Жизнью смерть поправ (сборник)

– Новый ЗИС?

– Да.

– Моей машине это непосильно. Да и оружие у него может быть, а у нас тоже дети. Видишь?

– Поезжайте тогда. Я не могу в Ригу. Меня ждут сыновья. Ждет муж.

– Ну что же – счастливого пути.

Она перепеленала дочурку, накинула мокрую пеленку на плечи, чтобы подсушить, и пошагала по обочине к дому, не думая, осилит ли почти тридцать километров…

А Эрземберг тем временем, оставив машину в лесу перед поселком, прошел, стараясь быть незамеченным, к дому Вилниса Курземниека, чтобы расспросить, что происходит в поселке.

– Застава ушла вся. Куда, не знаю, – рассказал Вилнис. – Председатель уехал.

– Давно?

– Минут пятнадцать назад.

– Вот что, иди к машине. Я – к Залгалисам. Детей у них выманю. Потом попробую догнать начальство кооперативное. Поговорю с ними по душам. Объясню им, кто такой Роберт Эрземберг!

Через тыльную калитку вышли они в лес и там разошлись.

– Я скоро. Жди, – предупредил еще раз Вилниса Эрземберг и широко зашагал между деревьями.

Обогнув лесом поселок, подошел к дому Залгалисов. Калитка оказалась открытой. Вошел во двор, вбежал на крыльцо и толкнул дверь в сенцы. Она с шумом распахнулась – Эрземберг постоял немного, привыкая к полумраку, потом постучал в оббитую войлоком дверь. Хотел открыть, не ожидая ответа, но дверь оказалась запертой изнутри. Постучал еще раз. Настойчивей.

– Кто? – спросил Гунар, не открывая.

– Я, Роберт Эрземберг. По поручению Марии Петровны. Она отказалась ехать на грузовике. Просила сыновей привезти. Оттуда, из роддома, уедем с ними в Ригу.

– Ох ты!.. – запричитала Паула. – Какая же она мать?! А я ее как дочку принимала. Сейчас, сейчас. Заходи…

– Назад, Паула! Не смей открывать! – властно остановил ее Гунар.

– Ты что, Гунар, не веришь латышу? – почти миролюбиво спросил Эрземберг.

– Никому не верю.

– Открой!

– Уезжай.

– Открой, говорю! – уже не сдерживая себя, крикнул Эрземберг и, выхватив пистолет, патрон за патроном выпустил весь заряд в дверь. Слышал, как вскрикнула жалобно Паула, подумал злобно: «А, зацепило!» Потом крикнул:

– Лей свою кровь за русских змеенышей! – и выбежал со двора. Руки его нервно вздрагивали. На вопрос ожидавшего его у машины Вилниса ответил:

– Заперлись. Кажется, верной жене красного стрелка всадил я пулю. – Открыв дверку, поставил ногу на подножку и распорядился повелительно: – Детей начальника изведешь сам. Немцы придут, дай им знать. Я наведаюсь сюда. Помни, что ты родня Раагу, владельца магазина. Тебе его вернут, если заслужишь. Все! Я спешу. До встречи. Какой она будет, зависит от тебя.

Усаживаясь в кабине, обзывал себя без стеснения: «Кретин из кретинов! Хотя бы с женой начальника расправился. Отвел бы душу, слюнтяй!»

Над лесом низко пролетело два самолета со свастикой на крыльях. Справа и слева от машины рванулись бомбы.

– Своих зачем же?! – крикнул Эрземберг и, увидев, что самолеты разворачиваются, сорвал рубашку, затем майку, запрыгнул на капот и принялся размахивать белой майкой над головой. Самолеты пролетели еще ниже, но бомб не бросили. Эрзембергу даже показалось, что они помахали крыльями.

– Слава Перуну! – проговорил облегченно Эрземберг и снова залез в кабину. Надел лишь рубашку, майку же бросил рядом на сиденье (может еще пригодится) и крикнул прижавшемуся к стволу дерева Вилнису: – До встречи!

– Погоди! – заорал Вилнис и подбежал к машине. – Тебе председатель записку оставил. В правлении у уборщицы. Она должна ждать тебя.

– О! Щенок! – ругнул Вилниса Эрземберг и, развернув машину, поехал к правлению.

Там действительно, кроме уборщицы, никого не было. Она подала записку Эрзембергу и торопливо зашаркала домой.

«Поехали пораньше, чтобы похлопотать о месте в поезде. Тебя с семьей начальника заставы ждем на станции», – прочитал Эрземберг и скрипнул зубами.

«Ускользнули и эти! В Ригу скорей! В Ригу! Там будет, где развернуться. Я еще покажу, на что способен Роберт Эрземберг!»

Глава шестая

Пограничники работали с озлобленной решительностью. Старший лейтенант Барканов теперь уже никого не поторапливал. Ничего не требовалось больше разъяснять. Только что закончившийся короткий бой, в котором застава потеряла двух человек, убедил бойцов, что действительно началась война, а не какая-то провокация. Они осознали, что им предстоит встреча с настоящим врагом, сильным и умелым, зарыться в землю, поэтому, совсем не лишне…

Когда заставу подняли в ружье, пограничники собрались, как обычно, без суеты, и уже через минуту были готовы выполнять любую команду: преследовать нарушителей, вести бой с диверсантами, которых в последние месяцы значительно прибавилось, лежать в засаде или в секрете, но начальник заставы, выйдя из канцелярии, сказал негромко:

– Война, товарищи!

Он всматривался в лица бойцов, определяя, как восприняли они это известие. Остался недоволен: не поняли пограничники, что кроется за коротким словом, не почувствовали серьезности момента. Неторопливо, подчеркивая этим значение каждого слова, пояснил:

– Фашистские войска перешли государственную границу Советского Союза. Враг захватил Кретингу и Палангу. Сухопутные заставы ведут бои. Потери большие. Нам приказано выдвинутся форсированным маршем к Руцаве в распоряжение коменданта. Вопросы?

Все молчали. Переступали с ноги на ногу, поправляли карабины, ставшие почему-то заметно тяжелей. Кто-то спросил, будто цепляясь за последнюю надежду:

– Учение, что ли?

Ничего не ответил начальник заставы. Вздохнув, приказал:

– Все боеприпасы взять с собой. Часть на бричку, часть – в вещмешки. Вторая бричка – продукты и лопаты. Для сбора и выхода – десять минут. Разойдись.

Вернувшись в канцелярию, он позвонил председателю кооператива. Попросил эвакуировать жену и детей. Проститься с Витей и Жеником времени не оставалось. Отделенные уже подавали команды: «Приготовиться к построению!» Андрей достал из сейфа патроны и документы, закрыл пустой сейф и по привычке опечатал его. Сел за стол, разгладил, не отдавая себе отчета, чего ради, зеленое сукно, поправил чернильный прибор, оторвал от пресс-папье верхнюю промокашку, пропитанную чернилами, разорвал ее на мелкие кусочки и бросил в корзину, стоявшую у стола.

– Скоро вернусь! – пообещал столу Андрей, пристукнув по нему ладонью, решительно встал и направился к выходу.

Во дворе уже стояли в строю пограничники, то и дело поправлявшие непривычные для них скатки. Пароконные брички тоже были запряжены и загружены. Солнце уже поднималось над лесом, но воздух еще не успел прогреться. Он казался густым от легкого тумана, цеплявшегося за ветки, от хмельного запаха хвои и нежного аромата цветов. На живой, зеленой изгороди, на цветах, с любовью выращенных и лелеемых Марией, искрились изумрудные росинки.

Невольно вырвался вздох: что будет с ней и с детьми? Но разве мог он сейчас что-то изменить? Одернув гимнастерку и поправив скатку, скомандовал:

– За мной! Не растягиваться!

Выведя пограничников на лесную дорогу, побежал. Перемежал бег с ускоренным шагом. Лишь через час сделал короткий привал и с удивлением заметил, что пограничники, которым часто, особенно в последнее время, приходилось преследовать нарушителей по несколько часов кряду без отдыха – эти, привыкшие к большим переходам парни, устало опускались на мягкую хвою и вытирали платками мокрые, натертые скатками шеи. Видимо, слишком велик, но главное – непривычен был груз.

– Скатки – в повозки. Ракетницы – тоже. Оставить один боекомплект, остальное – тоже в повозки, – скомандовал Андрей и заметил, как повеселели красноармейцы.

– Противогазы бы снять… Тогда – хоть сто верст. А, товарищ старший лейтенант?

– Еще и карабинчики. Вот уж тогда… – в тон предложившему ответил, ухмыльнувшись, Андрей и громче, чтобы слышали все, приказал: – Поторапливайтесь! Через две минуты – вперед.

К месту сбора застава прибыла раньше установленного времени, и капитан Хохлачев похвалил Барканова. Затем сказал:

– Коли раньше пришел, тебе самый важный участок обороны. Оседлай дорогу у опушки леса. По ней двигается полк фашисткой дивизии. По нашим расчетам, полк подойдет примерно через шесть часов. Достаточно времени, чтобы подготовить жаркую встречу. Зарывайся в землю. Но учти, что их разведка может появиться раньше. Будь к этому готов… Пункт боеприпасов и медпункт – в комендатуре. Штаб отряда – на месте. Все комендатуры отряда двигаются форсированным маршем сюда. Если нет вопросов, действуй.

– Ясно. Разрешите выполнять?

– Выполняй. Да, скажи, семья как? Мария где?

– Дети у Залгалисов. За Марией председатель правления обещал послать машину. Новую. Эрземберга.

– Эрземберга?!

– Я тоже советовал другую, но он говорит, что та может сломаться дорогой. Он верит Эрзембергу.

– Верит, говоришь… Ну да ладно… Будем надеяться, что все будет в порядке. – И добавил уже другим тоном: – Обороняться мы будем вместе с батальоном шестьдесят восьмой дивизии. Он скоро подойдет. Ни пуха тебе, Андрей Герасимович!

Оставшийся лесной километр прошли быстро. У опушки остановились, и Барканов сразу же определил места отделениям. Приказав рыть окопы в полный профиль, сам отошел поодаль: нужно было внимательно изучить местность. Перед лесом – луг. Трава в пояс. Почти в центре луга – неглубокий овраг с крутыми берегами. За лугом – пшеничное поле, а вдали, километрах в двух, большая каменная усадьба. Мимо нее и проходит дорога. Дальше она пересекает пшеничное поле, тянется по лугу, ныряя в овраг, и лишь после этого подходит к лесу, где ее «оседлывают» пограничники. Работают без особого напряжения, хотя перекуривают только по команде.

«Поторопить нужно. Еще и овраг не худо бы освоить», – подумал Андрей. У него возник такой план: большую часть заставы сосредоточить в овраге. На опушке иметь резерв и вторую линию окопов. На случай отхода. На видневшуюся впереди усадьбу выслать часа через два засаду, чтобы она встречала и уничтожала мелкие разведгруппы врага, а при появлении его главных сил отошла, не ввязываясь в бой, через оборонительную линию в овраге на опушку. По мнению Барканова, подобные действия введут в заблуждение противника. Отправить засаду он намеревался во главе со старшиной.

– Командиры отделений, ко мне! – крикнул Андрей и, дождавшись всех, объяснил свой замысел. Затем предупредил: – Если будем с таким напряжением работать, не успеем. Передайте подчиненным: не в игрушки играем! За двоих нужно работать каждому. За троих!

Переходя от отделения к отделению, старший лейтенант Барканов советовал, как лучше оборудовать площадку для пулемета, как вырыть нишу для патронов и гранат, сам брал лопату, своим примером поторапливая бойцов, и работа пошла живей. Вскоре стало возможным переводить заставу в овраг, оставив здесь лишь по одному человеку от отделений. И еще, посмотрев на часы, Барканов решил: «Пора высылать засаду».

Он позвал старшину, но в это время наблюдатель доложил:

– Товарищ старший лейтенант, на дороге шесть фашистских мотоциклистов! Двигаются от усадьбы в нашем направлении.

– Отходить в лес! Все взять с собой! – крикнул Барканов.

Он решил пропустить мотоциклистов в лес, а там уничтожить их. Ни одного не выпустить.

– За мной! Бегом!

Метров через двести Андрей оставил большую половину заставы в ельнике, густо сдавившем дорогу. Знал, что главная тяжесть боя ляжет на них: враг примет все меры, чтобы вырваться из кольца. Остальных провел еще немного вперед и разместил вдоль дороги. Минута-другая – и пограничники растворились в лесу. Маскироваться они умели.

Треск мотоциклов приближался, и вот уже густо рассыпался по лесу. У окопов приглох на минутку, затем снова набрал силу. Все шло, как и рассчитывал старший лейтенант: немцев брошенные окопы удивили, но не остановили. Они, как каждая разведка, должны двигаться вперед до соприкосновением с противником. И мотоциклы двигались. Теперь, правда, медленней и с большим интервалом. Но и это предусмотрел Барканов: застава была растянута вдоль дороги так, что дозор, держи он самый большой интервал, все равно весь окажется в засаде.

Сердито урчат мотоциклы, настороженно смотрят в лес стволы автоматов и пулеметов. Вот уже последний мотоцикл миновал ельник, в котором замаскировалась основная часть заставы. Пора. Барканов крикнул: «Огонь!» – и бросил гранату. Она еще не успела взорваться, а из леса зачастили меткие выстрелы, в ответ заторопились, захлебываясь, немецкие автоматы и пулеметы. Мотоциклы, кроме первого, искореженного взрывом гранаты, вздыбились как по команде и, круто развернувшись, начали набирать скорость. Убитых водителей сбрасывали сидевшие позади солдаты и брались за руль. Из люлек фашисты беспрерывно стреляли и бросали гранаты.

Казалось, что какому-либо мотоциклу удастся вырваться из леса, но вот чья-то меткая граната угодила в передовой, он взорвался и загородил дорогу остальным, а по остановившимся мотоциклам стрелять любо-дорого. Как на стрельбище по мишеням. Посоревновались еще немного захлебистые автоматно-пулеметные очереди с хлесткими выстрелами карабинов – и все стихло. Тишина наступила до звона в ушах. И как бы в укор людям, убивавшим друг друга, издали донеслась заливистая трель соловья. Барканов вышел из ельника, привычно одернул гимнастерку и крикнул:

– Застава! Ко мне!

Пограничники, выбираясь из укрытий, бежали к своему начальнику. Лишь в двух местах произошла заминка: бойцы выносили из ельника убитых товарищей и бережно укладывали их на мягкую хвою у дороги. Барканов приказал старшине строить заставу, сам же пошел к убитым. Снял фуражку, склонил голову, молча смотрел на первые жертвы начавшейся войны и задавал себе трудный вопрос: «Сколько их еще будет?»

Подошел и остановился строй. Красноармейцы без команды сняли фуражки. Ждали, что скажет командир. Он повернулся к строю, надел фуражку и, вздохнув, проговорил грустно:

– Могут драться фашисты. Могут! – Оглядел строй и добавил уверенно: – Но и мы не лыком шиты. – Сделав паузу, продолжил уже приказным тоном: – По одному человеку от отделений останутся похоронить товарищей. Прощальный салют дадим по врагу! В засаду – двенадцать добровольцев на исправных мотоциклах. Взять немецкие автоматы и пулеметы. Для ближнего боя сгодятся.

Отправив засаду, Барканов вывел заставу к оврагу и, указав огневые позиции отделениям, сам взялся за лопату. Работал без остановки, и пот, поначалу задерживавшийся в густых бровях, начал пробиваться сквозь них и щипать глаза. Андрей вытирал рукавом лицо и упрямо продолжал копать.

К опушке, подковой охватывающей луг за оврагом, начали походить соседние заставы. Пришлось оставить лопату – нужно было согласовать с соседями систему огня на флангах, по просьбе инженерного взвода определить проходы в минном поле, которое он будет устанавливать для отхода засады. Управившись со всем этим, вновь взялся за лопату, но тут же услышал:

– Товарищ старший лейтенант, машина коменданта!

Положено встречать. Еще положено подать команду смирно, но Барканов не стал этого делать. Лишь отрапортовал:

– Согласно вашему приказу застава «седлает» дорогу.

– Ты что же, друг ситный, приказы нарушаешь? – нестрого спросил капитан Хохлачев. – Тебе же на опушке приказано было…

– Удобное место для накопления противника. Я посчитал…

– Правильно, Андрей, посчитал. Я тебе сюда пару отделений из резерва подброшу. Дотемна тебе тут выстоять нужно. Должен. Потом оставишь пару пулеметов на обратном склоне в приготовленных скрытных гнездах, а заставу – на опушку. Имитация отхода. Набьются фашисты сюда, мы с фланга ударим. И пулеметы – в упор. Кинжальным огнем. Понимаешь, Андрей, что тут произойдет?

– Да, много их здесь можно уложить.

– Вот-вот! Нам бы до подхода батальона продержаться, до подхода дивизии. Погоним тогда. Ох, погоним! – Он обнял Барканова. – Держись, Андрей. Держись!

Повернулся к машине, открыл дверцу – и замер: от дальней усадьбы донесся взрыв гранаты, а вслед за ним заработали автоматы и пулеметы. Перемежались с ними хлесткие выстрелы из карабинов. Хохлачев и Барканов замерли, перестали копать и пограничники. А бой стих так же неожиданно, как и возник. На дороге никто не появился.

– Мелкая разведгруппа, – заключил Хохлачев. – Зарывайся, Андрей Герасимович. Танкам ловушки понаделай. Инженерный взвод пусть у тебя останется. Поспешай. Фашист долго не заставит себя ждать.

И в самом деле, застава вместе с инженерным взводом и присланной комендантом подмогой едва только начала маскировать танковые ловушки, а по усадьбе уже ударила вражеская артиллерия. Старшина с пограничниками на мотоциклах понесся к опушке по дороге через овраг, а им вдогонку летели снаряды. На дорогу у усадьбы выползли три самоходки. Трещали изувеченные деревья, звонко ломались сучья – разрывы снарядов вздыбливали мягкую хвою и землю с корнями деревьев. Бойцы, занявшие оборону по гребню оврага, притихли. Барканов же думал с удовлетворением: «Хорошо. Клюнули!»

Но угнетало его то, что ничем нельзя было сбить эту наглую самоуверенность фашистов, размеренно и прицельно стрелявших по опушке.

«Снарядами б в бока самоходкам! Завертелись бы!»

Никакой артиллерии, однако, у пограничников не имелось, о стрелковом же батальоне ничего пока не было слышно. Оставалось одно: ждать. Ждать, когда самоходки подползут на расстояние броска связки гранат.

Самоходки примолкли, посторонились, пропуская танки, и снова начали бить по опушке. А танковая колонна змеей поползла от усадьбы.

«Шесть, семь, восемь…» – начал считать Барканов. Крикнул во весь голос: «Приготовить связки гранат!» – И вновь продолжил считать. Головной танк звучно выплюнул в лес снаряд, и тут же колонна начала расползаться по лугу, наполняя воздух грозным рыком. Но вот в тот рык вмешался другой звук: монотонный, мощный. Он доносился сверху и стремительно приближался.

– Воздух!

И тут же, вслед за тревожной командой, выхлестнулось радостное:

– Ура! Наши!

Летели пограничные самолеты. Их нельзя было не узнать: металлические, необычно стройные для того времени, они совсем недавно поступили на вооружение авиаэскадрильи и сразу стали гордостью пограничников. Когда самолет поднимался в воздух нести патрульную службу, красноармейцы махали ему фуражками. А Витя и Женя всякий раз прыгали и восторженно кричали невесть где услышанное: «Самолет, самолет, забери меня в полет…»