Человек-Хэллоуин

И сказал я ему: «Господи, Господи, если мы братья с тобою, отчего взираешь ты на меня с таким ужасом?»

«В тебе слишком много Божественного Огня, — отвечал Иешуа. — В чудесах и исцелениях то, что было во мне, разбудило что-то в тебе. Ты был слишком близок ко мне. Ты предашь меня».

«А какова природа Божественного Огня?» — спросил я его.

«Он то, что зачерняет солнце. Когда Адам гулял по садам Эдема, этот огонь обратился в пламенеющий меч архангела, отделивший человека от рая. Ангел Смерти обладает его свечением, говорят, что человек, умирая, видит этот огонь один раз, и больше уже никогда. Но теперь он пылает в нас с тобой. В тебе и во мне. Его природа такова, что он пожирает сам себя».

Я задумался при этих словах и, когда завершилась трапеза, произнес трижды: «Нет никого удивительнее тебя, Господи, в твоем величии!»

Иешуа повернулся ко мне и кивнул.

«Теперь это и в твоей природе. Делай то, что должен»».

5

Алан закрыл обе книги. Всю свою жизнь он искал это, всю жизнь тянулся к этому месту, к этому городу, к этим людям.

Наконец он раскрыл манускрипт, который приобрел за немыслимую цену на одном частном аукционе три года назад: «Собственность дьявола, или Мирская история Архиврага и всех его деяний», Калиостро, переиздание Алистера Кроули, 1923 год.

6

«…в Париже я впервые услышал о монахинях из Мопассана. Эти святые сестры жили в катакомбах под городом со времен Дофина, но церковь отреклась от них, поскольку в их среде процветали многочисленные извращения. Несколько сестер были связаны вместе и сожжены в Огненной палате, но большинству удалось спастись. Приверженные Святому Слову Господа и Иисусу, они нашли приют у добрых людей в сельской местности, в Бретани, и им удалось возродить свой маленький орден в нескольких пещерах, где некогда жили первые обитатели Галлии.

Их орден прожил в пещерах уже не меньше ста лет, когда я отправился в этот мрачный, убогий край в обществе трех весьма приятных компаньонов. Один из них был Лу Тару, дикий юноша с Пиренеев, о котором теперь все знают, что он воспитывался при дворе. В семнадцать он был здоровенным рослым юнцом, о нем поговаривали, будто он знает язык птиц и зверей. И еще ходили слухи, будто бы его породил сам дьявол, из-за его волчьих повадок и буйной гривы. Два других мои спутника были вечно юная вдова из одной отсталой и дикой страны, графиня Елизавета Батори, со своей прелестной юной служанкой Минору. Вокруг имени графини роились грязные сплетни, одна из них, к моему гролгадному изумлению, утверждала, будто ей уже три сотни лет, но благодаря черной магии она выглядит молоденькой женщиной, которой едва исполнилось двадцать. Мы хохотали над этими россказнями, а сама Елизавета любила повторять, что, будь ей на самом деле триста лет, она не жила бы уже на деньги мужа, ибо давно растратила бы их, если учесть ее любовь к азартным играм и разнообразным развлечениям. Она была весьма дружелюбна, а ее служанка обладала не только прелестной внешностью, но и восхитительно вспыльчивым нравом, хотя с необычайным терпением сносила постоянные ласки и щипки своей хозяйки. Юный дикарь и Минору обменивались томными взглядами, свойственными их возрасту, но графиня весьма мудро пресекала эти шашни.

У нас ушло шесть дней, чтобы добраться до Мопассана, и местные жители в таверне встретили нас, всех четверых, не без некоторой враждебности — из-за красоты и мрачной репутации графини, из-за детской прелести Минору, по причине моего собственного облика чернокнижника, ну и, разумеется, дурной славы Лу Тару. Эти деревенщины считали всех, кто явился из Парижа, родичами самого дьявола. По их мнению, мы несли с собой несчастье, и если и был здесь кто-то, готовый дать нам пристанище, то это сами святые сестры.

И вот уже у сестер, в их пещере, я впервые узнал, что Добро и Зло суть два родственных воплощения одного Источника Всего Сущего. Сестры принадлежали к ордену куда более старому, чем Римская церковь. Они веровали и в Змея из Эдемского сада, и в то, что Христос на кресте был пресуществлением искушения в искупление. Змей на Древе познания Добра и Зла был их символом. «Змея есть плод Древа. Христос есть плод Древа», — так звучал их символ веры. Это еретическое верование отлучило сестер от истинной Церкви, но их связь с Римом никогда полностью не прерывалась. Вроде бы сам понтифик (если верить местным легендам) бывал в ближайшей гавани и беседовал с матерью-настоятельницей обители святых сестер. Он не дал им своего благословения, однако прекратил затянувшее следствие по делу об их ереси. Местные священники тоже не тревожили святых сестер, составлявших особенную секту. И я сам, и мои спутники сгорали от нетерпения, желая познакомиться с ними. Я, разумеется, был здесь ради того, о чем слышал, хотя до меня доходили всего лишь отголоски сплетен, какие-то намеки, обрывки фраз, услышанные в парижских салонах.

«Говорят, у этих святых сестер из Мопассана имеется некий реликт, в котором больше мощи, чем в целом Риме, — шептал мне на ухо шарлатан с сомнительной репутацией. — Они скорее ведьмы, чем монахини, а их монастырь простирается под землей до самого престола Сатаны».

Эти слова звучали у меня в голове, пока нас вели через знаменитые пещеры.

Сначала мы стояли, благоговея, перед огромным древним полотном, изображающим похожих на обезьян людей, которые посреди мрачной равнины охотились на громадных лошадей и других животных. Потом были картинки прямо на скале, изображающие тварей с человеческими руками и ногами, но с рогами Сатаны или хвостом и крупом оленя и грудью быка Святые сестры сказали, что сначала эти картинки пугали их, но ведь все они были невесты Христовы, а значит, как они считали, и невесты Истины.

И наконец, они показали нам то, что держали глубоко в недрах своих пещер.

Проблеск вечности. Едва увидев горящий в нем огонь, я уверился в том, что передо мной порождение дьявола, что его величественное огромное лицо, страшные челюсти, чудовищные глаза должны быть не чем иным, как адскими инструментами, способными ввести во искушение даже святых сестер и тем обречь их на гибель.

Одна из сестер сказала мне, что когда-то их было двое, что у этого существа был товарищ, но он вспыхнул, словно взмахом огненного меча пронзая землю, и вернулся к себе домой.

— Если был товарищ, — осмелился предположить я, — тогда, возможно, есть и потомок.

Она привела меня к самому дальнему провалу, и там я увидел свидетельство союза между человеком и этим кошмарным созданием. Я не стану даже пытаться описать то, что узрел, поскольку уверен, что сойду с ума, если попытаюсь сделать это, ибо безумие — имя ему, безумие — его облик.

Мы провели у ног плененного существа семь ночей, а потом уехали. Когда мы готовились к отъезду, графиня Батори отвела меня в сторону и прошептала слова, которые я никогда не забуду.

«Эти святые женщины, — сказала она, — будут гореть в аду до скончания света за то, что они здесь натворили. Они хуже самых страшных чудовищ. — Потом она улыбнулась мне странной улыбкой. — Возможно, однажды мы с вами встретимся с ними снова».

Вынужден признать, что ее слова более чем справедливы по отношению к скромному слуге искусства Духа и Тьмы…»

7

Услышав телефонный звонок, Алан захлопнул книгу, сунул ноги в мокасины и поднялся из-за столика на веранде. Он прошел через лестничную площадку, поднялся по нескольким ступенькам в главный дом, открыл дверь и включил свет.

Прямо напротив нею возвышался огромный камень с заключенной в нем окаменелостью.

Кости, раздавленные каким-то непомерным весом, крылья, раскинутые за вывернутыми плечами.

Он подошел к большому дубовому столу, стоящему перед камнем, поднял трубку, нажал переключатель громкой связи и положил трубку обратно на рычаг.

— Да?

Задыхающийся женский голос произнес.

— О да… да… получается… оно выходит… открывается… я это чувствую…

8

Чайка с криком, поднялась над островами-близнецами, пронеслась над водой, присоединилась к небольшой стае других чаек, взлетающих и устремляющихся вниз, скользящих над бурным морем и снова взмывающих, теперь уже над сушей, над башней маяка, над крытыми гонтом крышами Стоунхейвена.

Тамара Карри схватила рогатку и прицелилась в одну из птиц.

— Ах вы, летучие крысы, прочь от моего мусора! — закричала она, когда маленький камешек, пущенный в птицу, не достиг цели.

Тамара выбежала на берег за домом и принялась собирать скомканную бумагу, которую разбросали эти летучие крысы.

— Чтоб мой ангел-хранитель разорвал проклятых чаек на куски! — бормотала она.

Когда птицы взлетели на фоне задернутой туманной дымкой луны, кто-то заплакал. Мальчик, судя по всему. Маленький мальчик, заблудившийся в лесу, плакал, обращаясь к Небесам. В этом стенании нельзя было разобрать ни слова, но люди услышали его. Те, кто жил у кромки леса, услышали жалобный плач.

Нора Шанс, заваривавшая на ночь чай, ощутила боль в затылке, словно кто-то всадил туда ледяную иглу.

Она достала с полки над печкой пузырек с аспирином и попыталась заглушить воспоминания, гудящие в мозгу.

9

Стоуни дважды пытался дозвониться до Лурдес, но оба раза попадал на ее братьев и вешал трубку. Потом он час сверлил взглядом проклятый аппарат, мечтая, чтобы она сама позвонила. Но тот молчал. Время от времени он заходил в маленькую гостиную и выглядывал на улицу, то ли высматривая Лурдес, то ли ожидая мать, которая должна была скоро прийти из больницы, то ли надеясь увидеть отца, возвращающегося из похода по барам. Он сделал, себе два бутерброда с колбасой и выпил банку отцовского пива из холодильника. Это придало ему храбрости. Или, может быть, добавило глупости — он не смог определить.

Нужно преодолеть все это.

Ничто не станет лучше, не исчезнет, если ничего не предпринимать.

Стоуни зашел в свою комнатку, заглянул в шкаф. Что берут с собой, когда собираются бежать со своей девушкой, чтобы никогда не возвращаться назад? Все его куртки показались ему неподходящими. Он оглядел джинсы, которые были на нем. Грязные, потертые в нескольких местах. Вытащил пару штанов защитного цвета и фланелевую рубашку. Ладно, чистая одежда — неплохое начало. На верхней полке лежала стопка книжек с комиксами «Король Бури». Он снял их с полки и с шумом сгрузил на кровать. Аккуратно разложил и наугад раскрыл одну книжку. Король Бури сражался с заклятым врагом, также известным под именем Изгнанник. Стоуни усмехнулся. Он не видел этих картинок с самого детства. Он вспомнил, как в восемь лет представлял себя самого сражающимся с Изгнанником на заднем дворе. У Изгнанника было девятьсот глаз и семь рук, а каждый палец заканчивался загнутым когтем… На одной картинке Король Бури был изображен лежащим на земле, а Изгнанник — рассекающим воздух своими когтями.

Стоуни отбросил книжку и раскрыл другую.

То, что он увидел, едва не заставило его разрыдаться.

Между страницами лежала бумажка, исписанная детским почерком:

Мама меня любит, я знаю. Мама меня любит, я знаю. Я знаю, мама любит меня. Я ее боюсь.

Прошлое промелькнуло перед ним.

В памяти вспыхнуло давно забытое…

10

Ему было семь, отец с матерью устроили очередной большой скандал. Они с Вэном прятались в ванной, Вэн зажимал брату рот, чтобы тот не кричал. Вэн делал так все время, сколько Стоуни себя помнил. Они прятались в ванной, потому что это была единственная комната в доме, которая запиралась на замок. Они скрывались там, и Вэн зажимал ему рот. На этот раз Стоуни не вытерпел. Он хотел прекратить ссору родителей и потому оттолкнул руку Вэна. Врат выпустил его.

Стоуни отпер дверь, выскочил из банной и побежал искать мать, а ворвавшись в спальню, не сразу понял, что отец делает с матерью.

Он прижимал ее к полу и бил кулаком по животу.

Стоуни замер на миг, словно не понимая, что происходит, а потом начал кричать. Он кинулся к ним и схватил отца за руку.

— Нет! Папа, нет!

Отец взглянул на него, потом посмотрел на мать.

В конце концов отец поднялся, выкрикнул несколько неприличных слов и ушел. Минуту спустя хлопнула входная дверь.

Стоуни посмотрел на мать.

— Ты в порядке, мама?

Но она была какая-то не такая. Она не плакала, не была похожа на ту маму, которую он знал.

Что-то вселилось в нее.

Стоуни понял, что это Изгнанник.

Какое-то зло вошло в нее.

Она сказала:

— Ты, ублюдок чертов, ты испортил нам всю жизнь! Всю!

Стоуни Кроуфорд, пятнадцатилетий, вынул записку из книжки комиксов.

Закрыл глаза.

— Хочешь знать, что бывает с маленькими мальчиками, которые портят людям жизнь?

Мать кричала и плакала, и Стоуни тоже плакал, отбиваясь руками и ногами…

А она притащила его в кухню и швырнула на пол, все еще не выпуская, сжимая его руку словно тисками.

— Хочешь тать, что бывает с плохими мальчиками, которые всем мешают?

Слова бомбами взрывались у него в голове, он ничего не видел из-за слез…

— Хочешь… — начала она снова, и он увидел, как взметнулось синее газовое пламя на плите, когда она повернула кран…

Мать подняла его, пригнула его голову к конфорке так близко, что жар охватил Стоуни со всех сторон.

Он видел, как бело-синие языки пламени превращаются в желтые и оранжевые…

«Лунный огонь, — думал он. — Короля Бури может убить только огонь с луны. Только он отбирает у него силу. Только он один может обратить его в прах, стереть с лица Земли…»

Он оцепенел и был совершенно спокоен и тих, несмотря на то что Изгнанник в образе матери собирался уничтожить его.

Жар, пекущий щеку, сделался сильнее.

Но тут мать коротко вскрикнула.

Она оттащила его назад, принялась обнимать, ее слезы, падали ему на лицо, на плечи, она дышала ему в лицо, обдавая запахом джина, и едва ли не душила поцелуями.

— Я низа что не сделала бы тебе больно, ни за что, мой бедный ребенок, моя несчастная крошка. Ну как я могу тебя обидеть? Я отправлюсь в ад, если причиню тебе боль, я никогда не…

Стоуни положил старую записку обратно в книгу. Закрыл.

«Пора уходить, — подумал он. — Пора оставить все это в прошлом. Я никогда не буду таким, как они».

11

В комнате родителей он опустился на пол. Под кроватью со стороны матери было полно конфетных оберток и журналов. Стоуни отодвинул часть их в сторону, пошарил вокруг, пока не нащупал небольшую коробку.

Вытащил ее и открыл.

Деньги по-прежнему лежали на месте.

Он видел содержимое коробки всего раз или два и был тогда слишком мал, чтобы понять, какова сумма, и теперь он поразился, увидев, что тут сплошные сотни. Зачем она держит здесь такие деньги? Почему никогда не пользовалась ими? Или она все время возвращает в коробку то, что истратила? Она каким-то образом утаивает часть своих доходов от мужа?

Все эта вопросы мучили его с того дня, когда он впервые увидел коробочку под кроватью — даже толком не спрятанную, покрытую таким слоем пыли, как будто никто ни разу ее не открывал.

— Когда-нибудь я все верну, — сообщил он неловко молчащей комнате.

Он насчитал две тысячи.

На первое время хватит.

Им с Лурдес необходимы эти деньги.

Мать поймет.

Обязана понять.