Жизнью смерть поправ (сборник)

После такого признания Илье не требовалось поторапливать девчат: им очень не хотелось вторично попадать в руки бандеровцев.

Лишь в паре километров от городка встретили они два отделения пограничников. Двух бойцов отрядили сопроводить девушек до школы, в которой они учительствовали и в ней же квартировали, остальных Илья повел к логову бандитов, предупредив, однако, что зряшной будет вылазка, ибо боевка успеет уйти.

Так и вышло. Успели уйти бандеровцы, оставив не похороненными убитых Ильей боевиков. Положили рядком, накрыв их лишь лапником. Стало быть, вернутся какое-то время спустя, чтобы закопать, либо отнести родным. Илья даже посоветовал командиру группы подержать возле схрона засаду, но тот отмахнулся.

Непосредственные командиры представили его к ордену Славы первой степени за смелое единоборство с бандбоевкой и освобождение захваченных учительниц, поддержало и командование округом, но отчего-то запротивились и секретарь обкома, и председатель облисполкома. На явный скандал руководители погранокруга не пошли, не желая осложнений, ибо с формальной точки зрения местная власть была права: не должен был Илья оставлять боевиков, а тем более давать слово, что не тронет их (откуда им было известно его обещание?), а следовало ему держать схрон на мушке до прибытия подкрепления. Несогласные даже вспомнили хрестоматийные слова: «Если враг не сдается, его уничтожают». Вот если бы бандеровцы сдались Илье, тогда награда возможна, в данном же случае – ни в коем разе.

Отчего заупрямились партийно-государственные власти, Илья не понял и тогда, не совсем понимал и все последующие годы, молча переживая обиду. Особенно остро она вцепилась в сердце недели через две, когда его поступок оправдала сама жизнь: бандбоевка пришла с раскаяниями в милицию, сказав, что они вняли совету пограничников, которые порекомендовали, оставив их живыми, сдаться советским властям. На вопрос, отчего так долго не приходили после того, как один пограничник так перепугал их, ответили вначале удивленным вопросом:

– Как один? Не может быть!

– Может или не может, но было… Но вы не ответили на вопрос.

– Командир противился. И его подручный, который вешал плененных красноармейцев и всех, кто против самостийности. На мине в лесу оба подорвались, пугать теперь некому. Отсидим, что присудят, и будем жить вольно, а не по лесам ховаться…

Вот тут бы и вернуться к представлению, но смалодушничало окружное начальство, не осмелилось передокладывать, как они называли «повторно поднимаемый вопрос»…

Долго терзали бы ветерана грустные воспоминания, сравнивание прошлого с настоящим, но заскрипел ключ в дверном замке, и в камеру вошел начальник следственного изолятора – в добром расположении духа, держа в руке объемистую сумку.

– Вот обед и ужин. Завтрак, свежий, привезут. Губернатор выделил солидную сумму для покупки продуктов.

– Губернатор? В его праве вызволить меня отсюда…

– Верно, но он избрал иной путь. Вот предписание охранять вас как зеницу ока, – начальник показал гербовый лист, – пока приедет следователь из Москвы. Никто, конечно, не приедет. Это – легенда для одиночного содержания. Всего сказать не могу не потому, что скрытничаю, а потому, что и сам не ведаю. Твердо знаю одно: сидеть в заключении вам придется не менее недели, пока «двигатель, который пошел в разнос, не разнесет окончательно». Речь не только о вашем благополучии, а о благополучии вашего села, всего района, о разоблачении всех лихоимцев. Вам остается набраться терпения.

– Я-то что, вот Марфуша…

– По моим сведениям, она повстречалась с губернатором и согласилась принять активное участие в серьезной игре.

– Но это же опасно! Ее тоже могут арестовать, пока суд да дело, а в женском изоляторе тоже, думаю, есть камера, где случаются инфаркты или инсульты.

– Не волнуйтесь. Ничего с ней не случится, если даже арестуют. Для конечной фазы это будет даже лучше. Вы должны принять это, как неизбежность со счастливым концом.

«Со счастливым или нет – бабушка надвое сказала», – подумал Илья Петрович, но ничего не ответил. Риск, верно, есть, а есть ли выбор?

Начальник следственного изолятора тем временем достал пачку пакетиков, стопку ровно нарезанных листков и шариковую ручку.

– От каждой баланды, даже от компота – немного в пакетик. Дата и время. Понятно?

– Ясней ясного… Есть просьба: Марфуше сообщите, что я жив и здоров.

– Сделаем.

Едва начальник следственного изолятора вернулся в свой кабинет, как тут же вошли сменявшиеся дежурные. Доложили, что за время его отсутствия происшествий не случилось.

– Сменяйтесь, – велел начальник и сел в кресло, чтобы позвонить жене, но принявший дежурство попросил остаться, дабы получить разъяснения по некоторым вопросам.

– Выясняйте неясное, – с явной неохотой согласился начальник. – Слушаю.

– Не рискуешь ли, начальник? Тобой многие недовольны. Совет намерены собрать, суд судить.

– Знаю, что не все ладно идет, но что я могу поделать? – слукавил начальник и подал подчиненному предписание губернатора. – Вот такие коврижки.

– Но приказ, что в камеру три, намного раньше был отдан? За время поездки к губернатору все могло случиться…

– У вас, – обращение на «вы» он особенно подчеркнул, – не совсем точные данные. Приказ определить в одиночку отдан губернатором сразу же, как я принял преступника. Значит, утечка. Или Москва вела ветерана, следя за его каждым шагом. Тут законникам стоит разобраться. Прежде, чем судить меня.

– Разберемся…

– Вот и ладно. Несите службу.

– А ты кумекай, как поправить дело.

В это же время губернатор и генерал тоже «кумекали», что сделать, чтобы не пострадал начальник следственного изолятора. Вроде бы один выход у него: стараться больше времени проводить на службе. Даже ночевать в своем кабинете, держа дверь на запоре.

– У меня более радикальный совет. Пограничный наряд прикомандирую для якобы более надежной охраны преступника, которым интересуется ФСБ.

– Дельно! Только со своим руководителем согласуй. Ему, правда, не в новинку твое предложение, по моей информации они «ведут» предполагаемых главарей организованной преступной группы, весьма разветвленной, подмявшей под себя кое-кого из властных структур и руководящих работников милиции.

– Улов может быть очень большой.

– Не станем гопать, не перепрыгнувши. Давай поговорим еще об одном, тоже насущном. Скажи, сколько на территории вашего управления ветеранов пограничных войск?

– Пока не могу ответить. Я дал команду заняться этой проблемой. Жду ответа.

– Ждать можно долго, а можно проработать вопрос в считанные дни. Ветеранам не по двадцать пять лет, им сегодняшнее внимание важно, а не ожидание того, что какой-то чин когда-то выяснит, кому какая поддержка нужна. Об аресте ветерана к вам поступила информация из Москвы?

– Нет. Письмо пришло туда до ареста.

– Обратите внимание: не нам написали, а в Москву. И там не отмахнулись. Упрек нам и наглядный пример… Стоит, думаю, не отмахиваться от предложения любящей женщины, разобраться с отказом наградить ветерана третьим орденом Славы.

– Лично займусь этим вопросом.

– А у меня возникла интересная, на мой взгляд, идея: журналист, поговорив с защитницей ветерана, поедет в село якобы с целью описать опыт ведения частного сельскохозяйственного предприятия. Там, уверен, получит богатейшую информацию, которая срочно будет опубликована. Я за этим прослежу.

– Кажется, обо всем договорились. Действуем. Стремительно, не дав криминалу понять, что происходит.

Все закрутилось.

К Марфе уже через пару часов приехала журналистка областной газеты с диктофоном, и беседа их затянулась до полуночи.

Пограничные наряды заступили на дежурство возле дверей одиночной камеры и у кабинета начальника следственного изолятора, где он оставался на ночь.

Утром Марфа на первом же рейсовом автобусе ехала в районный центр, а журналистка – в село, вполне проинформированная обо всем, что там творилось.

Порции баланды, подаваемой разносчиками по всем камерам, ветерану же не из бачка, а в отдельной миске, доставили на срочную экспертизу. Самого же Илью Петровича по приказу начальника доставили в его кабинет якобы на предварительный допрос перед прибытием московского следователя.

– Чаек или кофе? – встретил ветерана начальник.

– Пока еще балую себя кофейком, когда подфартит.

Пока закипала вода, начальник докладывал ветерану:

– Машина завертелась. Вот-вот у меня появится следователь якобы московский. Будем гонять чаи и вести беседы. С вашей ярой защитницей все в порядке.

– А долго все это протянется?

– Трудно сказать. Но, по моим расчетам, дней пяток, не больше.

Он ошибался. Все произошло быстрее…

5

Первый визит журналистки – к участковому. Чтобы известить о своем задании (на самом же деле для того, чтобы проверить, в самом ли деле тот «гусь лапчатый», как о нем отозвалась Марфа). Известив о цели приезда, она уточнила, нет ли каких происшествий, которые могут отрицательно повлиять на замечательный опыт работы аграрного товарищества с ограниченной ответственностью? В ответ услышала вполне уверенное:

– Что вы, какие происшествия?! Дружно идет работа, в селе все спокойно.

На верхоглядство молоденькой журналистки надеялся участковый. Тем более что главной смутьянки в селе нет. Нет и упрямого ветерана. Посоветовал:

– Возьмите интервью у управляющего. Он все расскажет без прикрас. Готовый материал получите. Никаких дополнений не потребуется. Вас проводить?

– Нет-нет. Не утруждайте себя пустяками.

Ей не нужно было спрашивать дорогу: прошла по главной улице, как и рассказывала Марфа, до площади у магазина, а оттуда уже были видны и хоромина хозяина «ограниченного общества», и дом управляющего. Очень хотелось зайти в магазин, но она пересилила себя.

Узнав, что нежданная гостья из областной газеты, управляющий насторожился, но когда она поведала о цели своего визита, успокоился и жестом гостеприимного хозяина пригласил ее в гостиную:

– Уютно у меня здесь, за чашкой кофе и потолкуем о наших успехах. А они у нас показательные!

Интервью как интервью. Все ладом. Сельчане довольны, все обеспечены работой, но своих рук не хватает, поэтому на парниковое хозяйство пришлось приглашать иностранных специалистов. Думали, на ком остановиться: на корейцах или китайцах. Как те, так и другие – отменные овощеводы. Выбор пал на китайцев, и не ошиблись: рентабельно работают, с большой прибылью. Короче говоря, исходя из рассказа управляющего, главу кооператива можно и нужно наградить орденом. Впрочем, его самого тоже не мешает отметить с положительной стороны.

Все. Выключен диктофон, допит кофе, пора и честь знать. Управляющий спрашивает:

– Отвезти вас до города? Сейчас распоряжусь насчет машины.

– Я – на редакционной. Думаю, повстречаться с членами кооператива.

– Стоит ли? Разве мало материала для статьи? Что неясно, задавайте вопросы, я разъясню.

– Вроде все понятно.

– Тогда счастливого пути.

– Прощайте.

От крыльца лживого дома – и в магазин. Хозяйка в нем и одна покупательница.

– Здравствуйте. Я корреспондент нашей областной газеты Ксюша. Про житье ваше в кооперативе буду писать. Есть и к вам вопросы.

– Здравствуйте, если не шутите… На вопросы, если посильные, отвечу со всем моим удовольствием. Зовут меня Катериной. Проще – Катя.

– Первый вопрос: вам запрещали продавать продукты ветерану войны?

– Но это к кооперативу, если у нас такой есть, не относится…

– Но к житью-бытью в селе относится?

– Конечно.

– Так почему же вы, Катя, не дали ход делу по вашему насильственному удержанию в доме председателя так называемого кооператива?

– Стало быть, вы не о кооперативе писать собираетесь?

Не заметили женщины, как ойкнув, выскользнула из магазина покупательница.

– Напишу о том, что расскажите.

– Предполагаю, что вам все известно от Марфы-атаманши…

– Но вы не ответили на мой вопрос…

– Как сказать… Давайте сперва вы, Ксюша, мне признаетесь, знали ли мужскую ласку?

– Я замужняя. Сынишка в садик пошел.

– Ишь ты… А глядя на вас, можно подумать, что еще нецелованная. Впрочем, если приглядеться, то на нашу атаманшу чем-то похожи… А теперь ответ: сытый голодного не разумеет. Через месяц после свадьбы мой муж был призван в армию, а вскоре направлен оказывать братскую помощь афганскому народу. Там и погиб… А я не уродина какая. Я – женщина! А тут – такое… Пришел Коляша, один из тех, кто охраняет дом мироеда, и говорит, чтобы я без сопротивления шла с ним. Задержана, мол, ты по приказу хозяина. Пошла, куда деваться? Вечером напарник его Леха: потешимся, говорит, как велено. А через дверь мне все слышно. Коляша в ответ: постращать, как повелели, я согласился, но насильничать не стану. И признался: запал, говорит, на нее, на меня, значит, не в силах хоть чуточку ее обидеть. А прогонят с охранника, не беда, найду себе работу. У китайцев. Твоя, говорит, краля, посодействует. Напарник Коляши снюхался с пригожей китаянкой. Вечером он к ней утопал, я же к Коляше сама пришла. Он мне тоже нравился до этого, а тут и вовсе все ладом пошло. Вот и суди, какое дело я могу заводить… Мы с Коляшей тайно и теперь встречаемся.

– Поняла и приняла.

Она еще что-то спросить собиралась, но в магазин ввалились сразу несколько женщин, явно спешивших застать журналистку, пока та не уехала. Следом – еще и еще. Наполнился магазин женщинами. В основном пожилыми. Ни одного мужчины. Тут же начали вопрошать, о каком-таком опыте собирается залетная гостья писать, не поговоривши с народом?

Очень хотелось откровенно признаться, ради какой цели она здесь, но не велено было этого делать, поэтому ответила неопределенно:

– Напишу, что вы мне расскажете, и то, чем поделился управляющий.

Бабоньки загалдели было, но в это время в магазин вошел Леха-уркаган, и все сразу замолчали.

– Вы же выяснили, кажется, что материала для статьи достаточно…

– Я ничего подобного никому не говорила. Считаю, что не только вправе, но и обязана услышать мнение членов сельхозтоварищества.

– Это ваше право может окончиться печально, если не трагически…