандеровцами…

Все получилось, можно сказать, случайно. Несли они вдвоем с напарником службу дозора и, не встретив ничего подозрительного, возвращались в расположение отряда. Шли, правда, не расслабляясь, потому первыми услышали разговор большой, похоже, группы людей.

– Маскируемся, – приглушенно, к чему приучены пограничники, скомандовал Илья.

Своевременная мера. Буквально под носом у них возвращалась бандбоевка из села, на который совершила набег. На горбу у каждого – мешки, набитые битком, но самое главное – пленницы: трое молоденьких русских девушек. Вступить в бой? Фактор неожиданности даст на какое-то время преимущество, но слишком неравные силы. Погибнут и пленницы. А им жить да жить, им детей рожать.

Младший наряда приложил уже к плечу автомат, но Илья шепнул:

– Пропускаем…

А когда бандеровцы прошли, приказал:

– В отряд с докладом! Я – по следу. Оставлять буду метки. Пока подойдет поддержка, стану действовать по обстановке.

Чем погрешил он, принимая такое решение? Безумно было затевать бой, явный результат которого ясен, хоть к ворожее не ходи.

Илья шел по следу более часа, оставляя метки. Осторожно шел, чтобы не напороться на оставленный для страховки заслон. Опасения его, однако, были зряшными: бандеровцы, довольные налетом (вон какая добыча!), предвкушали еще и утеху, ради которой вели в свое логово пленниц, потому вовсе не думали о возможной погоне. Когда же Илья понял, что они пришли к схрону, он осторожно подкрался поближе. Ельник позволял это сделать скрытно.

Укрытие хорошее, лежи и жди, когда подоспеет подмога, но мысли были иными: как вызволить девушек? И решение пришло почти сразу: отползти назад метров на пять, туда, где высилась развесистая ель, взобраться на нее и оттуда скосить часового. На выстрел отреагируют, высунется кто выяснить, в чем дело, – того тоже на мушку. Еще высунется, еще один отбандитствует…

Так и вышло. После того как остались лежать высылаемые на разведку, повыше поднялась крышка схрона, и длинной очередью защелкали пули по ельнику. Видел Илья стрелявшего, но не спешил с ответом. Ждал. Вот еще один автоматчик присоединился, потом еще один.

«Ну что, голубчики? Упокою вас…»

Двоим достались его меткие пули, третий успел скользнуть вниз.

Обнаружен. Менять, стало быть, нужно срочно позицию. Илья начал было спускаться, но тут из схрона поднялась вначале белая рубашка, правда, не первой свежести, затем возник перед ним бандеровец.

– Я командир подразделения ОУН-УПА. Я готов на переговоры! Ваши условия.

«Неужели он и впрямь считает, что нас несколько?» – подумал Илья и тут увидел, что в его сторону направлен автомат из люка. Скажи он слово, и очередь прошьет его.

«Не на того напали», – хмыкнул Илья и выстрелил, выцелив голову автоматчика.

Вот теперь можно и разговоры разговаривать. Верней, диктовать свои условия…

– Следующая пуля твоя, если надумаешь подличать! Спрятаться не успеешь! Наши (он сделал упор на этом слове) условия такие: девчат выпускаете. Ты остаешься на месте, пока они не убегут в лес.

– Потом пуля в меня?

– Нет. Я командир пограничного подразделения. Даю честное слово, что ты укроешься в своей норе. Мы уйдем через полчаса. Все, кто попытается подняться наверх, будет застрелен. – Помолчав немного, добавил: – Вы должны осознать, что плетью обуха не перешибешь. И чем больше зла вы совершите, тем строже кара. Одумайтесь, повинитесь. Отсидите тогда малый срок – и вольные казаки.

Торопливо скользнул в бункер бандеровец, не очень-то поверив пограничнику, – сам он не сдержал бы слова. Через несколько минут выбрались наверх девчата.

– Бегом в лес! Я догоню.

Повременил минут десять и спустился с дерева. Он был уверен, что бандеровцы не рискнут сразу же выбираться из своего логова. Пошагал догонять девчат, но оказалось, что те отошли всего на пару сотен метров и остановились.

– Бежать нужно, а вы стоите! – сердито упрекнул Илья девушек.

Те, однако, оправдались:

– А куда бежать? Везде лес, а дороги нет…

– А это что, – указал на следы, но потом махнул рукой: откуда им знать, как идти по следу.

– За мной!

Километра полтора пробежали, и девчата взмолились, прося хотя бы несколько минут дать отдышаться.

Остановился, начал спрашивать:

– Сколько их там?

– Было двадцать пять. Четверых вы, кажется, застрелили…

– У них чуть не до драки дошло. Каждый требовал «первенства». Главарь их усмирил, объявил жеребьевку. Газету какую-то разорвали и стали писать имена. Уже тянуть начали, а тут спасительный выстрел… До нас ли им?

– Спасибо, родные вы наши!

– Один я… Потому прошу пересилить себя. Погоня может быть.