Жизнью смерть поправ (сборник)

– Два дня мучилась Галочка… – всхлипывая, говорила Мария. – Два дня! Похоронили ее у дерева, под иголками! – снова зарыдала, но пересилив себя, продолжила: – А Эрземберг поехал в поселок. Несдобровать нашим сыновьям. Нет у нас детей, Андрюша… Нет! Во всем виновата я!

– Это война, Маня…

У Андрея разрывалось сердце от жалости к обессиленной, исстрадавшийся жене, с отчаянием думал он о погибших детях своих, был подавлен вот так неожиданно свалившимся горем, по щекам его катились слезы, но в темноте их не было видно, а говорить себя Андрей заставлял как можно спокойней:

– Варвары на нас напали. Варвары. По всей стране горе, Маня, – в голосе его появился металл. – Я буду мстить! За твои слезы! За смерть детей! Жестокая будет месть! Ох, жестокая!

– Верно, Андрей. Кровь за кровь! – поддержал Барканова Хохлачев, который подошел к ним и, услышав конец разговора, понял все. – Утешать вас, дорогие, не буду. Да и чем утешить? Одно скажу: мстить будем беспощадно!

– В Ригу пробьемся, уедешь, Маня, к своим. Поживешь там, пока прогоним фашистов.

– Нет, Андрюша, я останусь с тобой! Я буду убивать фашистов. Я смогу. Я сумею… – повторяла она, как во сне.

– Точка. Пойдемте к машинам. Поспать нужно часок.

Но ни Мария, ни Андрей так и не уснули, хотя лежали тихо на разосланных шинелях. А как только прозвучала команда «подъем», Мария вновь разрыдалась. Андрей, обняв ее и поцеловав, сказал твердо:

– Если, Маня, ты решила бить врагов, зажми нервы в кулак. Договорились?

Она вытерла уголком косынки слезы и, сдерживая рыдание, пообещала:

– Я постараюсь, Андрюша. Я – смогу.

Когда садились в тупорылые немецкие грузовики, она уже казалась спокойной. Села в кабину рядом с Андреем, прижалась к нему и молча стала смотреть на дорогу, которая вначале медленно, потом все быстрей и быстрей побежала навстречу. Автомат держала на коленях. Бережно. Как ребенка.

Ехали без остановки, словно не было войны, не было кругом фашистов, и Андрей начал уже думать, что они опередили вражеские части и вот-вот встретят полки Красной армии. Он даже сказал об этом вслух, но Мария с шофером промолчали.

Под вечер головная машина остановилась у неширокой, но глубокой реки: мост оказался взорванным. Пограничники пошли было искать брод, но их с противоположного берега обстреляли. Они ответили огнем, а машина попятилась от берега в лесок, где остановилась вся колонна. Все ждали команды, но только через полчаса начали передавать от машины к машине: «Начальники застав – к капитану!»

Подбегая к коменданту, Барканов увидел краскома-пехотинца и подумал с радостью: «Наконец-то! Теперь получат фашисты по зубам!»

Когда же собрались начальники застав и краском, представившись комбатом, заговорил, Андрей понял, что подобные надежды несбыточны…

– Немецко-фашистские войска блокировали Ригу с севера и северо-запада, чтобы не пропустить наши отступающие части на помощь обороняющемуся гарнизону. Наш стрелковый полк начинает прорыв с наступлением темноты. Задача пограничников прикрыть правый фланг. Это – приказ командира полка.

– Вопросы? – спросил Хохлачев начальников застав и, понимая, что никто сейчас не задаст никакого вопроса, что каждый выполнит любой приказ, все же подождал немного, как и положено было поступить командиру. Заговорил сам, после малой паузы:

– Машины оставляем. Готовьте людей к пешему маршу. С собой взять только необходимое. Главное – оружие и боеприпасы. Лишнее имущество и машины сжечь! – И вновь спросил: – Вопросы? Если нет, выполняйте.

Медленно тянулось время. Солнце, казалось, остановилось над лесом, словно боялось уколоться об острые вершины сосен, а лесной воздух – душный, просмоленный, густо настоянный на хвое, – дурманил. Хотелось развалиться на теплом хвойном ковре и лежать, ни о чем не думая, ничего не замечая вокруг, кроме клочков видневшегося сквозь ветки раскаленного бездонного неба. Но только на минуту позволил себе Андрей расслабиться. Он, поцеловав Марию, сказал, вставая:

– Лежи. Отдыхай. Трудная впереди дорога.

Пошел к бойцам, набивавшим под развесистой сосной автоматные магазины патронами.

– Что, разморила жара? – бодро спросил Андрей, сел рядом с красноармейцами, глянул на тускло поблескивавшие промасленными гильзами цинки, и попросил: – Дайте-ка мне.

Он споро набил несколько магазинов, потом взял ленту к «максиму» – все делал быстро и вместе с тем поторапливал подчиненных.

– Каждая лишняя пуля в бою – смерть фашисту. А усталость, что ж, нужно перебарывать. Почаще пот вытирайте с лица, вот и порядок будет. Снарядимся до отказа, возможно, часок выкроим для отдыха.

Но они сэкономили больше. Часа два поспали, подложив под головы жесткие вещмешки. Только Андрей так и не смог заснуть. Думал о детях, о Марии, пытался понять, отчего приходится отступать и отступать, хотя (он видел это) многие пограничники готовы были лучше погибнуть в бою, чем выполнить приказ об отступлении. И еще мелькнула у него предательская, как он оценил ее, мысль: почему не вступили в сражение с фашистами части поддержки пограничных войск, и обороняться им пришлось самим, не имевшим на вооружении ни артиллерии, ни танков? Более того, ими начали затыкать дыры. Вот и теперь командир полка (целого армейского полка!) определил им прикрывать свой отход. Он отмахнулся от подобной кощунственной мысли, а она была ой как справедлива. Не затыкать бы прорехи отлично подготовленными бойцами, а использовать их в разведке, как это делалось в России испокон веков, да вести борьбу с диверсантами и шпионами, которых немцы забрасывали в наши тылы, чтобы сеять панику, разрушать коммуникации и, что весьма вредоносно, следить за каждым передвижением наших войск. Наши же батальоны, полки и даже дивизии, разрозненные, зачастую не знали, где противник и куда он наносит главный удар. К такому использованию пограничников в конце концов придут наши маршалы, чьи бронепоезда так и остались на запасных путях вплоть, почитай, до Сталинграда, но с опозданием. Придется вместо погибших при затыкании дыр западных пограничников собирать с миру по нитке со всех границ Союза, оголяя их. Но подобный масштаб бедствий, нанесенный в первые месяцы войны, не мог сталь достоянием начальника заставы, поэтому он отмахнулся от возникшего сомнения, чтобы не расслабляться перед предстоящим тяжелым боем. Приказ надлежало выполнить во что бы то ни стало, но, главное, – с малыми потерями, поэтому нужно думать только о том, как ловчее биться с врагами. А они, эти первые бои, по понятиям Барканова, были успешными, и каждый раз он надеялся, что после очередного успеха, как под Вергали, под Венспилсом, начнется наступление, но следовал новый приказ об отходе, и приходилось подчиняться…

Война началась непонятно для Андрея. Совершенно непонятно. Вот и теперь предстояло отступать, но не просто отступить, а пробивать себе путь для отступления. А с ним – Мария. Что будет с ней? Как сохранить ее? Как узнать, живы ли мальчики? И если живы, как помочь им? Мысли эти, сменяя друг друга, теснились в возбужденном мозгу Барканова, не давая покоя, наполняя душу тоской и обидой. На кого обида? Андрей не знал. Он мог обижаться только на себя, но и себя он ни в чем не мог упрекнуть…

Темнота тем временем заползала в лес, пора было поднимать заставу и выводить ее к реке.

Реку пограничники форсировали без выстрела. Фашисты отступили по всему фронту, как только передовой батальон полка, переправившись через реку, прорвал в нескольких местах оборону противника, и в эти прорывы стали входить основные силы. За рекой тоже встречались только небольшие засады автоматчиков и пулеметчиков, но и те, обстреляв головные дозоры, сразу же отступали, будто нарочно пятились, как на маневрах.

– Не нравится мне эта свистопляска… Заманивают, похоже, – недовольно ворчал Хохлачев, словно жаловался Андрею и Марии, идущим рядом с ним.

Хохлачев предполагал, что немцы, пропустив их через лес, в неудобном для обороны месте окружат. Он даже послал красноармейца для связи в штаб полка с донесением, в котором предлагал усилить фланги и оставить заслон в тылу, и теперь ждал ответа.

Андрей соглашался с Хохлачевым, но ничего не предлагал. Он шагал и упорно думал о том, как узнать, что с сыновьями, как поступить с Марией? Он то и дело смотрел на нее, изможденную, убитую горем, молча, как заводная кукла, шагавшую по дороге. Андрей понимал ее состояние, потому что и сам готов был выть от бессильного отчаяния – он, здоровый мужчина с оружием в руках, столько повоевавший с басмачами, не смог защитить семью и вынужден уходить все дальше и дальше от детей, которые, вполне возможно, живы и ждут его отцовской помощи… Какой уже раз он вел мысленный разговор с Марией, убеждал ее эвакуироваться в тыл (все у него получалось убедительно), о том же, что им еще нужно пробиться к своим через фашистские заслоны, а смогут ли они это сделать – не думал.

Начало светать. Ответа от штаба полка не пришло, и Хохлачев намеревался послать еще одно донесение. Он спросила у Барканова:

– Как думаешь, не сдублировать ли? Вдруг посыльный не дошел.

– Не помешает, – ответил Андрей и вновь замолчал.

Хохлачев открыл полевую сумку, чтобы написать донесение, но тут показался посыльный. Первым его увидел Барканов.

– Товарищ капитан, посыльный наш.

Боец усталой трусцой подбежал к коменданту и доложил, что приказание выполнено.

– Ответ есть?

– Так точно, – козырнул боец и подал аккуратно свернутый треугольник.

Хохлачев, развернув треугольник, прочитал: «За правый фланг отвечаете головой!» Нахмурился и передал записку Андрею. Тот тоже прочитал и протянул неопределенно:

– Вот такие вот дела…

Вернул записку, вынул карту и принялся внимательно ее разглядывать. Потом предложил:

– Разрешите мне в лесу остаться. Мы находимся сейчас примерно вот здесь. Лес кончается. Дальше поля и усадьба. Село вот тут. Там, вероятней всего, готовится встреча. Могут отрезать и от леса. А я здесь засаду сделаю. За Марией, прошу, Денис Тимофеевич, приглядите.

– Я с тобой, Андрюша.

Андрей посмотрел на нее, потеребил брови (Мария удивилась этой новой его привычке) и сказал:

– Жарковато здесь, Маня, может стать.

– Не гони, Андрюша. Ты один у меня… – стиснула зубы, чтобы не разрыдаться. Справившись с собой, заявила решительно: – Об эвакуации, Андрюша, и думать забудь. Я буду убивать фашистов! Буду!

– Что же, Андрей Герасимович, зачисляй жену на полное довольствие. Ты пойми ее. Она – мать, – примирительно проговорил Хохлачев.

Андрей же резко возразил:

– Мое это дело, а не ее!

– И мое, Андрюша. Не нужно зря настаивать. Я не отступлюсь.

Андрей опять начал теребить брови, но Мария отвела его руку. Поцеловав ее, попросила:

– Не нужно, Андрюша.

Барканов никак не мог согласиться с женой, он хотел, чтобы она была в безопасности, боялся потерять ее, но и не знал, что противопоставить ее настойчивости. Впервые за всю их совместную жизнь она так упрямо защищала свое решение. Тогда, перед войной, посоветовав ей уехать домой, он не слишком настаивал, и она, как думал теперь Андрей, понимала, что ему приятно ее желание быть вместе, ее забота о нем (сколько раз он проклинал себя за это). Теперь же, хотя Мария и видела, что он не согласен с ней, она не отступалась.

Андрей искал убедительное, веское слово, но она опередила его:

– Ты командуй, Андрюша. Я рядом буду. Не помешаю. Оберегу, наоборот. Как ординарец твой.

– Что ж, как говорится, с богом! – решил спор капитан Хохлачев. – Ты, Андрей Герасимович, связь поддерживай. Лес покинешь, как мы населенный пункт минуем. Переместишься в него. Так по рубежам станем двигаться.

Увы, менять им рубежи не пришлось. Только лишь застава Барканова, облюбовав удобное для обороны место, залегла и затаилась, в лесу появились автоматчики. Шли бесшумно, но быстро. Плотной цепью. Словно густым гребнем прочесывая лес.

– Крепкий нож в спину подготовили, – проговорил пограничник, лежавший чуть поодаль от Барканова. – Только сами на него наткнутся…

«Встретить – встретим, – вздохнул Андрей, – но мы-то – в мешке».

Отправив связных с донесениями к коменданту и в штаб полка, Барканов приказал негромко:

– Подпустим поближе. Огонь по моему сигналу.

Покатилась, словно шелест листьев, эта команда от пограничника к пограничнику на фланги, а в это время оттуда, куда ушли остальные заставы, донеслись вначале редкие выстрелы, вслед за ними, распарывая туманную тишину, рявкнули орудия, затараторили пулеметы и автоматы. Немцы, шедшие цепью по лесу, побежали. Они спешили к опушке, чтобы встретить русских, если те начнут отступать. Пограничников, укрывшихся на их пути, они не видели.

– Отползла бы ты, Маня, в тыл, переждала бой, – попросил Андрей Марию.

– Не нужно, Андрюша. Договорились же, – полушепотом ответила она и приложила автомат к плечу. – Пора, Андрюша, командуй, а то не сдержим.

Он не ответил. Тоже изготовился к стрельбе, но ждал, когда вражеские автоматчики подбегут поближе. Чтобы расстреливать их в упор.

А там, за лесом, бушевал бой. Не удалялся, а приближался. Так же быстро, как и вражеская цепь.

«В капкане! В капкане! Откуда у них такая сила?» – задавал себе вопрос Барканов, не отводя глаз от бегущих между деревьями немцев. Нажал на спусковой крючок, когда до них оставалось метров пятнадцать.

Немецкая цепь остановилась, словно натолкнулась на непреодолимое препятствие. Выламывались из густого гребня зубья, редел гребень стремительно.

В центре бой вскоре затих, только на флангах не умолкали автоматы и пулеметы. На левом фланге начали рваться гранаты.

– Маня, оставайся здесь, – бросил Андрей и, вскочив, устремился на левый фланг. Но Мария ослушалась: побежала следом и догнала его. Андрей глянул на жену недовольно, но ничего не сказал. Да и не до разговоров было ему сейчас, все мысли Барканова были сосредоточены на том, как выиграть бой и не пропустить немцев к опушке. Он хорошо понимал, что застава держит лишь маленький участок леса, фашисты могут обойти и уже наверняка обходят пограничников справа и слева, лишь частью сил, и то только на флангах, атакуют заставу. Засада начинает терять всякий смысл. Лес все равно фашисты захватят.

«Пару бы застав сюда, – думал Барканов. – И гнать немцев. Гнать из леса, пока не пришли в себя».

Будто передались Хохлачеву его мысли. Оставил тот перед селом одну лишь заставу, остальные повел в лес. Андрей и Мария, еще не успев добежать до фланга, увидели пограничников, и Андрей, приказав своим бойцам: «За мной!» – повел заставу в контратаку.

Бой в лесу для пограничников – не новость. Приходилось встречаться и с бандитами, и с диверсионными группами, делать засады, самим попадать в них – победить пограничников в лесном бою не так-то легко, поэтому, как ни старались фашисты, удержаться им не удалось. Когда полк, не выдержав нажима немцев, начал отходить в лес, он уже был безопасен. Только летели снаряды, срезая вершины деревьев, переламывая сучья, выворачивая при взрывах корни.

Все гуще и гуще наполнялся лес удушливой пороховой гарью, а снаряды и мины рвались и рвались. Оставаться на этом месте было опасно: люди гибли от осколков, да и немцы все равно обложат лес и уничтожат полк вместе с комендатурой. Командир полка собрал комбатов и коменданта.

Вернулся Хохлачев очень скоро и сразу же передал начальникам застав новое решение командира: полк ночью начинает отход в направлении Пскова. Комендатура прикрывает отход.

– Сейчас бы нужно, – высказал свое мнение Барканов. – До ночи немцы перегруппируются. Ночи не надо бы ждать.

– Приказ командира, товарищ старший лейтенант, не обсуждается, – одернул Барканова Хохлачев и добавил, уже мягче: – Давайте покумекаем, как это сделать с меньшими потерями. Нам придется…

Последние его слова заглушили треск ломавшихся сучьев и взрыв, взметнувший в нескольких метрах от командиров трухлявую хвою, рваные корни и комья сухой земли. Над головами прижавшихся к земле просвистели осколки, защелкали по стволам деревьев. Вслед за первым, рванул второй снаряд, но уже чуть подальше, потом третий, четвертый…

– Ложись! – крикнул Хохлачев и перебежал в первую воронку.

Барканов прыгнул в нее же, остальные начальники застав укрылись попарно в следующих. Взрывы начали уходить вправо.

– Ты, Андрей, за плугом ходил? – вдруг спросил Хохлачев.

– Нет, – ответил Барканов, удивленный столь неожиданным вопросом.

– Дух от развороченной земли голову дурманит. Вот и тут дышит она. Чувствуешь, как землей пахнет? Даже гарь удушливую одолевает. Ее снарядами, а она пахаря зовет. Брось семя – взрастит…

Хохлачев взял горсть земли, помял ее, начал сыпать струйкой, будто проветривая. Отряхнул ладонь, встал и проговорил, словно убеждая самого себя:

– Пора за дело.

Выбрался из воронки, сел у сосны на мягкую хвою и достал карту. Подождав, пока подойдут и сядут в кружок начальники застав, начал показывать им маршрут, намеченный полком, определять, на каких рубежах пограничникам предстоит ставить заслоны. Закончил как обычно:

– Вопросы есть? – И после паузы добавил: – Всех раненых передать в полковой медицинский пункт.

Хохлачев начал сворачивать карту, но никто не поднялся. Закуривали. Никто ничего не говорил, но все понимали, что вряд ли удастся им снова собраться вот в такой тесный кружок. Каждый бой вырывал кого-то из их рядов. Командиров в комендатуре осталось совсем немного. Кому их них удастся дойти до своих?

Молча курили. Хохлачев, понимая их состояние, не торопил. Только тогда, когда многие начали гасить о каблуки сапог окурки, сказал:

– Что ж, друзья боевые, помянули павших, теперь за дело.

Дел-то, собственно, почти никаких. Перебегай между деревьями, когда начинают рваться снаряды, меняя спешно место, и вновь набивай остатки патронов в магазины, проверяй (в какой уже раз) свое и трофейное оружие, жди ночи. А день, как назло, тянется бесконечно, уныло, морит застоялой духотой, густо смешанной с пороховой гарью. Першит в горле, а надрывный кашель болью отдается в голове, туманится взор. Выбежать бы из этого леса, подставить лицо свежему ветерку, набрать его полную грудь и дышать, дышать, как загнанная лошадь. Но нужно ждать ночи. Даже из фляжки воды не глотнешь: «максим» без нее откажет. Только для Марии красноармейцы выделили фляжку, чтобы смачивала она сложенный в несколько слоев бинт и дышала через него…

У каждого начала, однако, бывает конец. День, начавшийся боем, угас, затих. Даже перестали рваться снаряды и мины. Только гарь осталась висеть в неподвижных сумерках. От командира полка прибыл связной и сообщил:

– Начало через тридцать минут.

Наполнился лес приглушенным говором, отрывистыми командами, потекли колонны между деревьями, разливаясь и сливаясь, как протоки большой реки. Полк сосредоточился у опушки. Пограничники остались в лесу. Их задача – отсечь полк от противника и держаться насмерть. Пока же они только ждали. Хохлачев переходил от заставы к заставе, проверял, как подготовились они к бою, хорошо ли знают свои места в боевых порядках, сигналы связи и взаимодействия, а сам все ждал, когда заговорит опушка ружейно-пулеметным огнем. Он считал, что полк слишком медленно готовится к прорыву, и думал с возмущением: «Что тянут?! Ночь ведь коротка. Не успеешь оглянуться – светать начнет».

Бой все не начинался. Хохлачев пошел к заставе Барканова. Она сосредоточилась совсем недалеко, в нескольких десятках метров. Вскоре капитан увидел пограничников, окруживших своего командира и о чем-то с ним говоривших, а чуть правее их – Марию. Она стояла одиноко возле старой сосны и рядом с толстенным деревом казалась жердочкой. Гимнастерка висела на ней, как балахон.

Хохлачев с жалостью посмотрел на Марию, не решаясь подойти. Повернул все же к ней. А она не слышала его шагов, стояла неподвижно с опущенной головой, и только руки ее гладили ствол немецкого автомата.

– Мария, – тихо окликнул ее Хохлачев, подойдя почти вплотную, и поправился: – Мария Петровна, как настроение?