Жизнью смерть поправ (сборник)

«Где они, сынки мои? Как Маня с Галинкой? – какой уже раз с тревогой вспомнил Андрей о семье, и сам себя пытался успокоить: – В Риге уже должны быть».

Самолеты удачно выбрали время для атаки: танки начали перестройку, образовав плотный треугольник, и стали хорошей мишенью. Первые бомбы почти все попали в цель. Несколько танков загорелось. Неповрежденные рванулись вперед, разгрызая траву, расшвыривая комья земли, и второй заход с воздуха оказался менее удачным: остановились, загоревшись, только два танка. Еще два задымились на лугу после третьего захода. На заставу теперь двигалось всего четыре танка.

– Не демаскировать себя! – крикнул Барканов. – Танки пропускать, потом – связками гранат!

Он рассчитал, что танкисты не должны заметить оборонительной линии заставы и попадут в ловушку, и расчет его оправдался: два первых танка ухнули в глубокие ямы, замаскированные дерном, уложенным на жердях. Пограничники тут же накинули плащ-палатки на смотровые щели. Еще один танк, двигавшийся по дороге, подорвался на мине, а оставшийся невредимым пополз назад, отстреливаясь.

Первый бой выигран. Старший лейтенант Барканов видел, как взбодрились пограничники, слышал, с каким восторгом говорили они о летчиках, мастерски разбомбивших вражескую колонну. Бойцы поочередно подходили к танкам, попавшим в западни и беспомощно уткнувшимся длинными стволами в землю, довольно похлопывали по маслянистой жесткой броне.

Андрей и сам хотел подойти к танкам, но увидел, как из-за усадьбы неспешно выехали тупорылые грузовики с пехотой. Грузовики, как и танки, начали перестраиваться в линию, а когда до оврага оставалось метров четыреста, фашистские пехотинцы высыпались, словно горох, из кузовов и торопливой цепью начали наступление на заставу. Опять появилось несколько танков. Они догоняли пехоту.

– Без команды не стрелять! Танки пропустить, пехоту отсечь! – негромко распорядился Барканов (он еще надеялся, что фашисты не обнаружили оборону в овраге), и его команда тихо передавалась по окопам.

Вражеская цепь приближалась, оставляя за собой частые полосы примятой травы, будто прочесывая луг огромным гребнем. Барканов ждал… Он испытывал такое же чувство, как на охоте: хочется вскинуть ружье, но подпускаешь табунок уток поближе, чтобы различать лапки, иначе выстрел окажется бесполезным – сейчас старший лейтенант не спускал глаз с высокого худого офицера и ждал, когда станут видны его пальцы.

«Пора!» – определил Андрей, навел автомат на длинного офицера, но нажать на спусковой крючок не успел: высокий немец крикнул что-то, и цепь упала, как скошенная, в траву и исчезла в ней. Стремительно приближались лишь танки. Все это было так неожиданно, так не отвечало планам Барканова, продуманной им последовательности боя, что он растерялся. Андрей смотрел на опустевший вдруг луг с ползущими по нему танками да торчавшими, как застарелые копны сена, машинами, и не знал, какую команду подать, хотя вполне осознавал, что подчиненные ждут его слова, его решения. Он винил себя в том, что бой этот может быть проигран, по напряженному безмолвию в окопах определил, что никто не ожидал такого начала и потому все растеряны. Барканов понимал, что только действия могут вывести заставу из оцепенения и торопился найти выход.

– Скосить бы эту травку, – донеслось до Андрея, и он обрадованно подумал: «Верно. Умная голова!»

Потом глянул в ту сторону, откуда кинул ему боец спасательный круг, и крикнул громко:

– Противотанковыми гранатами – огонь! Перепахать землю!

Вздрагивала земля, бугрились черно-зеленые фонтаны, луг покрылся черными проплешинами, а потом они слились в неширокую взъерошенную полосу, похожую на ту, какими опахивают стога сена от шального пожара. Теперь было за что зацепиться глазу, видно было, где встретить врага огнем. И встретили дружно: уверенно заговорили пулеметы, хлестко ударили карабины, и, прерывая этот дружный говор, начали рваться гранаты, подкашивая немцев, пытавшихся прорваться через прогалину.

А вот танки ползли грозно, неудержимо, переваливаясь на воронках. Казалось, ничем их не остановишь.

– Гранаты под гусеницы! – крикнул Барканов и сам бросил гранату. Удачно – танк загорелся. Второй, на правом фланге, ткнулся носом в ловушку. В овраг спуститься удалось только одному. Развернувшись, он пополз было по оврагу, стреляя из пулемета, но в него сразу же полетели несколько связок гранат.

Начальник заставы, как и все пограничники, стрелял, бросал гранаты, колол штыком прыгающих в окопы немцев, но вместе с тем не выпускал из виду любой маневр противника и перебегал по оврагу сам, либо посылал подмогу туда, где особенно упорно лезли гитлеровцы. Андрей вновь обрел уверенность, которая выработалась еще на Памире, в стычках с басмачами. Он видел, что вражеская атака захлебывается, но понимал, что окончательно переломить ход боя можно только решительными действиями, только контратакой.

– Вперед! За мной! – крикнул он, как кричал десятки раз, поднимая пограничников навстречу басмачам, и выпрыгнул из окопа. Выстрелил в немца, вскинувшего на него автомат, и побежал вперед, сминая траву.

Вот уже взрыхленная гранатами полоса земли рядом. Оставшиеся в живых фашисты пересекают ее и бегут к машинам. Похоже на то, что можно, преследуя врага, добить его окончательно, захватить даже машины, но Барканов не увлекся очертя голову контратакой, он в самый нужный момент увидел, что на кабинах появились пулеметы.

– Стой! Ложись! Назад!

Упал сам в траву и пополз к оврагу. И тут же в землю начали впиваться пули.

Едва пограничники спустились в овраг и принялись было перебинтовывать раны, как на них со змеиным шипом посыпались мины, а вскоре начали рваться снаряды тяжелых гаубиц. В довершение всего над оврагом взвыли моторами пикирующие бомбардировщики, и вниз полетели с жутким воем бомбы. Пограничники прижались к стенкам окопов, попрятались за попавшими в ловушки танками, и только два человека (наблюдатель и начальник заставы) не спускали глаз с противника, чтобы вовремя предупредить заставу и приданный резерв, если вражина вновь начнет атаку.

К усадьбе подошло еще несколько тупорылых грузовиков с пехотой. Солдаты сидели в кузовах, ждали, должно быть, когда закончатся бомбежка и артобстрел, чтобы беспрепятственно двигаться вперед. И в самом деле, стоило только улететь самолетам, грузовики, набирая скорость, покатили по дороге.

«Из орудий бы их сейчас… В морды их тупые!»

Барканов совсем забыл, что дорога минирована.

А немцы, уверенные, что, если и остался кто живой в овраге, серьезного сопротивления он не устроит, смело ехали походной колонной. Только автоматы и пулеметы держали наготове. Пограничники в это время переносили с флангов пулеметы скрытно, но поспешая, связывали гранаты, потом прижались к земле, притихли, чтобы как можно неожиданней ударить. Вот уже отчетливо слышен возбужденный говор фашистских солдат… Нервы напряжены до предела, но все терпеливо ждали сигнала начальника заставы. Наконец он привстал, бросил под колеса первой машины связку гранат и упал, словно вдавился в землю. Взметнулся мощный взрыв (в него вплелись вопли), вслед за первым – прогрохотал второй, такой же мощный: следующий автомобиль наехал на мину.

– Огонь! – скомандовал Барканов и начал бить из трофейного немецкого автомата по машинам.

Немцы выпрыгивали из кузовов и укрывались в траве, из задних машин уже ударили автоматы и пулеметы. Вражеские пехотинцы плотной цепью бежали в атаку. Не укрываясь в траве. Даже не пригибались. Но стреляли беспрерывно.

Все повторилось: гранаты, выстрелы в упор, рукопашная. Немцы отступили. В овраг полетели снаряды и мины. В сумерках их шипение и вой казались особенно зловещими.

«Где же батальон? – спрашивал себя Барканов, – Еще пара таких атак, и от заставы не останется и половины!»

Андрей предполагал, что фашисты сразу же повторят атаку, но приближалась ночь, а признаков активности со стороны противника не было.

«В темноте хотят, – теперь уже с уверенностью думал Барканов. – Ну что ж, и ночью встретим!..»

Он уже решил, что сам останется с пулеметчиками, а заставу отведет на опушку старшина. Знал, что комендант обязательно потом упрекнет его, дескать, начальнику заставы заставой командовать надлежит, а не лихачить, но знал и другое: здесь будет очень трудно. А если кто дрогнет, поплатятся все. Андрей верил своим подчиненным, но себе верил все-таки больше…

В овраг скатился посыльный от капитана Хохлачева. Колени, локти и даже грудь его были густо перепачканы зеленью.

– Товарищ старший лейтенант, комендант приказал начать отходный маневр, – доложил посыльный. – Разрешите возвращаться?

– Да. Передайте коменданту: я остаюсь с группой кинжального огня.

Подождав, пока посыльный выберется из оврага и уползет в траву, Барканов собрал командиров отделений и старшину.

– Отходим. Но главное, чтобы враг поверил, что мы отступаем. Отход маскировать нужно, только с умом. Чтобы фашисты заметили, а в обмане не заподозрили. Начало отхода через пять минут. Вопросы?

– Ясно, – дружно ответили отделенные и поспешили к своим подчиненным.

– А на тебе – вся застава, – сказал Барканов старшине. – Действуй!

Отход начался дружно. Бойцы быстро поднимались по склону оврага и скрывались в густой высокой траве, только в нескольких местах мелькнули то ствол ручного пулемета, то взваленный на спину станок «максима», то зеленая фуражка. Немцы почти сразу же перенесли артиллерийско-минометный огонь на луг за оврагом.

«Давай-давай! Молодцы! Отменно!» – похваливал фашистов Барканов, наблюдая за лугом. Ждал, пока застава укроется в лесу.

Перед самой опушкой пограничники вскакивали, бежали в лес, перепрыгивая окопы. Все это тоже казалось естественным: люди спешили укрыться за деревьями от мин и снарядов, поэтому у немцев никаких подозрений не вызывало. Самоходные установки, открыто стоявшие близ усадьбы, невидимые гаубицы и минометы начали обстреливать лес, и он глухо стонал, словно прощался с гибнущими деревьями и пограничниками.

– Пора, – обратился Барканов к оставшимся с ним бойцам. – Пошли!

Сам направился к пулемету, замаскированному рядом с дорогой. Он не сомневался, что немцы начнут наступление сразу, чтобы «на плечах» отступавших пограничников ворваться в Руцаву, но понимал и то, что на рожон враги больше не полезут, осторожно пойдут. Могут даже послать впереди разведку.

«Пропустим. Не должны нас обнаружить. Иначе все планы вверх ногами полетят».

Опасения Барканова оказались напрасными: немцы начали наступление без разведки. Колонна машин тронулась по дороге, спустилась в овраг и расползлась вправо и влево. Грузовики глушили моторы, солдаты спрыгивали на землю и, подчиняясь негромким командам, строились.

«Сейчас, сейчас. Пусть от машин отойдут немного, – сдерживал себя Андрей. – Еще чуть-чуть. Еще…»

Когда немцы густой цепью начали подниматься на склон оврага, Барканов нажал на гашетку и увидел, как сразу же упало несколько человек, а остальные остановились словно вкопанные.

«Что? Опешили!» – злорадствовал Барканов, неторопливо ведя пулемет по фашистской цепи. Он не слышал, как начали стрелять другие пулеметы, а справа и слева в овраг стремительно ворвалось раскатистое «Ур-ра-а-а!» – Андрей стрелял и стрелял по фашистам, метавшимся в панике по оврагу, а когда закончилась лента, крикнул второму номеру: «Давай!» – передернул замок и снова нажал на гашетку. Остановился, когда вдруг увидел пограничников с карабинами наперевес.

Всего несколько минут длился рукопашный бой, и овраг очистился от фашистских солдат. Грузовики остались у пограничников.

– Немедленно увести их в лес, – приказал Хохлачев. – Скорей!

Сам опустился, тяжело дыша, на траву рядом с Андреем.

Но можно было и не спешить: немцы почему-то не стали обстреливать овраг из орудий и минометов. Это удивило и обрадовало пограничников. Хохлачев приказал подправить огневые позиции, вырыть новые огневые точки для пулеметов. Убитых похоронить в братской могиле.

Перед рассветом работу прекратили и, привалившись к стенкам окопов, расслабились, закурили…

Глава седьмая

Четвертый день Мария плелась в колонне таких же грязных, обессиленных от голода людей, ничего не воспринимая, ничего не чувствуя. Она так похудела, что платье болталось на ней, как мешок, надетый на доску. Второй день во рту у нее не было ни крошки, но она не хотела ни есть, ни пить. Ей беспрестанно слышался едва уловимый плач дочери, обессилевшей от голода; ей виделось дерево, возле которого двое мужчин разгребли прелую хвою и трухлявые сосновые шишки, чтобы положить в неглубокую ямку мертвую Галинку; они, прикрыв лицо малютке одеяльцем, засыпали ее той самой прелой хвоей и трухлявыми шишками. Мария кинулась было к холмику, но мужчины удержали ее, и когда конвоиры, два откормленных эсэсовца и несколько айзсаргов начали прикладами поднимать сидевших в изнеможении пленников, кто-то помог подняться и Марии, затем втиснул ее в толпу. Кто это сделал, она даже не заметила, все время поворачивала голову назад, пытаясь вырваться из жестких рук мужчин, которые вели ее, держа под руки. Молчали. Боялись поплатиться за разговоры смертью. Да и не думали, что она может понять по-латышски.

Вечером их втолкнули в загон для овец. Овец в нем, похоже, давно не держали, судя по тому, что толстый слой навоза пересох и затвердел, став как камень, только запах, едкий и дурманящий, сохранился.

– Как скотину загнали, – грустно сказала стоявшая возле Марии пожилая женщина с обветренным, в сетке морщин лицом и припухлыми в суставах пальцами, какие бывают у рыбаков. – Говорила мужу, не бери землю кулака. Не послушал. Теперь вот…

– Молчать! – закричал конвоир. – Я не люблю повторять приказы!

Женщина, тяжело вздохнув, опустилась на жесткий навоз и дернула за руку Марию, указав ей место рядом с собой. Мария села, поджав ноги, и уткнулась лицом в колени. Она не слышала, как конвоиры приказали троим мужчинам пойти в усадьбу, стоявшую недалеко, среди зеленых кукурузных и начавших цвести пшеничных полей и попросить еду.

– Мы будем ужинать! – грубо пробасил один из конвоиров. – Все, что после нас останется, делите на… трудодни.

Он раскатисто рассмеялся, довольный своей шуткой. Заулыбались и остальные. Потом конвоир, не принявший шутки своего собрата, предупредил со строгим лицом подавшихся к выходу мужчин:

– Если не вернется хотя бы один, мы расстреляем всех. – Помолчав немного, добавил: – Всю коммунию!

Мария не видела, как ото всех усадеб, кроме одной, самой большой, потянулись к овечьему загону крестьяне с мешками и ведрами, а из большой выехала подвода и остановилась на краю поля, на котором колосился овес, оплетенный зеленым горохом. С подводы спрыгнул кряжистый мужчина и принялся косить по краю поля и бросать в бричку охапки зеленого гороха с овсом – Мария не видела ничего этого, сидела, уткнувшись лицом в колени, и думала свою горькую тягучую думу. То ей виделся холмик из тухлой хвои с трухлявой сосновой шишкой наверху, словно специально туда положенной, то старинный буфет в доме Залгалисов, а возле него Витя с Жеником; то она слышала почти беззвучный плач Галинки, то слова Паулы: «Не волнуйся, Мария. Я пригляжу за детьми», – то последние слова Андрея: «Как все это, Маня, не ко времени…» Все, что происходило в овечьем вагоне, Мария не воспринимала. Из этого оцепенения вывели ее негромкие слова.

– Русской дайте. Русской.

Она почувствовала на своем плече чью-то руку, подняла голову и увидела, что ей подают ломтик хлеба с кусочком домашней колбасы и ведро с несколькими глотками молока на дне. Спазмы сдавили горло, она судорожно сглотнула слюну, вдруг наполнившую пересохший рот, взяла хлеб, откусила немного и заплакала. Долго горестно всхлипывала и, только успокоившись немного, принялась за еду.

Съев хлеб с колбасой и выпив молоко, Мария почувствовала нестерпимый голод и обрадовалась, когда к загону подъехала бричка, и овес с горохом полетели через изгородь. Один пучок упал совсем недалеко, Мария хотела подняться, чтобы оторвать стручки от плетей гороха, но снова услышала: «Русской дайте», – и увидела, как из пригоршни в пригоршню передают для нее зеленые пухлые стручки.

– Спасибо, добрые люди! Спасибо, друзья! – порывисто поблагодарила Мария по-латышски, и многие с удивлением на нее посмотрели.

– Ты кто, наша? – спросила пожилая женщина с узловатыми пальцами. – Латышка?

– Нет. Русская.

– Жена командира?

– Да. Пограничника.

– Тише вы! – одернул их кто-то. – Услышат.

– Они и так знают, кто мы, – спокойно проговорил бородатый мужчина. – Мы – не айзсарги. Пощады все равно не жди. Таись не таись.

Все согласились с этим, но интересоваться Марией не стали. Заговорили о другом: почему их ведут в сторону Риги? Но боялись сказать даже слово, что вдруг Рига захвачена. Отгоняли подобные жуткие мысли, хотя все знали, что Рига совсем недалеко. Только Мария, не знавшая местности, не понимала, куда их гонят. Разговоры полушепотом наталкивали ее на мысли о том, почему их, не солдат, пленили эсэсовцы? Чтобы запугать всех, кто намерен бороться с ними, противостоять им? Так же поступали басмачи, пытавшиеся держать в страхе и подчинении дехкан. Истина, однако, в том, что силой народ покорить можно только на какое-то время. Так думала Мария, так думали все, сидевшие на жестком навозе в овечьем загоне.

Фашисты действительно собирались одним ударом покончить с коммунистами, комсомольцами и со всеми другими сторонниками советской власти, но сделать это намеревались без особой демонстрации своих зловещих планов. Место для уничтожения противников рейха, которое в конце концов станет известно всему миру под именем лагеря смерти Саласпилс, выбрали в глухом лесу, вдали от дорог. Сейчас они сгоняли туда толпы советских людей со всех концов захваченной латвийской территории. Им предстояло строить бараки, тянуть колючую проволоку, чтобы потом умереть за колючим, в три ряда забором. Мария тоже была у порога Саласпилса, но не перешагнула его.

Ночью приткнувшихся друг к другу и спавших чутким сном пленников поднял на ноги приглушенный предсмертный храп. Те, кто был возле изгороди, разглядели, что какой-то высокий мужчина бережно опускает на землю конвоира. Не понимая, столпившиеся у изгороди пленники молчали, остальные же, вытягивая шеи, всматривались в темноту и тревожно шептались:

– Что? Что происходит?

А тот большой мужчина, положив айзсарга на землю, распрямился и подошел вплотную к загону. Теперь все увидели, что это командир-пограничник. Многие женщины запричитали и, всхлипывая от радости, потянули к нему руки.

– Спаситель наш! Спаситель!

– Успокойтесь, – негромко сказал по-латышски командир. – Где остальной конвой?

– Андрюша! – крикнула Мария и кинулась, расталкивая толпу, к изгороди. – Андрюша!

Люди расступились, и Мария упала на руки Андрея, протянутые ей навстречу.

– Тише, Маня. Тише. Где конвоиры?

– Вон там, – показала Мария на едва различимую в темноте большую усадьбу. – Ушли спать.

– Ясно, – сказал Андрей и приказал появившемуся рядом сержанту: – Действуйте! – Подождав, пока сержант скрылся в темноте, он обратился к людям: – Все свободны. Мужчины, готовые драться, могут остаться. Оружие мы дадим.

А Мария в это время лезла через изгородь к нему, Андрей поднял ее и прижал к себе, как маленького ребенка. Проговорил с удивлением и жалостью:

– Какая ты худая…

Его подмывало спросить о дочери и сыновьях, но он не спешил с этими вопросами, понимая уже, что с детьми что-то произошло. Но что? Он ждал, что Мария сама расскажет обо всем. Она же, уткнувшись ему в грудь, пахнущую порохом, пылью, потом и ружейным маслом, едва подавляла в себе рыдания.

Загон редел. Освобожденные один за другим исчезали в темноте, и только десятка два мужчин столпились на лужайке ждать приказаний пограничника. А Барканов никак не решался опустить Марию на землю. Ждал, когда она заговорит.

В это время к ним подошел Хохлачев. Увидев Марию, воскликнул не отдавая себе отчета, что поступает бестактно:

– Мария Петровна! Вы? Как же так? А дети?

Мария зарыдала. Хохлачев, смущенно проговорив: «Ну, дела…» – направился к добровольцам и заговорил с ними откровенно, что предстоит тяжелая борьба и кто не готов к ней, тот может уйти. Несколько мужчин после этого смущенно растворились в темноте. Оставшимся он лично выдавал оружие, расспрашивая, откуда человек эвакуировался и как оказался в плену, – он делал все, как положено делать командиру, принимавшему пополнение, но нет-нет да и оглядывался на Марию с Андреем.

Мария же все не решалась говорить о детях. Все эти дни она проклинала себя, что не послушала Андрея и не уехала к родителям. В гибели сыновей и дочери (она теперь почти не надеялась, что Витя и Женя остались невредимыми) винила только себя и страшилась упрека мужа. Она готова была, сжавшись в комочек, уснуть на этих сильных руках, чтобы никогда больше не проснуться.

Наконец Мария попросила:

– Пусти меня, Андрюша.

А когда он поставил ее на землю, опустилась на колени и припала губами к его руке.

– Прости меня, Андрюша. Нет детей у нас… Нет! Не послушала тебя, дура…

– Ты что, Маня? – воскликнул Андрей, вновь подхватив ее на руки. – Ты что?! – прижал ее к груди. – Успокойся. Расскажи все, как было.

С трудом сдерживая рыдание, Мария рассказала, как бросил ее на дороге Эрземберг, как она шла домой, пока не обессилила совсем, и тогда ее, почти потерявшую сознание, подобрал грузовик. Ее накормили, но молоко пропало. Женщины, ехавшие в кузове, сделали соску из хлебного мякиша и попросили шофера завернуть в какую-нибудь усадьбу за молоком, но в усадьбе их арестовали немцы и айзсарги. Шофера, который ударил немца монтировкой и попытался скрыться в лесу, застрелили.