ЛЕТО – ЛЕТО и другие времена года

Сегодня итальянка Федерика Могерини предложила начать военную операцию в Средиземном море по обезвреживанию и даже уничтожению судов, перевозящих нелегальных мигрантов. Понятное дело, что она не предлагает топить суда вместе с мигрантами… А недели три тому назад во многих храмах Италии были отменены воскресные мессы. Вместо месс поминали задохнувшихся в трюме нелегалов, в большинстве своём женщин и детей, которые пытались пересечь Средиземное море. Я смотрел эти новости в Греции, обсуждал с греками, ни они, ни я ничего не могли понять.

Как можно понять то, что Европа устроила смертельную полосу препятствий в Средиземном море, а тех, кто не смог преодолеть эту полосу, поминает в храмах? Дикость, безумие, чудовищные ханжество и цинизм.

Мы видим в новостях, что творится на будапештском вокзале, видим жалкий забор, который венгры строят на границе Сербии, слышим, как еврочиновники осуждают Венгрию за эти бесчеловечные действия, слышим от европейских лидеров, чьи пиджаки и галстуки одинаковы, а физиономии настолько безлики и невыразительны, что нет никакого желания и смысла запоминать их фамилии и вникать, какие страны они представляют. Они все говорят со сдержанными улыбками, что необходимо ситуацию обсуждать, что надо пересматривать миграционную политику, что надо изобретать некие меры и так далее.

Смотрю я на них и вижу, что эти люди либо ничего не понимают, либо, что скорее всего, изо всех сил стараются улизнуть, спрятаться от принятия ответственных решений.

Европа образца нынешнего лета и начинающейся осени у меня вызывает серьёзное недоумение и абсолютное отвращение. Евросоюз делает вид, что то, что происходит, – набор крайне неприятных частностей, а не глобальная беда, если не сказать катастрофа.

Люди, которые сейчас бегут из Афганистана, Сирии и Африки, – это совсем не те люди, которые десятилетиями уверенным потоком прибывали в Европу. Они прибывали разными способами, но в основном легальными или окололегальными. Ехали к родственникам, типа учиться или жениться. Целые поколения детей бывших мигрантов родились в Европе, но даже не пытаются выглядеть как британцы, австрийцы, немцы, бельгийцы, французы. Они уже изменили лицо Европы и даже архитектуру, но многие из них являются в той или иной степени законопослушными гражданами Евросоюза.

Те же, кто сейчас прорывается через Средиземное море, – совсем другие люди. Часть из них знает, куда едет, и едет за лучшей жизнью. Но очень многие садятся на надувные лодки, в душные трюмы и на плоты, потому что бегут от смерти, от войны. Это люди, которые не собирались никуда ехать, как бы бедно и плохо им ни было при Саддаме, Каддафи или Асаде. Эти люди отдают последние деньги за то, чтобы поучаствовать в смертельно опасном путешествии через Средиземное море. Они видели смерть у себя дома, они, если не умерли в пути, видели смерть детей, женщин, своих родственников, друзей, попутчиков. Они попадают на острова или в Сербию с Хорватией, где для них начинается изнурительный и страшно унизительный квест, состоящий из лагерей, кордонов, регистраций, непонятных для них условий, железнодорожных контейнеров, душных фур, и в итоге – тоннеля под Ла Маншем.

Если, точнее когда, они всё преодолеют, эти измученные, напрочь обозлённые и униженные люди, не имеющие никакого представления о европейских ценностях, традициях и устоях, о мультикультурности и толерантности, они никогда не будут соблюдать никаких европейских законов. Мало того, они даже изображать соблюдение законов не станут. И они приедут не как раньше, поодиночке или семьями, они нахлынут волной. Волной мутной, голодной и злой. У них не будет никакой благодарности к тем, в чьи страны они с таким трудом пробились, потому что эти страны для начала устроили кровавый кабак там, откуда эти люди бежали.

Сейчас пока мигранты не задерживаются, не хотят оставаться в бедных южных странах Европы. К счастью для греков и граждан бывшего соцлагеря, их небогатые страны мигрантов пока не интересуют. Мигранты знают, что, чем севернее, тем жирнее. Но Европа, как сосуд, не бездонна, а волна миграции, которую мы видим, – это только начало. Спокойно не отсидятся ни латыши, ни эстонцы, ни болгары, полякам тоже недолго ждать.

Ангела Меркель заявила, что современное немецкое общество и Европа готовы к трудностям. Это ложь и чушь собачья!

Ни один немец, датчанин или голландец, никто из исконных европейцев не хочет людей, которые плывут, ползут, лезут сейчас в Европу, никто не желает их видеть соседями и согражданами. И я уверен, что многие французы, итальянцы и немцы, изображая сострадание и горестно покачивая головой при информации об очередных утонувших, задохнувшихся, погибших в пути мигрантах про себя радуются и говорят, так же глубоко про себя, что-нибудь вроде: «А вот нечего! Пусть другим неповадно будет!»

Европа давно заварила кашу мультикультурализма, сейчас эта каша кипит, бурлит, плещет через край, но Европа её не расхлебает. Почему?

Да она представления не имеет, что с этим делать. У Европы нет воли для того, чтобы начать думать о том, что со всем этим делать. Прекрасная, демократичная, мудрая Европа сама дала мощнейшие козыри правым, даже самым радикальным из них. Не удивлюсь, если норвежское чудовище Брейвик вскоре станет героем и иконой стиля.

Мы привыкли знать и верить, что европейцы мудры и разумны во всём, что они ориентир и бесспорный пример для подражания. И что мы видим сейчас?

То, что я вижу, я не могу понять. Если бы Европа была отдельным, конкретным человеком, мне хотелось бы взять его за плечи и хорошенько встряхнуть, чтобы опомнился. Мне хочется сказать: если вы не цените свою Европу, которая за последние двадцать лет и без того изменилась до неузнаваемости и сохраняется какими-то отдельными кусками и островками в том чудесном и столь любимом нами виде… Так вот, если вы её не цените и вам всё равно, попытайтесь её сохранить и сберечь не для себя, а для мировой культуры. Возьмите Европу под защиту ЮНЕСКО, защитите не только архитектурные ансамбли, но традиции, уклад, образ жизни, свой европейский уклад и образ жизни, чтобы нам было на что ориентироваться и с чего брать пример.

Нет! Не сохранят! Как и беспомощная ЮНЕСКО никаким образом не могла защитить от уничтожения ИГ античных памятников в Сирии. В сущности, памятников европейской культуры.

Глупость, демагогия, безответственность, безволие и абсолютная аморфность – вот что можно сейчас говорить о Европе. Европе нечего противопоставить происходящему. Европа продолжает улыбаться.

Нам всегда нравилась европейская улыбка. Мы знали, что эта улыбка не более чем форма повседневной вежливости. Мы знали, что европеец улыбается постоянно, но нам это нравилось, потому что мы не улыбчивы. Но сейчас европейская улыбка выглядит только и исключительно фальшиво, да к тому же глупо и бессмысленно. Чему улыбаться-то?

Серьёзные рожи только у европейских военных, которые устраивают свои смешные учения в Прибалтике и Польше. По их физиономиям видно: они убеждены в том, что серьёзно занимаются европейской безопасностью, защищают европейский порядок, ценности, образ жизни, свободы и традиции. От кого? От меня?

Я ничего не понимаю! Мне нравилось многие годы верить, что европейцы умнее, лучше, я к этому привык, и мне не хочется видеть их такими беспомощными и бездарными дураками. Не хочется ещё и потому, что у меня на Родине всё сложно, тревожно и во многом бездарно. Мне не нравится терять простые жизненные ориентиры…

А ещё я не привык стоять в стороне, когда рядом беда. Я привык попытаться помочь, принимать участие. Невыносимо тяжело быть беспомощным свидетелем происходящей беды, если не сказать катастрофы.

Но моей помощи и даже моего мнения никто не ждёт и не желает… Хорошо хоть у Европы, в случае с нынешней страшной волной миграции, нет ни малейшей возможности обвинить в происходящем нас. Если была бы хотя малейшая возможность, она непременно и в полной мере ею бы воспользовалась.

Мир гибнет… Сейчас я не сделал бы такого спектакля. Не хватило бы иронии. Спектакль получился бы просто страшный.

Да и зачем играть спектакль о том, что и так понятно разумным людям? Для дураков же спектакли играть бессмысленно.

7 сентября

Недавно давал интервью хорошему журналисту, по-моему, получилась интересная беседа.

Текст: Ярослав Забалуев

Евгений Гришковец рассказал «Газете. Ru» о планах на театральный сезон, новом спектакле «Шёпот сердца» и принципах редактирования собственных текстов, а также объяснил, почему не хочет рассказывать со сцены о себе.

– Начинается новый театральный сезон. С чем вы в него вступаете? Что было летом?

– Весь июнь были гастроли. На открытии джазового фестиваля в Калининграде мы сыграли концерт с группой «Мгзавреби», потом я побывал на фестивале короткометражных фильмов «Короче» и показал спектакль «Шёпот сердца» на Сахалинском кинофестивале «Край света». На этом, в общем, всё.

– Расскажите про этот спектакль. Как появился его замысел? Я знаю, что вы работали над ним очень долго.

– Замысел пришёл лет пять тому назад благодаря случайности. Есть такой фильм студии «Гибли» «Капельки воспоминаний», который какие-то пираты с особо лирической душой перевели под названием «Шёпот сердца». Он недолго в таком виде просуществовал в Сети, но мне так понравилось это словосочетание, что у меня появилась идея написать монолог человеческого сердца. Мысль была в том, что сердца слона, собаки и человека устроены одинаково, но то, что отличает человека от животного, для сердца вредно. Об этом я и начал писать, но вскоре столкнулся с целым рядом трудностей.

Прежде всего очень сложно было придумать форму сценического существования сердца, долго не получалось понять, к кому оно обращается.

Я разбил об это голову, отложил до поры в сторону и быстро, всего за год, сделал спектакль «Прощание с бумагой». К тому моменту, когда он вышел, у меня накопилась масса черновиков «Шёпота сердца», и вдруг пришло простое и ясное решение – обращаться нужно к человеку, то есть буквально: «человек мой». Как только появилось обращение, сразу сложился и текст спектакля, существующий почти в неизменном виде на протяжении многих показов – на Сахалине «Шёпот сердца» игрался в сорок девятый раз.

– Да, но ведь «Прощание с бумагой» тоже вышло уже три года назад…

– Вы правы. Довольно долго мы решали проблему организации сценического пространства. Вариантов было множество. Один из первых включал экран, на котором на протяжении всего спектакля живёт тень человека – спит, ест, курит, ходит туда-сюда. Но, во-первых, для этого требовалось фактически снять двухчасовое кино, а мне на сцене – очень плотно к нему привязаться. А во-вторых, я понял, что экран сегодня не использует только ленивый. Хотя нет, даже ленивый уже пользуется этим приёмом. Я был одним из первых – в спектакле «+1», но сегодня это стало общим местом. В итоге я придумал хирургическую лампу и сыплющиеся из неё лепестки, на этом варианте мы и остановились. Наконец, было и ещё одно препятствие. Мой монотеатр включает в себя декорации, костюмы, но при этом у него нет своего помещения. Фактически я могу пользоваться только залом Театрального центра «На Страстном», где работаю уже десять лет, – да и то очень недолго. Но на репетиции и выпуск «Шёпота сердца» было всего три дня.

Наверное, никто из тех, кто занимается театром, таких сроков представить себе не может.

Это всё равно что учиться вождению на тренажёре и по учебнику, а потом сесть в автомобиль и поехать. Я полностью отрепетировал всё у себя в голове, нарисовал раскадровку, как перед съёмками фильма, а потом за три дня подготовил спектакль к выпуску. На первых показах, правда, случались накладки. Очень сложно два часа говорить о себе в среднем роде, всё время сбиваешься. А один раз я забыл снять обручальное кольцо, которого у сердца не может быть, у него ведь и пальцев-то нету. Пришлось извиниться, уйти за кулисы, вернуться и продолжить.

– Мне показалось странным, что в спектакле сердце выступает с рационалистических позиций, хотя за разум вроде бы отвечают другие органы…

– Ну да, это такие человеческие представления, а у меня сердце выступает как абсолютное рацио. Текст построен таким образом, что сначала с ним поспорить невозможно, а во второй половине с ним практически невозможно согласиться. Это такая провокация, которой мне приятно заниматься. Люди, которые полагают, что на сцене не сердце, а Евгений Гришковец, после спектакля подходят и начинают со мной спорить.

Приходится объяснять, что это не я сказал, а сердце – главный герой. Если вы будете внимательно смотреть спектакль, то увидите, что мало того что я играю роль, так ещё и человек, к которому я обращаюсь, не имеет ко мне никакого отношения. Он живёт в провинции, любит рыбалку, болеет за футбольную команду. Это сердце совершенно другого человека, в котором большинство зрителей может узнать себя, своего мужа, сына.

– Если я не ошибаюсь, это первый за долгие годы спектакль, в котором между вами и персонажем настолько большая дистанция. Зритель ведь привык, что на сцене вы, Евгений Гришковец.

– Это, конечно, не вполне верное ощущение. Если в «Как я съел собаку» и «Прощании с бумагой» есть некоторые автобиографические вкрапления, то в спектакле «Планета», скажем, речь о человеке, который точно не женат, у которого нет и не было никаких детей – это совершенно на меня не похоже. Или в «Дредноутах» герой – человек, живущий серой жизнью, в которой ничего не происходит, а у меня крайне необычная, невероятно насыщенная жизнь. На самом деле эта ситуация похожа на отношение слушателей к песням Высоцкого. Я как-то, довольно давно, читал очень хорошую диссертацию одной томской дамы-литературоведа, которая утверждала, что Высоцкий не написал около тысячи песен, а сделал около тысячи моноспектаклей. Это очень точно. Ну а зрителям и слушателям свойственно сращивать автора и персонажа – это ведь культивируется ещё со школы. Висит в классе портрет Горького, под которым написано: «Человек – это звучит гордо», но ведь это сказал не писатель, а не самый симпатичный на свете персонаж его пьесы «На дне» Сатин. Или, например, моя бабушка, когда смотрела фильм «Противостояние», говорила про прекрасного Андрея Болтнева, что он актёр плохой, потому что играл негодяя Кротова. А вот актёры, которые играли положительных председателей колхозов, были для неё хорошими.

– И тем не менее здесь вы действительно едва ли не впервые, очевидно, играете не просто персонажа, а вообще другое существо.

– Да, конечно! И это для меня огромный шаг в неведомое, в непробованное.

– Это сознательный шаг? Вам надоело заниматься одним и тем же?

– Да нет, монотеатр неисчерпаем, просто художественную форму диктует замысел. В начале 2002 года я выпустил спектакль «Планета», а потом до 2008-го, семь лет, занимался только литературой. Почему? Потому что придумался роман «Рубашка», а театральные замыслы не приходили. Потом вдруг возник спектакль «+1», и я вернулся на сцену в новом возрасте, новом состоянии, но том же художественном жанре, которым только я в России и занимаюсь.

– А что дальше? У вас уже есть замысел следующего спектакля? Каким он будет?

– Да, у меня есть идея, я хочу сделать спектакль на двоих. И это уже будет театр, который не развёрнут в зрительный зал, как все привыкли в случае с моими спектаклями.

– Но это, как я понимаю, не прямо сейчас. А какие планы на ближайший сезон?

– В этом сезоне хочется заниматься только «Шёпотом сердца». Дело в том, что я единственный, как это сказать, человек-театр, который играет спектакли даже в самых дальних уголках страны ровно в том виде, в каком они исполняются на столичных площадках. На будущий сезон запланировано более восьмидесяти показов, в том числе в Хабаровске, Владивостоке, Чите, Благовещенске. Я мог бы больше играть в Москве, не имея сложностей, но вижу свою задачу в том, чтобы обязательно довезти спектакль до максимального количества зрителей, хотя это и связано со сложностями в логистике и значительной потерей времени. Но для меня это важно. И азартно. А в процессе гастролей будет осуществляться редактура, уточнение текста спектакля, его структуры и композиции. В конце сезона я планирую записать и опубликовать его.

– Насколько, кстати, меняется спектакль за этот период?

– Довольно существенно. Для примера: сейчас есть как минимум три варианта литературного текста «Как я съел собаку», а кроме того, есть ещё и две видеоверсии, отличающиеся процентов на пятьдесят. Просто не может один и тот же текст произносить человек, которому тридцать с небольшим, и человек, которому сорок девять, это ненормально. Спектакль «Планета» я поэтому вообще убрал из репертуара: в тридцать пять играть человека, у которого нет жены и детей, можно, а в сорок два этот человек уже просто мудак. Тут ещё вот какая вещь. Понимаете, совершенство литературы заключается в том, что, взяв книгу, читатель оказывается с автором наедине. Театр – это другое. В зале сидят около тысячи человек. И вот я произношу какой-то текст и понимаю, что он не услышан.

Разумеется, есть какие-то куски, на которых я настаиваю, но принципиально важно, чтобы зритель мог присвоить себе мой текст, проассоциировать себя с ним. Если этого не происходит, я пытаюсь понять, в чем дело: то ли мысль недостаточно хорошо сформулирована, то ли речь идёт о каком-то настолько экзотическом индивидуальном переживании, что оно людям просто не близко. Тогда я этот фрагмент убираю, поскольку на сцене такого быть не должно именно из-за того, что происходящее должно быть доступно для понимания сотням людей разного пола, возраста, социального положения и так далее. Но без замещения такую операцию произвести, естественно, тоже нельзя, приходится придумывать замену. Этот процесс длится довольно долгое время – как раз около полного театрального сезона. Когда текст приходит к окончательному варианту, я его записываю и снимаю на видео, расширяя таким образом аудиторию. Ведь сколько спектаклей я могу сыграть? Ну тысячу. А книжка за месяц может быть продана тиражом 50–60 тысяч экземпляров, и прочитать каждую из них может не один человек, а, скажем, десять.

– А что происходит с вашим проектом с группой «Мгзавреби»?

– Дело в том, что это сотрудничество никогда не задумывалось как основное ни для меня, ни для них. Просто когда мы записали первую песню, всем так понравилось, что было решено сделать альбом. При этом мне страшно захотелось помочь «Мгзавреби» пробиться на российской сцене, поскольку я понимал, что самим им это будет трудно сделать. Поэтому я позвал их сыграть ряд концертов, благодаря которым их услышали. Но у них настолько превосходный собственный материал, что сейчас уже достаточно собственных концертов. Мы запланировали сделать ещё один альбом и даже записали для него три трека, но недавно мне позвонил лидер группы Гиги и сообщил, что не может продолжить запись, поскольку испытывает определённые творческие трудности. Это понятная вещь – Гиги переживает такое впервые, а у меня этих кризисов была уже куча. Если выйдет из кризиса – допишем альбом, не выйдет – не допишем.

– Ну и давайте напоследок вернёмся ещё раз к «Шёпоту сердца». Вы говорите, что писали текст не о себе. А почему? Считаете, что ваша жизнь никому не интересна?

– Я написал какое-то количество текстов о себе вчерашнем – о тех годах, когда я ещё был нормальным человеком, до тридцати двух лет. О сегодняшнем писать мне кажется неправильным. Я убеждён: человек хочет читать про себя, а люди моей сегодняшней профессии или журналисты, олигархи – это люди экзотической судьбы, которых очень немного. Книжки или фильмы о конченых наркоманах из предместий – это тоже экзотика, потому что эти герои книжек не читают. Я делаю спектакли и книги о людях нормальных, которых хорошо знаю, – я живу в провинции, это мои друзья, знакомые, родители одноклассников моих детей. Они любят рыбалку, футбол – я их и сам когда-то любил. А если я начну рассказывать про себя, это будет любопытно, но точно не художественно, потому что будет непонятно – мне и самому непонятно, как я так живу.

10 сентября

13 сентября во многих губерниях будут выбирать губернаторов, а точнее, в основном будут утверждать в правах губернаторов действующих, а ещё точнее – тех, кто временно исполняет обязанности губернаторов. Наверно, это будут самые дурацкие и формальные выборы в новейшей истории нашей любимой Родины. У моей мамы 13 сентября день рождения. Понятное дело, что для меня и нашего семейства это более важное событие, чем эти, с позволения сказать, выборы.

Зато под выборы многие мои коллеги: артисты, музыканты и люди, способные проводить торжественные мероприятия, очень активно задействованы. Многие ездят по городам, по областным и районным центрам, не гнушаются посёлков или выступления в спальных районах городов. Артисты и ведущие рады: многие за лето поиздержались, а тут такая удачная оказия.

Целые десанты вполне циничных рок-музыкантов летят на восток, на юг, на север, им всё равно, они знать не знают кандидатов в губернаторы, чьи избирательные штабы их вызвали в губернию. Их не просят агитировать за кого-то из кандидатов, они отыграют, отпоют, им заплатят, и они уедут или улетят.

При их помощи хотят призвать людей выйти в воскресенье из дома не для того, чтобы сходить в магазин, в кино, прогуляться с собакой или ребёнком, но – заглянуть на избирательный участок, пусть даже с собакой или ребёнком, и как-то проголосовать.

Как? По-моему, это не важно. Главное – чтобы люди пришли, чтобы возле избирательных участков были если не очереди и толпы, то хотя бы людской ручеёк, а то приписывать и сочинять цифры проголосовавших будет труднее.

Под выборы придумываются разные праздники по всей стране: дни-юбилеи городков, сёл, городских районов, предприятий.

Параллельно с циничными и равнодушными к происходящему в стране музыкантами едут в разные города политически активные пожилые актёры и актрисы ещё советского кинематографа. Им всегда рады, их любят, и вполне заслуженно. А они рады, что их позвали, что о них будут заботиться и принимать на губернаторском уровне. Они будут дополнительной радостью для жителей глубинки и, возможно, по мнению организаторов выборов, для кого-то – дополнительной причиной проголосовать.

Не понимаю, зачем это делается, зачем тратятся колоссальные средства на все эти мероприятия, фейерверки, встречи. Чего могут опасаться временно исполняющие обязанности губернаторов люди? Да им нечего и некого опасаться!

По всем губерниям, где происходят выборы, на плакатах, помимо знакомого лица ВРИО губернатора, никому не известные физиономии, незапоминающиеся и невыразительные. Это либо ухари из ЛДПР, либо увальни от компартии или «Справедливой России».

Денег жалко. Не то время, когда можно себе позволять дорогие глупости. Ну очень жалко денег.

А глупости во всём. У нас в Калининграде зазывают людей на выборы, например, так: тем, кто придёт на избирательный участок, дадут билеты на концерт группы «Винтаж» и диджея Цветкова. Опасаюсь, что люди, которые могут захотеть пойти на такой концерт, пребывают ещё в том возрасте, который не позволяет им голосовать, а их родители и бабушки с дедушками вряд ли побегут голосовать только по той причине, что их внуки хотят на такой концерт. Налицо глупый просчёт тех, кто выборами занимается и старается привлечь людей. Понимаю, если бы на избирательных участках раздавали билеты на дискотеку восьмидесятых, или на сеансы Кашпировского, или на то и другое вместе – возможно, это бы и сработало.

Почти уверен, что это будут самые немноголюдные выборы, самые предсказуемые, немноголюдные именно по причине своей предсказуемости. В понедельник посмотрим, какие цифры явки на участки нам нарисуют, и сравним их с тем, что увидим собственными глазами.

Хотя как мы сравним? Мы же сами этого не увидим.

Возможно, в каких-нибудь регионах какая-то интрига есть, но что-то я сомневаюсь. Я не против давно действующих или недавно действующих губернаторов, их индивидуальные качества, в сущности, не так уж важны. Мне денег бюджетных жалко, особенно в такое время, накануне долгой и трудной зимы.

Но хотя бы часть этих денег попадёт моим коллегам – артистам и музыкантам. Однако в основном они вылетят, как в трубу, в наше осеннее небо как минимум в виде фейерверков, к которым мы уже так привыкли за последние годы.

12 сентября

Прошлой ночью у меня дома, в моём кабинете случилась музыка…

Странно звучит, но именно так и произошло. Собираясь ложиться спать, я взял в руки пульт и машинально включил телевизор.

По обыкновению телевизор был выставлен на канал «Культура». В ночном эфире я ожидал увидеть какое-нибудь чёрно-белое американское или европейское кино, многофигурную оперу или неизвестного мне, но всемирно известного дирижёра за пультом перед оркестром в зале, который обязательно посещали знатоки-любители симфонической музыки, то есть ожидал увидеть то, что обычно через пару секунд переключаю или выключаю телевизор вовсе.

Но тут я увидел и услышал другое. Я услышал тягучую, неспешную музыку, а на экране, как мне сначала показалось, – виолончель и виолончелиста. Музыка и изображение были такими удивительными, что я сел напротив телевизора и замер.

Я увидел почти тёмный экран, в центре которого ярко высвечивался музыкальный инструмент, на первый взгляд виолончель, смычок, две руки, видные от локтя до кончика пальцев, пюпитр с нотами, и над всем этим менее рук, инструмента и нот освещённое лицо с седой небольшой бородой и в обрамлении длинных седых волос. На лице были очки: тонкие, круглые. Лицо было наклонено вперёд и устремлено взглядом на пюпитр. Кто этот человек, какое произведение он исполнял, где и когда это происходило, мне было неизвестно. Но то, что я увидел и услышал, было завораживающе прекрасно.

Музыкант играл в каком-то средневековом сводчатом пространстве, скорее всего, в церкви или обители. За спиной у него – то ли распахнутая дверь, то ли открытое очень большое окно. А в этом окне или двери были видны едва различимые в темноте очертания гор.

Музыкант был освещён четырьмя небольшими софитами, всё остальное помещение было тёмным, едва угадывались стены и своды. Он как будто завис в тёмном воздухе, в небольшом тёплом шаре света. Не было видно, на чём он сидит, и сидит ли вообще… Были видны только руки по локоть и лицо.

Лицо его было столь значительно, сосредоточенно и прекрасно, что оторваться от него было невозможно. Но кроме сосредоточенности, оно практически ничего не выражало. Губы были неподвижны, человек не качал головой, никакие мышцы на лице не сокращались… Волосы, обрамлявшие лицо, не качались ни от движений человека, ни от дуновений воздуха. Рука же со смычком и рука, двигающаяся по грифу, существовали будто отдельно от лица и были, наоборот, напряжены и выразительны.

Однако, присмотревшись и привыкнув к тому, что вижу, я разглядел удивительное выражение лица неизвестного музыканта. Это было выражение могучего внимания и бесконечного интереса. С таким лицом мудрые люди и большие учёные читают глубокие тексты или научные труды.

Музыка была необычная для виолончели, в ней не было высоких и торопливых звуков. Смычок двигался замедленно, да и держал музыкант его странно. Только спустя какое-то время я увидел, что виолончель – не совсем виолончель. Какая-то она небольшая, не изящная, без характерной талии… Гриф у неё широкий, и струн очевидно больше, чем четыре. Уже потом я поинтересовался и узнал, что смотрел и слушал концерт великого гамбиста, каталонца, Жорди Саваля. А инструмент, на котором он играл, называется гамба.

Я не знаток симфонической музыки, камерной тоже. Старинную музыку знаю ещё хуже. К тем, кто играет на старинных музыкальных инструментах, испытываю искреннее почтение и уважение. Это бескомпромиссные люди, но от меня всё это очень далеко.

В данном же случае мне было не важно, на каком человек играет инструменте, чьи произведения исполняет, как его зовут… В интернет я заглянул после того, как концерт уже закончился, – я попросту не мог оторваться.

Я неожиданно нажал на пульт телевизора и увидел и услышал чудо. Ночью. Перед сном.

Музыка была прекрасная, но, совершенно уверен, если бы я не видел человека, исполнявшего её, если бы это происходило не под тёмными сводами, не на фоне окна, не в свете четырёх маленьких софитов, если бы её исполнял какой-то другой человек или он был бы иначе одет… Наверное, через пару секунд я выключил бы телевизор и лёг спать.

Я увидел невероятное единение человека с инструментом, музыкой и пространством. Было видно, что, если не существовало бы инструмента под названием гамба, этот человек ни за что бы не стал тем, кем стал. И если бы не было этого человека, гамба ни за что бы так не прозвучала. Стало быть, не случилось бы чуда, которое я наблюдал. То же, что я видел и слышал, было торжественно, мудро, печально и… прекрасно.

Это потом я прочитал и про инструмент, и про музыканта, но мне уже хватило жизненного опыта и мудрости не начать искать других исполнений концертов этого музыканта и не пытаться начать слушать музыку, исполняемую на гамбе. Я понял сразу, как только концерт по каналу «Культура» закончился, что такое чудо повторить и продлить невозможно.

Мало того, что музыкант совпал с инструментом, музыкой и пространством… Это ещё совпало с моим ощущением времени, жизни, возраста, начинающейся осени и прочее, и прочее, и прочее.

Когда концерт закончился, музыкант встал со стула, зазвучали аплодисменты, исполнитель кланялся, а потом экран почернел и по нему поползли титры, я понял, что чудо музыки в моём кабинете, в моём доме и в моей жизни на данный момент закончилось, и неизвестно, когда случится снова с такой силой.

Музыка закончилась, и надо было ложиться спать, а сон казался совершенно недоступным. После музыки навалилась ночная тишина уснувшего дома, уснувшего города, но сон исчез, улетучился… А спустя какие-то минуты пришла радость: я вдруг подумал, что буквально через каких-то три дня выйду на сцену один к зрителям, в своём пространстве, своём времени, со своими словами… Музыка, конечно, прекраснее, но я не музыкант. И я буду делать то, что умею и люблю.

Я соскучился по сцене.

15 сентября

Вчера был в Кирове (исконное название – Вятка) по причине приятной и радостной: мне вручили литературную премию Салтыкова-Щедрина за сборник прозы «Боль». Хотя, думаю, премию мне вручили не именно за эту книжку, а за совокупность литературных работ.

Я был рад ее получить, мне давно уже премий не давали и очень давно ни на какие премии не номинировали. Давно не видел себя не только в шорт-листах, но и в лонг-листах основных литературных конкурсов и премий. А тут, как я понимаю, не было ни шорт-листа, ни каких-то других листов, потому что в этом году никто другой в качестве кандидата на получение премии Салтыкова-Щедрина не рассматривался. Так что поехал я в Киров в хорошем настроении и без малейшего скепсиса.