ЛЕТО – ЛЕТО и другие времена года

Премию мне вручили в приятном маленьком Доме-музее, где жил во время ссылки совсем молодой чиновник Салтыков, псевдоним Щедрин он увёз с собой из Вятки. Городу посчастливилось в том, что дом, который снимал ссыльный Салтыков, сохранился практически в первозданном виде. Этот дом интересен скорее как памятник и музей провинциального быта середины XIX века. Любопытно посмотреть, как тогда жили ссыльные, а жил конкретно ссыльный Салтыков очень неплохо. Написал совсем юный и критически настроенный Миша Салтыков неполиткорректную повестушку, напечатали её в журнальчике, разгневались на него и сослали двадцатидвухлетнего полулитератора-получиновника в Вятку. Ссыльный прибыл, снял себе большой дом с подворьем, поступил на должность… Приехал со слугой, впоследствии были у него, насколько я понял, и кучер, и кухарка. Сделал он себе в Вятке быструю карьеру, стал советником губернатора, а под конец ссылки женился на дочери вице-губернатора – и уехал. Судя по всему, ссылка была неплохая, да и ощущается, что литератор, даже юный, заслуживал внимания… Известно, что в Вятке Салтыков ничего не написал. Был занят службой, служил рьяно, накопил большой опыт, а также материал для дальнейших своих литературных шедевров. Слово «шедевры» я употребляю без малейшей иронии.

Встречали меня у входа в Дом-музей с хлебом-солью барышни в национальных одеждах, спели мне песню, я ужасно смущался, потому что, по правде сказать, никогда меня с хлебом-солью нигде не встречали. Видел много раз, как это происходит, видел в кино и по телевизору. А тут было со мной, и впервые. Чувствовал себя совершенно не в своей тарелке, но всё равно было приятно.

Вручали мне премию и поздравляли и глава города, и губернатор, было много прессы и были, собственно, те люди, которые меня на премию Салтыкова-Щедрина выдвинули… Все говорили какие-то небессмысленные слова, в основном не про меня.

Я видел, что для людей, которые присутствовали на церемонии, да и для города в целом, происходящее было событием, приятным, радостным… Премия существует не так давно, я четвёртый лауреат, и людям было важно, что я приехал, что не отнёсся к их премии как к чему-то провинциальному и незначительному, а я всячески старался подчеркнуть, что для меня это тоже важное событие, и при этом ни капли не лукавил.

С Вяткой связана жизнь не только Салтыкова-Щедрина, были и другие ссыльные. В их честь в Кирове также существуют премии: Александра Грина и Александра Герцена. Но премия Александра Грина вручается за детско-юношескую литературу, а в этом направлении я не преуспел. Премию же Герцена… сами посудите, где я и где Герцен.

Киров в этот раз встретил меня прекрасной погодой, я в первый раз видел этот город без снега. Увидел, что люди по улицам ходят нарядные… И вообще я провёл хороший, радостный день. Вчера в кукольном театре дал творческий вечер, которым вполне удовлетворён, потому что были глубокие и настоящие вопросы. Вопросы, на которые хочется отвечать. После вечера слышал забавные комментарии. Люди удивлялись самим себе и радовались тому, что в городе живут умные и интересные люди.

Я хорошо понимаю, что премия Салтыкова-Щедрина, которая вручается за сатиру – так звучит само определение и назначение премии, – попала мне не совсем по адресу. Я никогда даже не думал в направлении сатиры. Но всё-таки в своих лучших произведениях Салтыков-Щедрин не был сугубо сатириком, и его «Господа Головлёвы» – это просто большая русская литература. И в «Селе Степанчикове» Достоевского я вижу глубокую связь с теми же «Господами Головлёвыми».

Я с детства не любил Салтыкова-Щедрина, мне не хотелось читать его сказки, которые входили в школьную программу. Мне было неинтересно следовать указаниям учителя и понимать, как «автор бичует» российскую действительность, мне было жалко и Премудрого Пескаря, и мужика, который прокормил двух генералов. В сегодняшней российской действительности мне тоже многих жалко и также не хочется следовать указаниям.

На третьем курсе университета мне пришлось пересдавать экзамен по русской литературе XIX века как раз из-за Салтыкова-Щедрина, которого я игнорировал. Только потом я пришёл к восторгу от чтения удивительной литературы, написанной Салтыковым-Щедриным. Берусь утверждать, что все авторы антиутопий в XX веке просто дети по сравнению с Михаилом Евграфовичем.

Врученная премия меня вдохновила, а общение с кировскими-вятскими читателями порадовало.

…Завтра у меня начинается театральный сезон, сыграю в Москве подряд четыре спектакля: «ОдноврЕмЕнно», «Прощание с бумагой», «+1» и «Как я съел собаку». Давненько не играл эти спектакли, очень по ним соскучился и жду от грядущих четырёх вечеров того, что всегда происходит в начале сезона после длительного перерыва. То есть жду от самого себя новых интонаций и каких-то новых смыслов в давно сделанных и много раз сыгранных текстах. Вот, собственно, всё, что я хотел написать сегодня и чем хотел похвастаться.

18 сентября

Как же я рад, что этот дневник не интерактивен! Я уже неоднократно выражал свою радость по этому поводу и теперь выражаю её снова. До меня только едва-едва и совершенно случайно долетают какие-то отклики обсуждений моих высказываний. Да и обсуждается обычно то, что перепечатывают газеты.

Здорово, что я не знаю, как меня в очередной раз поливают грязью те, кто называет себя и числит либералами. Мне совершенно неинтересно то, какими клеймами меня клеймят.

Я с удовольствием открыл сезон и сегодня в третий раз пойду на сцену исполнять спектакль «+1», про одиночество. Вчера играл «Прощание с бумагой», завтра буду исполнять «Как я съел собаку», где в сегодняшней версии главным мотивом является тема свободы и природного страха человека перед государством. Эти спектакли для меня актуальны, живы и содержательны вне зависимости от того, что происходит в нашей внешней политике, что творится в экономике и чем живёт мир за нашими пределами.

Одно неприятно, и весьма! Я устал оказываться прав в конечном итоге и по прошествии времени. Мне очень хочется ошибаться в своих оценках, и особенно в прогнозах. Когда я ошибаюсь, часто радуюсь. Но, к сожалению, – я это совершенно искренне говорю – прогнозы мои и оценки почти всё время оказываются некой печальной констатацией.

По этой причине я постараюсь в ближайшее время воздерживаться от оценок, прогнозов и чувствительной реакции на происходящее.

19 сентября

Хочу дать несколько рекомендаций и обратить внимание тех, кто прочтёт эту запись, на несколько фильмов, которые я видел в программе Сахалинского кинофестиваля в августе. Эти картины вряд ли увидят широкий экран и, боюсь, могут пройти мимо людей, которые любят кино. Эти фильмы могут затеряться среди более громких кинособытий, и те, кому, возможно, они нужны, останутся без них. А их лучше посмотреть сейчас, потому что это кино сегодняшнее, свежее. Живое.

Очень рекомендую посмотреть картину «14+» Андрея Зайцева. Картина простая и ясная, в которой простота совсем даже не хуже воровства. Это история первой любви в четырнадцать лет, сделанная без сладости и умиления перед нежным возрастом и при этом без ненужной грубой «социалки». Любовь эта случается в точно снятом и отображённом городском пейзаже, в обычном спальном районе, не прекрасном и не ужасном, а просто таком, какой есть. В такой среде живёт подавляющее большинство городских жителей нашей страны.

Картина трогательная, точная и позволяющая вспомнить свою первую любовь в этом возрасте, если таковая случилась. Я свою вспомнил, вплоть до мельчайших деталей, а до фильма казалось, что забыл.

Я вспомнил, что был влюблён в девочку на полгода меня младше, а мне тогда было четырнадцать. Я даже вспомнил её имя: Юля Костенко. Это была летняя влюблённость в Жданове. Было море, купание на закате, робкие прикосновения и целый океан фантазий и желаний. Я переписывался с ней всю зиму и ждал следующего лета, а когда снова приехал из Сибири, увидел Юлю Костенко с парнем шестнадцати лет, с которым я даже рядом не мог постоять. Он был загорелый, упругий, с золотой фиксой и наколкой на левой руке «Толя».

Фильм «14+» – точная история, очень сегодняшняя, при этом, по причине своей точности, – вечная. Картина сделана в лучших традициях фильмов семидесятых и восьмидесятых о школьном возрасте.

Очень рекомендую посмотреть фильм Михаила Местецкого «Тряпичный союз». Это крайне самостоятельная и жизнерадостная картина. В ней много такого, что может оттолкнуть чистоплюев, тем не менее это необычное произведение можно назвать нежным постпанком. Фильм самобытный, я бы даже назвал его этаким подмосковно-дачным «Бойцовским клубом». Картина почти наверняка удивит и, надеюсь, многих порадует. А ещё в этом фильме вы можете увидеть классных молодых актёров.

Всячески рекомендую потратить полтора часа жизни на фильм Вани Вырыпаева «Спасение». С уверенностью могу сказать, это не лучшая его работа, но первое его настоящее кино. Я знаю историю трансформации художественного замысла этого фильма. Начинал смотреть с серьёзным предубеждением, а к концу был счастлив. Счастлив тем, что не одинок… Только должен предупредить, что первые полчаса могут от картины оттолкнуть. Но если перетерпеть, будет возможность получить большое жизнеутверждающее впечатление. События происходят немножко в Польше, а потом в основном в Тибете. Герои фильма говорят по-польски и по-английски, нужно быть к этому готовым. Фильм Вани Вырыпаева не пытается изображать некое иностранное кино, это очень наше кино, просто снятое не в России. Главную героиню играет не профессиональная актриса, а театральный художник. То, как ей удалось исполнить свою роль и как режиссёру удалось её снять… В случае, если досмотрите фильм до конца, вы эту героиню не забудете.

На Сахалинском фестивале у меня сложилось радостное ощущение оттого, что тренд в современном российском кино, который был возглавлен пресловутой Валерией Гай-Германикой, перестал быть трендом. Презрительное отношение к презренным людям на экране перестало быть желанным теми, кто сейчас делает новое кино. Я не увидел на фестивале героизации мерзости.

Не могу сказать, что то, что происходило на Сахалинском фестивале, говорит о начавшемся процессе, некоей новой волне… Но новый контекст начинает складываться. И это меня радует, даёт мне надежду. К тому же я видел и ощущал, как перечисленные мной новые картины видел, слышал и воспринимал зритель. В зале на семьсот мест было немного участников фестиваля и профессиональных кинематографистов, в своём большинстве там были жители Южно-Сахалинска – так называемые обычные зрители.

И эти зрители не очень приняли новый фильм Меликян «Про любовь», который недавно получил гран-при фестиваля «Кинотавр», где его с восторгом смотрели люди, занимающиеся кино, а не «обычные» зрители. На Сахалинском фестивале зрители ждали этой картины, знали, что фильм удостоен гран-при авторитетнейшего в России фестиваля. Они помнили предыдущий фильм Меликян «Звезда», который им полюбился… Но именно в такой, «обычной» и провинциальной, зрительской среде выявляются фальшивки.

Я рад тому, что увидел и почувствовал на Сахалинском фестивале, и надеюсь на то, что самобытное отечественное кино не будет тяготеть к тому, что не свойственно русской культуре, русскому искусству.

Есть, определённо есть международное распределение труда и обязанностей. То, что умеют делать японцы, совершенно необязательно могут сделать аргентинцы, и наоборот. Никак не могут в России понять, что не надо нам играть в футбол на европейских и мировых чемпионатах. А итальянцам, испанцам и португальцам нечего даже пробовать играть в хоккей. Но только испанцы с португальцами это понимают и не пытаются, а наши про футбол не понимают.

Жёсткое, сугубо социальное, беспросветное, человеконенавистническое искусство прекрасно умеют делать немцы, англичане, скандинавы. Они это делают так, как никакой Гай-Германике никогда не удастся, к тому же они это делают давно, а у нас в связи с этим всегда будет «вторяк».

Зато так, как у нас делали, писали, снимали, ставили неспешное, глубокое, тонкое, крупноплановое, а главное – гуманистическое искусство, никто делать не умеет. И именно этого от нас ждут. И мы тоже этого ждём от нас самих.

У меня есть друг. Давний, хороший друг. Его основное занятие и профессия – он делает водку. Делает он её не на кухне, не в гараже, а масштабно, поэтому он человек состоятельный, и я всегда становлюсь в тупик, когда случается его день рождения или есть другой повод подарить ему подарок. Не знаю, что ему дарить! Все мои книжки у него есть, все спектакли мои он смотрел по несколько раз…

Короче говоря, я дарю своему другу литературные тексты, посвящённые водке.

Я уже написал и подарил ему два эссе про водку. Первое называлось просто «Эссе про водку», второе – «Водка и коллективная память».

Наконец-то я закончил и подарил моему другу новое эссе «Водка и география». Писал я его долго, оно всё не складывалось: не получалось таким, как задумывалось. Хотелось написать лирический текст… Но в августе удалось завершить работу.

Я очень хочу, чтобы вы его прочли и кого-то этот текст порадовал. Правда, хоть и написал его я, мне он не принадлежит: я подарил его другу. Уверяю вас, это не реклама. Название водки, которую делает мой друг, ни в одном эссе не упоминается, в эссе вообще не подразумевается конкретная водка. Это литература.

Водка и география

Занятно наблюдать за русским человеком, который, не торопясь, слоняется по магазину в аэропорту перед вылетом на отдых за границу.

Лето. Летит человек откуда-то из-за Урала, или с северов, или из дальних далей… Летит через Москву. Ждёт его пара недель зноя, моря, каких-то экскурсий… Ждёт его незнакомая или малознакомая страна, в которой у него ни друзей, ни приятелей, а только гостиничный номер да завтрак с обедом, оплаченные заранее.

Жена его ходит поодаль, рассматривает духи и прочую косметику… Дети плетутся за ней или сидят где-то, что называется, «на вещах». А он…

Он медленно и как бы безучастно ходит и глазеет на бесконечные ряды бутылок с разнообразным алкоголем. Этот алкоголь сделан в дальних или не очень дальних странах, разлит в бутылки на разных континентах, закупорен пробками, завинчен крышечками, запечатан сургучом, упакован в красивые коробки… Стекло бутылок всех оттенков зелёного и коричневого… Белое же стекло то отдаёт голубоватым, а то грани сосудов кажутся хрусталём или вообще чистейшим льдом, от которого, кажется, веет холодом. Такие бутылки искрятся. Все полки с бутылками хитро подсвечены, и содержимое бутылок то светится медовым, благородным светом, то демонстрирует такую прозрачность, что может показаться, что воздух именно внутри бутылки, а не снаружи.

Идёт человек мимо полок с виски, читает названия. Губы его почти незаметно что-то беззвучно прошевеливают. А уж что получается прочесть и что у человека звучит в голове в процессе чтения, думаю, сильно озадачило бы шотландцев, ирландцев и прочих производителей виски.

Смотрит человек на эти шедевры изобретательности, на эти этикетки и бутылки, вид которых даже у трезвенников может вызвать серьёзные сомнения в правильности своего трезвого образа жизни, а у детей прямо-таки уверенность в том, что взрослые им всегда запрещают всё самое интересное и вкусное… Бутылки круглые, квадратные, плоские, треугольные, гранёные, пузатые… Все хороши!

Но человек смотрит на них независимо, даже слегка высокомерно. Он успокаивает себя тем знанием и уверенностью, что вся эта красота не что иное, как красиво оформленная и упакованная дрянь. И как он не раз слышал и даже имел возможность по случаю убедиться – весь этот виски просто голимый самогон. Вот только очень раскрученный.

Проходит человек мимо виски, наклоняясь к наиболее нарядным и гордым бутылкам, чтобы рассмотреть наверняка цену и убедиться, что ему не померещились эти дикие цифры, ухмыльнётся он этим цифрам, едва заметно мотнёт головой и проследует к рому или коньяку или к бутылкам текилы, на дне одной из которых разглядит разбухшего дохлого червяка. Подивится он этому и даже по-детски посмотрит по сторонам, мол, неужели только он один видит эту дикость, мол, как такое возможно и до чего могут дойти люди. Передёрнет человека, брезгливо скривит он губы и пойдёт дальше.

Как цветная политическая карта развернётся перед ним весь мир, представленный не очертаниями континентов, островов и стран, а бутылками и этикетками. Вот Япония в виде бутылок с саке, Португалия в виде портвейнов, острова Карибского моря и Латинская Америка в виде рома, Франция, Италия, Аргентина, Чили в виде бесчисленных бутылок с белым, красным, розовым вином… Диковинные ликёры, как диковинные уголки мира, вызовут удивление своими яркими цветами. Бурбоны, бренди, шнапсы… Всё это в какой-то момент запестрит, закружится, зарябит в глазах, будто крутанули перед человеком большой, яркий, блестящий глобус, наполненный коктейлем из бесконечного набора ингредиентов.

И именно в аэропорту покажется человеку весь этот мир доступным. Покажется доступным под постоянные объявления о вылетающих рейсах во все стороны и страны, откуда привезли эти бутылки в этот магазин. Любую из них можно взять с полки, стоит только руку протянуть… Словно бы вылететь туда, откуда бутылка прилетела.

Но не захочет ничего наш человек. Пройдёт мимо. Пройдёт мимо, да и упрётся в полку с водкой.

У этой полки остановится он, лицо его совершенно изменится, и глаза обретут иное, осмысленное выражение. Увидит человек знакомое, понятное и имеющее к нему, к его жизни непосредственное отношение. Взгляд его быстро скользнёт и не задержится на водках дорогих иностранных или роскошно украшенных отечественных, с предательски написанным на этикетках латинскими буквами родным словом VODKA, чтобы соблазнить заезжего верхогляда. Нашего человека роскошью и иностранными буквами не соблазнить. Наоборот, устремит свой взгляд человек вниз, на нижнюю полку, туда, где скромно, у самого пола, стоят простые, белого стекла, узнаваемые, кажущиеся знакомыми с незапамятных времён бутылки. Наклонится к ним человек, будто отвесит земной поклон, возьмёт бутылочку, как берутся за ручку двери своего жилища или как пожимают руку старинного друга, да и пойдёт с ней к кассе, уже по сторонам не глядя.

Зачем и почему взял человек перед вылетом на отдых к морю, в незнакомую страну, бутылку водки? Чтобы выпить её в самолёте? Да нет! Не любитель он выпивать без компании, назло жене и на горе детям, да ещё в нарушение требований авиаперевозчика… Или взял он её, чтобы выпить в гостиничном номере, закусив орешками, шоколадкой или чипсами из мини-бара? Выпить из экономии, чтобы не тратиться в баре? Да нет… Не привык он её, родимую, пить без застолья и правильной закуски, пить не из маленькой, ловкой рюмочки, а из стакана для воды или зубной щётки…

Для чего ж тогда взял он её? Неужели из-за того, что насмотрелся на заморские дорогие бутылки и захотелось ему выпить, засосало под ложечкой… Или купил он самую простую и знакомую водку, недорогую, чтобы всем и самому себе доказать, что он может себе позволить покупку в этом магазине?..

Конечно, хочется человеку и приятно ему купить что-то, порадовать себя покупкой в красивом магазине и как бы тем самым начать летнее путешествие и отдых… Это да!

Но покупает он бутылку водки не чтобы выпить!

А чтобы подарить!

Кому подарить? Он же летит в незнакомую страну, где его никто не ждёт. Он не знает ни одного иностранного языка. Когда бывал за границей, он проходил мимо магазинов и ресторанов исключительно потому, что не мог решиться на общение и контакт с иноземцами, как не решался взять в руки и купить иноземные ром, виски или ликер… Для кого он взял бутылку водки? На какое знакомство он надеется? Кому он хочет её вручить, какой встречи ждёт? Какой?! Да никакой конкретно… А вдруг! Вдруг случится!

Потому что, если вдруг случится, что он сможет предъявить, чем сможет порадовать нового чужестранного знакомца? Чем произведёт впечатление? Да и как можно лететь куда-то, хоть и неизвестно к кому, но с пустыми руками? Это не по-нашему!

И что, в сущности, есть у русского человека такого, что все знают именно как наше? Что, по мнению нашего человека, все от него ждут, чему все рады и чего все поголовно хотят? Водки, конечно!

Водка и именно водка во всех странах, на всех широтах, во всех пределах, по нашему глубокому убеждению, – главное русское достижение, изобретение и изделие.

Есть, конечно, ещё балалайка. Но человек наш сам играть на ней не умеет, да и в руках её не держал. Икра? Она дорогая. Да и положа руку на сердце, та, что он едал, была то несвежей, то ненастоящей, то слишком солёной, то какой-то клейкой, то её было так мало, что и не понял он ничего. К тому же каждому понятно, что икру без водки использовать неправильно и глупо. А вот водку без икры – вполне…

Вылетающий за границу человек ещё может в раздумье остановиться возле матрёшек. Матрёшка тоже вроде наше изобретение, но только не станет он её покупать… Нет и не было у него дома отродясь матрёшки, да и сомневался он всегда, что кому-то может нравиться странная кукла без рук, без ног и с глупой улыбкой. Списывал он известную страсть иностранцев к матрёшкам на их, иностранцев, странность и наивность. К тому же как дарить матрёшку мужику, если он с таковым познакомится?.. Водка! Только водка! Она русская, родная, всем известная, и она реальная. Честная она. Потому что он сам, наш человек, её любит, знает и честно пьёт.

Однако заранее понятно, что, скорее всего, ни с кем он за границей не познакомится… Кроме как с соотечественником, у которого такая же бутылка пролежит все время отдыха в чемодане. И потому дарить водку земляку нашему человеку в голову не придёт… Возможно, выпьют они привезённое как-нибудь ночью, когда уже бары отеля закрыты. Выпьют без радости и напрасно во всех смыслах. Но, скорее всего, подарит он свою бутылку улыбчивому гиду или симпатичному администратору гостиницы, который изобразит удивление и восторг. Изобразит потому, что не знает уже, куда девать эту водку, которую везут и везут наши люди в его тёплую приморскую страну. На худой конец, отдаст наш человек заветную бутылочку в знак завершения отдыха водителю автобуса или таксисту, чтобы обратно не переть водку домой.

Но когда он покупал её… Грезилась ему встреча, знакомство… Виделось ему, как научит он какого-нибудь немца, англичанина или американца тому, как надо правильно пить родимую, как правильно выдыхать и вдыхать, как запрокидывать рюмку, как глотать и закусывать. Представлялось ему то впечатление, которое произведёт водка на иноземца, как будет он до слёз моргать, как будет морщиться и как при этом наш человек сам выпьет и при этом бровью не поведёт, да только смачно крякнет. Мечталось ему, как за водочкой покажет он подлинную свою силу и стойкость.

А главное, покупал водку в магазине аэропорта наш человек, ощущая, что берёт верительную грамоту, лучшую рекомендацию и самый надёжный русско-иностранный разговорник и словарь.

В такой бутылке водки, купленной в аэропорту, содержится великая вера и иллюзия нашего человека, что его где-то ждут, что ему везде рады, что он интересен, и то, что дорого ему, непременно полюбится, придётся по вкусу и обрадует кого и где угодно! Покупает наш человек водку и везёт с собой свой дом, свою географию, образ жизни свой… Везёт, чтобы подарить… Чтобы открыть двери в своё… Чтобы распахнуться со своей самой щедрой, весёлой и сильной стороны.

Наивен и прекрасен наш человек, покупающий бутылку водки перед вылетом в чужие края. Прекрасны его иллюзии, которые движут им при покупке…

Вот только не понимает он, что бутылку водки купить, привезти и даже подарить он может, однако дом свой, свой образ жизни, географию родную предъявить он не сможет… А как?

Как сможет он, даря бутылку, объяснить и описать то, как, когда, из чего, с кем и с чем её следует распить? Как объяснить, что при этом надо говорить и что делать? Подарит он её, а тот, кому она досталась, откроет её, тёплую, нальёт в стакан, из которого обычно пьёт виски или джин с тоником, понюхает, весь сморщится, глотнёт, скривится ещё сильнее и убедится, что водка – это кошмар, а русские как минимум – странные и непостижимые люди. В лучшем случае смешает он водочку с каким-нибудь соком, да и замучает. Или поставит бутылку среди привезённых из других стран сувениров и будет аккуратно, по-иностранному стирать с неё пыль.

А если нашему человеку доведётся всё же привезённую бутылку с иноземцем распить, то что он сможет на чужбине? Разве сможет он накрыть правильный стол, найти правильную закусочку, да так, чтобы никто не помешал? Максимум сможет он договориться в баре или в кафе, чтобы остудили водку, дали более-менее подходящие рюмки и позволили выпить свою бутылочку. Будет он в процессе всё время пытаться объяснить, что хлеб должен быть другой, что анчоус – это не то, что сардины не такие, а надо бы селёдочки… будет сокрушаться, что лук должен быть не такой сладкий, а маринованный корнишон – это вовсе не солёный бочковой огурец. Картошка фри не заменит рассыпчатой варёной картошечки, а испанский хамон – кусочек сала с прожилками, прозрачной шкуркой и запахом чесночка.

Поймёт человек наш, что зря он затеял презентацию родимой водки в знойный вечер у моря, под пальмами или кипарисом, осознает, что водка, как он её знает и любит, требует не отдельных деталей и элементов, а всей могучей родной географии, с воздухом, запахами, пейзажем, с широтой и долготой.

С удивлением осознает он, что не может быть понята водка, как он сам её понимает, в отрыве от всего того, где эта водка была придумана и где её сделали.

Разве заменит в Испании холодный гаспаччо в жаркий воскресный полдень холодную окрошечку на остром домашнем квасе, со сметанкой, горчичкой, телятинкой или язычком… да хоть с докторской колбаской… с зелёным лучком и прочей зеленью, чёрным хлебушком… А под неё – ледяная водочка! А потом безмятежный послеобеденный воскресный сон… Разве можно сравнить его с сиестой?

Разве можно выпить водки под французский хвалёный буйабес, пусть даже по самому старому и верному рецепту? Водку надо под уху! Под ушицу! Прозрачную, золотистую, с кусками окушка, судачка, щучки или, если бог послал, осетринки.

Самые шикарные креветки, лангустины, омары… Как они могут быть закуской к водке? Разве сравнить их со сваренными в простом рассоле, с укропчиком, или в молоке раками, которых привёз с озёр кум, брат, сват или сосед да прямо в ведре и сварил? Сначала, правда, с этими раками пьётся пиво… Но потом, конечно, водочка.

Никакая итальянская паста, никакие спагетти карбонара или болоньезе не годятся. Если под водку макароны – то только макароны по-флотски!

В меню Италии, Испании, Франции, Греции, да хоть Болгарии, не отыщете вы салата, чтобы закусить первую в трапезе рюмочку. Где, в какой стране можно найти «Оливье», «Столичный», «Мимозу», «Селёдку под шубой»? Под названием же «винегрет» вам во Франции подадут такое – не то что водки, воды не захочется.

Тепличные шампиньоны можно есть так, сяк, и даже в сыром виде, но их не засолить, как грузди, опята, волнушки или рыжики. Их можно запечь или пожарить… Но разве то, что из них получится, будет пригодно, чтобы после леса и бани выпить водочки? После леса и бани нужна жареная грибная смесь, где вместе на чёрной сковороде сошлись лисички, свинушки, подосиновики, моховики и даже хрупкие сыроежки.

Никакая иная география, кроме нашей, не годится для выпивания водки в её исконном, изначальном и первородном виде.

Кто-то скажет, что шведы и финны делают отличную водку. И селёдка у них есть, и лосося они солят, коптят и вялят замечательно. И суп с этим лососем у них превосходный… И выпить, говорят, эти викинги не дураки. Да, всё так! А поговорить?! Как поговорить с ними за водочкой? Никто из них в погранвойсках или в десанте не служил…

Вся наша география, все наши озёра, моря, реки, степи, горы, сады и огороды – всё только и родит то, что необходимо, чтобы послужить закуской, застольем, трапезой с водочкой.

В наших пределах не растут оливки, артишоки, не выращивают у нас широко, и не привыкли мы пока, не приспособили к водке спаржу, фенхель, кольраби, савойскую и брюссельскую капусту, а также лук-порей и прочий сельдерей. Нет в наших водоёмах сибаса, дорады, марлинов, тунца, осьминогов, омаров и устриц. Ни в Волге, ни в Каме, ни в Амуре не сыщете вы ни одного кальмара. Зато хрустящего, зажаристого карасика вам предоставят где угодно – и на Кубани, и в Карелии. Строганину из мороженого муксуна вы отведаете от Урала до Забайкалья. Раки – в Поволжье, хариус – в Сибири, грузди, опята, маслята – везде.

Не йогурт, не сливки, а сметана!

Горчица не сладкая, не дижонская, не жёлтенькая, а ядрёная, до треска лобовой кости и до слёз. Хрен – тоже до слёз. Редиска наша – острая. Капуста у нас не цветная, а квашеная. Помидоры у нас, даже зелёные, маленькие, незрелые – всё равно годятся для засолки. И всё – под водочку! Кабачки и баклажаны вроде бы не водочная еда, но сделаешь из них икру… на вид не очень прилично, но если положить на чёрный хлебушек, закуска верная.

Свиньи у нас не такие, как в Голландии, не породистые, не такие большие и не такие мясные. Зато наши свиньи весёлые, шустрые, самостоятельные, и сала много. Сало от них копчёное, солёное, мороженое – какое угодно и в любом уголке и районе. Картошка со шкварками, жареная, варёная, толчёная – идеальна под водочку. А экзотический батат под неё, родимую, не годится решительно.

Виски, ром, бренди, текила… Их можно пить где угодно и в любую погоду. Текилу в Мексике сделали, отвези хоть в Африку, хоть в Индию – пойдёт нормально. Даже на Аляске или в Якутии… Виски – то же самое. Эти напитки где-то согреют, где-то освежат. Никаких особых условий не надо. Можно вообще их из горлышка… Так и мексиканцы живут себе в Штатах, не чувствуя, что живут на чужбине, а для британца вообще полмира – его бывшая колония.

Для нашего же человека всякий отъезд из родных пределов, если не в отпуск и ненадолго, – сразу эмиграция. Вот и не вкусна, горька и не светла водка на чужбине для нашего человека, как ностальгия, которая, думается мне, голландцу или бельгийцу вовсе неведома.

У китайцев есть своя рисовая, крепкая, с позволения сказать, водка. Она даже хороша с их едой… Но если нашу водку пить с их китайской едой, то тоска по Родине может начаться, даже если это делать в китайском ресторане в центре Москвы.

Японцы своё саке нагревают и пьют тёплым. Страшно даже подумать о таком способе употребления водки.

Множество, великое множество факторов, деталей и нюансов указывают на то, что водка могла быть создана, задумана и рождена только в наших пределах и нашим человеком.

Поляки претендуют… Умеют делать. Но для того чтобы из глубин жизненных процессов, жизненного уклада и условий родилась водка в её безупречном виде, необходим бескрайний простор. Простор в Польше есть, но до бескрайнего ему далеко. Может, поэтому поляки так претендовали на наши просторы?

Кочевник знает бескрайние просторы, но для того чтобы сделать водку, простор должен быть родным, и чтобы где-то в этом просторе был дом родной, речка студёная, родная, поле родное, лес, околица, поворот дороги… Свой! Особенный! Кочевнику же нужен путь. Кочевник – он и есть кочевник. Для того чтобы сделать водку, нужно останавливаться.

А наш человек… Выпьет он водочки да и запоёт… Может, и не был он нигде, кроме города, посёлка, деревни, где родился и вырос, не видел толком ничего, не летал за границу, не посещал столицы своей, никогда всерьёз не думал о дальних дорогах, не запрягал коня, или вообще живого коня видел только изредка и знать не знает, как к нему подходить… Но выпьет – и запоёт про мороз, про коня, про жену, которая ждёт дома… Запоёт, почувствует себя ямщиком, замерзающим в далёкой глухой степи, запечалится человек, всплакнёт по своей жизни, пустит слезу хмельную и чистую, да и выпьет ещё водочки.

Согревала она, родимая, путников, успокаивала, давала надежду, сокращала вёрсты, ускоряла путь, приближала дом… Да и продолжает это делать.

Сел человек в поезд в Новосибирске, достал и выложил на стол то, что собрали ему в дорогу, познакомился с попутчиком, открыли они по такому случаю бутылочку… Раз – а вот они уже и в Омске! В Омске вышли они на перрон, подышали воздухом, дождались, пока поезд тронется, вернулись в купе, открыли, налили – вот тебе уже и Челябинск!

В поезде дальнего следования «Новосибирск – Адлер» можно, конечно, пить виски или ром… Но на столике купе, рядом с курицей в фольге, консервами и порубленной колбасой, среди скорлупы яичной, на газете, бутылка виски или рома будет выглядеть неорганично, вызывающе, неуместно, глупо, противоестественно.

А водка? Если путники ведут себя спокойно, солидно, не шумят, так почему бы и нет? Кому же она мешает? Как без неё? Если страна такая огромная? Самолётом?

А если человек летать боится? Да к тому же алкоголь в самолётах и аэропортах запретили. Это раньше человек мог выпить в столице: раз – и он уже в Хабаровске или наоборот… Водка сокращала тысячи километров, стирала часовые пояса… А кто-то без этого летать не может.

Вне нашей географии человек наш может даже и вовсе не желать выпить водки. Порой сама мысль о ней на жарком пляже у ненашего моря может вызвать содрогание и неприятные мурашки по спине. Неуместна она, родимая, там, на чужбине. Нет там для неё условий, нет посуды, нет нужной компании, а главное – настроение там не водочное.

Или в лондонском баре – паче чаяния, наш человек в таковом окажется и увидит среди прочих бутылок знакомую, стройную, беленькую, в привычных одеждах… Обрадуется он бутылке водки как земляку, как давно не виденному соотечественнику, улыбнётся, потеплеет его лицо, но закажет он всё же скотч, или бренди, или что-то с джином… Поймёт он, что не хочет пить родимую у барной стойки тёмного дерева, у которой он сам, как и водка, только гость, только вкрапление чего-то нездешнего в местный уклад… Поймёт он, что если пить водку, нужны к ней друзья-приятели, закуска, тема для разговора и уж точно не лондонский пейзаж за окном.