Человек-Хэллоуин

12

Натянув самый толстый спортивный свитер и накинув на голову капюшон, Стоуни вышел из дома. Он подумал, не взять ли велосипед, но потом решил, что лучше пойти пешком. Они с Лурдес поймают на шоссе автобус. «Утром. Все начнется завтра на заре». Им лучше путешествовать налегке.

В городе было очень тихо той ночью, или так показалось Стоуни. Наверное, он чувствовал себя виноватым из-за того, что взял деньги, а может быть, его разум был слишком затуманен, чтобы переживать по поводу ближайшего будущего, но единственный звук, который он слышал, медленно шагая по мокрым улицам, — далекий собачий лай. Дощатые домики стояли темные, лишь по дыму, идущему из труб, можно было догадаться, что в них кто-то есть. Они были частью того, что он так хотел оставить в прошлом, жизни, которая, будто улитка, готова была закрыться в своем домике с наступлением ночи… С закатом солнца жители Стоунхейвена вроде бы переставали существовать…

Он окинул взглядом соседские дома. Гластонбери и их взрослые дети жили в трех соседних. Стоуни в детстве на летних каникулах часто носился между их домами, видел, как хозяева сидят на крыльце, пьют коктейли и лимонад. Они салютовали ему стаканами, кивали, но никогда по-настоящему не разговаривали с ним. Так же как и Уэйкфилды, немецкую овчарку которых много лет назад сбил грузовик, но они до сих пор горевали по псу, словно это был их сын. Рэйлсбеки, которые держали мясную лавку, обычно отдавали Стоуни старые журналы «Нэшнл джеографик», из которых он вырезал фотографии для школьных стенных газет. Еще Стоуни и их племянник, приезжавший на летние каникулы, швыряли друг в друга камнями.

Он знал здесь всех и вот больше никогда их не увидит. Не то чтобы они были ему близки, просто он мог лишь догадываться, на что похож мир за пределами Стоунхейвена. Он видел по телевизору, но был не настолько глуп, чтобы верить, будто там рассказывают всю правду о мире. Жить можно было не только в Стоунхейвене и даже не только в Коннектикуте, не только в Новой Англии. Они с Лурдес, например, могли бы доехать на автобусе до Нью-Йорка, где он получит работу, они как-нибудь устроятся, найдут место для жилья и будут воспитывать ребенка.

Как-нибудь все наладится.

Должно наладиться.

«Господи, надеюсь, мне не придется возвращаться сюда, поджав хвост».

Стоуни прошел мимо главной площади, миновал библиотеку. Он казался себе холоднее ночного воздуха и более одиноким, чем когда-либо в своей жизни.

Шагая по тропинке вдоль шоссе к лесу, он увидел между деревьями слабый огонек свечи, горящей в хижине Норы. Он перешел канаву и под освещенными лунным светом деревьями направился к единственному месту, где, как он знал, всегда был желанным гостем.

13

— Устал? — спросила Нора, стоя в дверном проеме.

— Да.

— У меня остался ужин. Есть хочешь?

— Нет, спасибо.

— А спать?

Стоуни кивнул.

— В котором часу придет Джульетта?

Он хотел улыбнуться, но у него почему-то свело мышцы лица.

— Утром.

— Ладно, у меня есть спальный мешок с твоим именем, он тебя ждет. Заходи, Ромео.

14

Нора проснулась посреди ночи, хватаясь за сердце.

— Стоуни! — крикнула она.

Стоуни тут же сел, откинув полость спального мешка.

— Да? Что случилось?

Нора сидела на краю своей тощей постели, она наклонилась, чтобы зажечь стоящую на полу свечу. Ее глаза, белые и пустые, были полны слез.

— Стоуни, не знаю, что это значит, но я видела сон. Плохой сон. Этот сон был похож на одну из моих легенд, только он был о Лурдес, детка. Сон о твоей девушке. Она была зажата среди каких-то льдов, Стоуни. Она не придет ни сегодня, ни завтра утром. Она попалась в капкан.

— Это всего лишь сон, — сказал Стоуни. Он поднялся с пола и пошел зажигать керосиновую лампу. — Просто сон.

— Верно, — прошептала Нора. — Но сны приходят не просто так.

Они оба несколько минут молчали.

— Кажется, я не смогу заснуть по-настоящему, — произнес Стоуни.

— После такого сна я, наверное, тоже уже не засну. Так и будешь сидеть до утра?

— Жалко, что у меня нет часов. Интересно, сколько сейчас времени?

— У меня есть чувство времени. По-моему, около четырех утра.

— Есть хочется. А тебе? — спросил Стоуни.

— Ага, вижу, ты благополучно пришел в себя после добровольной голодовки.

— Как ты думаешь, по мне будут скучать?

— Не исключено.

— Думаю, мама будет.

— Отец тоже.

— По-моему, он не особенно скучает по кому бы то ни было.

— Нет, ему будет тебя не хватать. Точно.

— Вот по Вэну я скучать не буду.

— Кстати, ты ведь украл деньги. Они как минимум будут жалеть о них.

— Мать поймет.

— Поймет ли?

Стоуни фыркнул.

— Какая разница? Она все равно ими не пользовалась!

— Ну это уж ее личное дело — разве нет?

— Мне кажется, они бы так и лежали у нее до второго пришествия. Вот мое мнение. Наверное, она держала бы их под кроватью лет до шестидесяти, а потом уже и не знала бы, что с ними делать.

Нора усмехнулась.

— Ты-то думаешь, шестьдесят — это глубокая старость, да?

Стоуни опустил глаза.

— Я хотел сказать, что она уже немолода.

— Когда-то твоей матери было столько, сколько сейчас тебе. Интересно, она что-нибудь украла, чтобы стать счастливой?

— Это совсем другое, — возразил Стоуни. — Я все верну. Как-нибудь верну. — Стоуни подошел к небольшому буфету и окинул взглядом полки. — А еды-то у тебя почти нет.

Нора засмеялась.

— А тебя мучает совесть!

— Если я признаюсь, от этого что-то изменится?

— И ты собираешься ждать до утра, пока не появится Лурдес, мучаясь угрызениями совести, потому что украл тайные сбережения своей матери прямо у нее из-под носа?

— Она пьяница.

— А пьяниц можно обворовывать? Интересные у тебя моральные принципы. Она пьяница, а ты вор.

— Я тебя не спрашиваю! — взорвался Стоуни. — Ты не можешь просто помолчать? — Услышав звук собственного голоса, Стоуни поспешно извинился: — Прости.

— За что?

— За то, что говорю, как мой отец.

— Может быть, теперь ты лучше его понимаешь.

— Я не хочу быть таким, как они.

— Не от нас зависит, кто и как нас воспитает.

— Ну тебе-то что? Тебя же воспитали ангельски кроткие святые.

Нора засмеялась еще громче.

— О господи, Стоуни, ты хочешь, чтобы я умерла со смеху? Прекрати сейчас же! — Она хохотала, взмахивая руками, а успокоившись, сказала: — Отец у меня был приличный человек. Он в жизни пальцем нас не тронул и все время работал. Но он выпивал и уходил в загулы, а нам с сестрой не раз приходилось искать ею по барам Сомервилля и вырывать из объятий какой-нибудь бабы, чтобы привести домой к ужину. А мама была из числа многострадальных женщин. Упаси меня Господь от таких долготерпеливых. Она целыми днями молилась и работала до седьмого пота. Но сам мученик тоже способен обратить все вокруг в ад. Она превратила свои страдания из хобби в смысл жизни. Мученики часто терзают тех, кого любят, поскольку им требуется компания. Вот такой была и мама. А в семье приходится мириться с «тараканами» остальных.

Они помолчали.

Потом Стоуни спросил:

— И с каким количеством «тараканов» предлагается мириться?

— Наверное, с тем, какое ты сам готов вынести, — ответила Нора. — Почему ты пришел этой ночью ко мне, Стоуни?

— Ты знаешь почему.

— Ты собираешься сбежать со своей девушкой и родить ребенка где-нибудь подальше? Украсть сбережения своей мамаши, чтобы вырваться из города на пару недель?

— Что-то в этом духе.

Нора вздохнула. Провела длинными пальцами по лицу. Потом похлопала ладонью по кровати рядом с собой.

— Иди сюда, сядь, Стоуни.

— Мне хорошо там, где я сижу.

— Ну конечно. Иногда я забываю, что ты почти взрослый. Помнишь, как ты был маленьким мальчиком и приходил сюда слушать мои небылицы? Мы сидели с тобой на коврике перед печкой или здесь, на одеяле, а иногда на крыльце… Какими прекрасными были летние ночи. Я рассказала тебе все известные мне истории. Все, что скопились за семьдесят лет.

Стоуни кивнул, потом подошел и сел рядом с ней на кровать.

— Да, я скучаю по тем временам, — продолжала Нора. — Стрелки часов нельзя повернуть вспять, но мне не хватает маленького мальчика Зато стрелки можно перевести вперед, если захочешь. Представь, каким ты будешь через пятнадцать лет. Тебе тридцать. Возможно, у тебя есть хорошая работа. Вы с Лурдес счастливы. Твоему сыну уже столько, сколько тебе сейчас. И вот он спросит у тебя: «Па, а как вы с мамой познакомились?» Что ты ему расскажешь? Как ты влюбился в его мать? Какой чистой была ваша любовь? Что ты никогда не любил ни одной женщины, кроме нее? О том, что мужчина делает то, что должен, в чем бы ни состоял его долг?

Стоуни глядел на свои ладони, лежащие на коленях, и молчал.

— Я не собираюсь читать тебе нотации. Оставайся у меня до утра. Когда придет Лурдес, вам нужно будет поговорить. Вам нужно будет подумать о своем мальчике или девочке и о том, что вы скажете своему ребенку, когда ему будет пятнадцать.

Стоуни поднялся и подошел к столу, чтобы сделать бутерброд с арахисовым маслом. Он поглядел в ночь за окном. Если бы здесь был телефон, он позвонил бы Лурдес и сказал, что сейчас придет и заберет ее. Он сказал бы ей, что правильно украл у матери эти деньги, их счастье стоит того, чтобы потом мучиться в аду. Оно стоит этого греха. Оно стоит того, чтобы разок солгать, украсть и притвориться, будто они все делают верно. Вселенная ждет от них этого. Вселенная создана для тех, кто берет, когда приходит время, для тех, кто выскакивает и хватает, если это требуется для счастья. Счастье превыше всего.

Он увидел свое отражение в окне. Оно сейчас не походило на отражение Стоуни Кроуфорда.

15

В крики ночных птиц в лесу влился далекий гудок поезда, ползущего из Мистика на север, в Провиденс. Температура понизилась до тридцати восьми градусов, пронзительный ветер срывал последние листья с деревьев на Хай-стрит, несся по прилегающим к ней переулкам. Дубы и клены цеплялись за свои пестрые листья, впереди их еще ждали схватки с первыми зимними ветрами с моря. Облака пробегали по лику луны, похожие на фату невесты, они скрывали ее красоту, оберегали ее невинность и придавали ей еще больше загадочности.

— Джонни Миракл!

Голос прогрохотал с набегающих туч.

— Джонни Миракл! — вновь прокатилось раскатом грома между деревьями, тянущимися к лунному сиянию.

Джонни Миракл стоял, дрожа, на Уотер-стрит, рядом с чайной «Синяя собака». Голос звучал и снаружи, и внутри его. Он грохотал громче любого прибоя, какой ему доводилось слышать.

— Что? — спросил он, задирая голову к небу. — Что?

Небо поглощало все звуки, вылетающие из его рта, пока его голос не сделался похожим на блеянье ягненка. Он оглянулся на проходившую мимо женщину с коляской, на пожилую даму, которая наблюдала за ним из-за рекламного щита конторы «Недвижимость Харпера». А, так они просто призраки! Уже поздно, никто не наблюдает за ним, на улице никого нет, но во всполохах молний он видел их, людей, стоящих там с разинутыми ртами… Он заморгал, и они исчезли, эти наблюдатели, соглядатаи тех…

Те были злыми, те были людьми, заставившими его сделать это. Джонни часто зажигал спички, чтобы прогнать их, поджигал кучи сухих листьев, поджигал урны с мусором, иногда обжигал себе пальцы. Огонь прогонял тех, огонь отпугивал тех. Он вечно набивал карманы и растоптанные башмаки коробками спичек, чтобы в случае необходимости разжечь огонь прямо перед носом у тех. Те настолько боялись огня, что временами это даже изумляло его. Бог говорил ему, огонь иногда очищает. Бог говорил, огонь побеждает тьму, а если кто-то и был темным, так это те.

Оставшись снова в од иночестве, в ночи, Джонни Миракл поднял к небу руки. Начали падать первые капли дождя. Он попытался зажечь несколько спичек, чтобы прогнать тьму, но дождь не позволил.

— Господи, Боже! — проблеял Джонни. — Что ты наделал?