Помоги проекту - поделись книгой:
Перед помолвкой дочь отправила письмо отцу с просьбой разрешить ей эту акцию. Просьба звучит странно, ибо Христиану Августу хорошо была известна цель поездки дочери в Россию. Тем не менее она 3 мая 1744 г. писала ему: «Осмеливаюсь просить Вашей светлости, чтоб попросить у Вас согласие на намерение е. и. в. относительно меня». Далее она заверила отца, что не находит почти никакого различия между верой греческой и лютеранской и этим оправдывает перемену своей религии.
Принятием православия Екатерина Алексеевна нарушила наставление отца Христиана Августа, требовавшего от дочери, чтобы она, выходя замуж, не меняла вероисповедания, но дочь его утешала тем, что лишь внешние обряды весьма различны, но суть догматов близка, и поэтому «надеюсь, — писала она отцу, — я поступила не поспешно, тем более, что после основных начал нашего верования, я точно сообразовалась с инструкциями вашей светлости».
Принятие православного закона совершилось в торжественной обстановке в Головинском дворце в присутствии членов Сената, Синода и высших придворных чинов. По описанию церемонии газетой «Ведомости» принцесса София «ясным и твердым голосом, чисто русским языком, удивившим всех присутствующих, произносила символ веры, не запнувшись ни на одном слове». Отныне София Августа Фредерика стала именоваться Екатериной Алексеевной.
На следующий день состоялась помолвка, сопровождавшаяся новыми пожалованиями: Екатерину Алексеевну велено почитать великою княгинею и титуловать ее императорским высочеством. На этой церемонии тоже присутствовали высшие чины государства и генералитет. 15 июня императрица утвердила штат великой княгини, состоявший из трех камергеров, трех камер-юнкеров и трех гоф-мейстерин.
Принятие православного вероисповедания и помолвка были подготовительными мерами к главному торжеству, к которому двор готовился в течение пяти месяцев, — свадьбе. 16 марта 1745 г. подданные страны специальным указом были извещены о намерении императрицы «сочетание браком совершить в первых числах июля месяца». Указ повелевал, чтобы «все те персоны, которые в первых четырех классах находятся и тогда здесь в Санкт-Петербурге присутствовать будут, такожде и все придворные кавалеры к тому времени свои для такого торжествования и церемонии пристойные и по возможности каждого богатые платья, кареты цугами и прочие экипажи изготовили; так же для сего торжественного случая им, как на платьях, так и экипажах своих золотые и серебренные убранства по возможности же каждого позволяется». Каждой персоне предложено изготовить по одному новому платью, но если кто пожелает, то по два и более. Указ определял и состав служителей, обслуживавших гостей. Персонам первого и второго класса у каждой персоны должны быть по два гайдука, от восьми до двенадцати лакеев, по два скорохода «и кто пожелает, притом еще по два или по одному пажу и по два егеря; а третьего класса персонам иметь у каждой же кареты по шести лакеев и по два скорохода». Более скромный обслуживавший персонал был определен для придворных чинов.
Холст, масло. Саратовский государственный художественный музей им. А. Н. Радищева
Указ обязывал участников торжества изготовить не менее одного нового платья. Приобретение всего, что предусматривал указ, требовало огромных затрат наличными. Поэтому другой указ, обнародованный в тот же день, 16 марта 1745 г., предусматривал выдачу всем чинам первых четырех классов «наперед по окладам их жалованья на весь нынешний год».
Так как русский двор не располагал опытом устройства столь пышных торжеств, то русским представителям при иностранных дворах велено добыть и прислать в Петербург описание подобных церемоний за границей. Из Дрездена и Парижа был получен ворох описаний и иллюстраций к ним свадебных церемоний.
Как только вскрылась Нева, в Петербурге появились корабли, нагруженные каретами и дорогими материями для пошива платьев.
Хотя с марта месяца велась лихорадочная подготовка к торжествам, но выяснилось, что предусмотренные указом кареты, платья для персон и экипировка для обслуживающего персонала к первым числам изготовлены не будут. Довелось дважды переносить сроки — на первые числа августа, а затем на 21 августа.
Два обстоятельства принуждали Елизавету Петровну спешить со свадьбой племянника. Одна из них состояла в существовании свергнутого Ивана Антоновича, доставлявшего, как увидим ниже, немало хлопот не только Елизавете Петровне, но и ее приемникам. Императрица уповала на то, что женитьба племянника и ожидание появления наследника укрепит трон и ослабит позицию Брауншвейгской фамилии. Кроме того, свадьба давала повод избавиться от присутствия в столице матери великой княгини, раздражавшей императрицу своим вмешательством во внутреннюю и особенно во внешнюю политику правительства России.
Холст, масло. Государственный Русский музей, Санкт-Петербург
Свадебные торжества действительно начались 21 августа 1745 г. Своей масштабностью и пышностью они поразили население столицы, успевшее привыкнуть к восточному блеску двора Елизаветы Петровны. За три дня до свадьбы по улицам Петербурга разъезжали герольды в латах, под звуки литавр, в сопровождении отряда конной гвардии и извещали жителей о предстоявшем бракосочетании их высочеств. На Адмиралтейской площади сооружались фонтаны, которые во время торжеств будут бить вином, расставлялись столы для угощения народа, в Казанской церкви, где будет проходить венчание, строились специальные, обшитые бархатом помосты. 20 августа с 9 до 11 вечера пушечные выстрелы и звон колоколов извещали население о предстоящей на следующий день церемонии бракосочетания.
Иоганна Елизавета в письме к супругу так описала подготовку невесты в венчанию: после того, как ее в уборной Елизаветы Петровны одели, «императрица надела на голову невесты маленькую брильянтовую корону; волосы ее были напудрены, платье было из великолепного серебренного glace, окаймленного на высоте пол-юбки золотою мишурою. Это украшение, драгоценности, которыми она была покрыта, придавали ей обворожительный вид. Ее немного подрумянили, и цвет ее лица никогда не был прекрасен, как в это время. Ее светло-черные волосы, лоснящиеся, еще более выказывали ее юный вид и придавали прелестям брюнетки нежность блондинки».
Торжества продолжались десять дней: балы сменялись маскарадами, иллюминации дополнялись фейерверками, обеды сменялись ужинами. В последний день торжеств, 30 августа, состоялась единственная в своем роде церемония: ботик Петра Великого был поставлен на галеры и сопровождаемый двумя шлюпками отбуксирован от Петропавловской крепости вверх по реке. За ними следовали корабли, находившиеся в Петербурге. Галера с ботиком сначала пришвартовалась к Александро-Невскому монастырю, где отслужили молебен, а затем направилась к Петропавловской крепости, где императрица в сопровождении молодых отплыла на обветшавший «знаменитый ботик и поцеловала находившееся на нем изображение отца». Торжество завершилось ужином, балом и фейерверком, они, по отзыву матери великой княгини, были «самые веселые, быть может, какие только бывали в Европе». Невеселой была только новобрачная. Она в мемуарах записала: «…Любезный супруг мой решительно не занимался мной, но все время проводил с своими лакеями, играя в солдатики. Я скучала и зевала: мне не с кем было сказать слова».
В том, что кредит Иоганны Елизаветы в глазах императрицы пал настолько, что отразился даже на ее супруге Христиане Августе, явствует из того, что он, будучи отцом невесты, не был приглашен ни на помолвку, ни на свадьбу. Хотя Иоганна Елизавета не уставала ему морочить голову, чтобы он готовился к поездке в Россию. Лгать и изворачиваться ее принуждало стремление внушить супругу мысль, что она пользуется беспредельным уважением императрицы, которое она давно утратила.
Свадебные торжества означали, что цель, ради которой княгиня цербтская сопровождала свою дочь в Петербург, была достигнута. После свадьбы началась подготовка к отъезду Иоганны Елизаветы в Киев. Напомню, после разговора императрицы с цербтской княгиней ее суетливая активность поубавилась и Елизавета Петровна, чтобы не дать повода европейским дворам судачить о размолвке между нею и княгиней, решила щедро ее наградить подарками: ей она велела выдать 50 тысяч рублей, два сундука с китайскими вещами, весомые подарки получили камер-юнкер, фрейлина и даже камер-лакей княгини.
Княгиня выехала из Петербурга 28 сентября 1745 г. Во время прощальной аудиенции у императрицы она «упала к ее ногам и со слезами на глазах просила простить ее, если чем-либо оскорбила ее величество. Императрица отвечала, что теперь поздно уже думать об этом, и прибавила, что, если б княжна была всегда так кротка, это было бы гораздо лучше для нее же самой».
Перед отъездом из России княгиня отправила мужу письмо, свидетельствующее о том, что положение ее дочери после принятия православия и свадебных торжеств значительно укрепилось: «Крайне необходимо, чтобы наша дочь своим поведением, во всем согласном с желаниями императрицы, все более укрепляла себя в ее благоволении. Императрица любит ее, как свое собственное дитя, но злые люди могут многое».
Иоганна Елизавета, как и всегда, крайне преувеличивала свою роль в судьбе дочери. Княгиня, если и способствовала росту авторитета и влияния Екатерины Алексеевны, то не своими советами и неразумным поведением, а тем, что поступки дочери, обдуманные и расчетливые, вызывали у окружающих симпатии, в то время как мать на этом фоне всегда оказывалась в проигрыше.
С отъездом матери великой княгине, оставшейся на чужбине в одиночестве, пришлось выдержать тяжкие испытания в поисках опоры, чтобы устоять против натиска нелепого супруга и приблизить время, когда она сама водрузит на своей голове императорскую корону.
Глава третья
Великокняжеская чета
Когда речь заходит о Петре Федоровиче и его супруге Екатерине Алексеевне, то их разделяли глубокие различия в интеллекте, образованности, вкусах, привычках и считается, что супружеская пара, участники которой наделены противоположными свойствами натуры, но питавшие друг к другу симпатии, восполняет достоинства, отсутствующие друг у друга, и создает гармоничную пару. К сожалению, источники не запечатлели единственное достоинство Петра Федоровича — он не был злым человеком, но в то же время был настолько самоуверенным, что считал себя непогрешимым, не нуждавшимся в том, чтобы у кого-либо что-либо заимствовать.
О причинах, почему не сложились нормальные отношения между супругами, историки не располагают источниками, в которых бы каждая из сторон высказывала напрямую обстоятельства, вызывавшие разлад в семье. Правда, в распоряжении историков находятся мемуары Екатерины II, но они обрываются 1758 г., и читатель не располагает свидетельствами мемуаристки о том, как у нее созревала мысль о необходимости лишить супруга трона, как она, не располагая никакими правами на владение им, рискнула совершить переворот, как возник заговор, каковы были планы заговорщиков.
Что касается Петра III, то здесь историк чувствует себя еще менее комфортным — император не оставил никаких программных документов своего царствования, за исключением манифеста о восшествии на престол, в котором обещал руководствоваться заветами своего деда Петра Великого, но, как увидим ниже, действовал в противоположном направлении. Историки также не располагают сведениями, имел ли Петр III продуманный план введения новшеств, и следует считать эти новшества следствием случайных мер, являвшимися острым желанием что-либо изменить или выражением закономерности.
Восполнять названные ниже пробелы приходится свидетельствами современников, главным образом посланников европейского государства при петербургском дворе.
В отношениях великокняжеской четы с императрицей наблюдались две противоположные тенденции: со временем Екатерина Алексеевна сумела поставить себя так, что чем дальше, тем больше она завоевывала доверие и симпатии Елизаветы Петровны; бесхитростная Фике медленно, но верно превращалась в умудренную жизненным опытом великую княгиню Екатерину Алексеевну; поначалу безразличная к политическим интригам и противоборству дворцовых «партий» она, познакомившись с обстановкой, твердо усвоила мысль, что с осторожностью окунувшись в эту борьбу, сможет добиться значительных для себя выгод.
Что касается великого князя, то с годами он не утратил ребяческих наклонностей, но утратил уважение своей тетки. Вспомним, с каким нетерпением императрица ожидала прибытия наследника в Россию и с каким умилением она относилась к его поступкам в первые годы пребывания в стране; со временем, однако, исчезли и умиление, и катастрофически падало ее доверие к великому князю. Дело дошло даже до того, что у Елизаветы Петровны возникла мысль лишить племянника прав наследования престола и передать это право его сыну Павлу.
Семейные отношения между великим князем и его супругой становились все более напряженными. Поначалу, по крайней мере внешне, они выглядели более или менее нормально, но со временем они стали сначала холодными, а затем и враждебными — из года в год ухудшались настолько, что великий князь, овладев императорской короной, намеревался свою супругу заточить в монастырь, чтобы жениться на своей фаворитке Елизавете Воронцовой. Лишь переворот в пользу Екатерины II лишил Петра Федоровича возможности реализовать это намерение.
Холст, масло. Национальный музей Швеции, Стокгольм
Короче, судьба Софии Фредерики Августы, как и великого князя Петра Федоровича, была решена еще до их встречи — сам факт приглашения ее в Россию означал, что она станет супругой великого князя — возвращение отвергнутой невесты на родину означал скандал и подобный исход встречи Фике с великим князем не устраивал не только Иоганну Елизавету, но и императрицу, избегавшую скандалов.
Симптомы равнодушия к себе великого князя невеста обнаружила, как отмечалось ранее, еще в первые месяцы пребывания в России. Здесь можно повторить то, что дало основание Фике высказаться много десятилетий спустя: «Я видела ясно, что он (великий князь. — Н.П.) расстался бы со мной без сожаления». Не менее ценно и другое признание Фике: «Что касается до меня, то зная его свойства я бы не пожалела его, но к русской короне я не была так равнодушна».
Из приведенных высказываний следует, что брачные узы не могли принести счастья брачующимся: жених покорно исполнил волю тетушки, которую сумела обворожить молодая принцесса, а невеста, по своим способностям далеко превосходившая жениха, была очарована не им, а роскошью двора и могуществом владелицы императорской короны.
Историки не располагают источниками, хотя бы в общей форме отражающими восприятие женихом и невестой прошедших церемоний. Известно лишь, что оба были озабочены выработкой правил поведения, когда они станут супругами. Екатерина решила «не выходить из повиновений матушки и угождать великому князю, который в самом деле был со мною откровеннее, чем с кем-либо, потому что видел, что матушка часто бросалась на меня, когда не могла придраться к нему. Это очень располагало его в мою пользу, и он доверял мне».
Готовился стать супругом и великий князь. Он избрал своим наставником в отношении к своей половине шведского драгуна Ромберга, который внушал ему, «что его жена не смела перед ним пикнуть, не только что мешаться в его дела, что как только она разевала рот, он ей приказывал молчать, что он был глава дома и что мужчине стыдно быть простаком и слушаться жены своей».
Похоже, в дальнейшем будущие супруги вели себя соответственно своим представлениям о роли каждого из них в семье. Екатерина, не по летам рассудительная и умная, решила держать план своего поведения «про себя»: «Я, — вспоминала она, — решилась щадить откровенность великого князя для того, чтобы он, по крайней мере, видел во мне лицо, которому можно доверяться во всем без малейших для себя неприятностей, и в течение долгого времени ему это удавалось». Великий князь, напротив, решил воспользоваться наставлениями и при первой возможности проявить свою власть над будущей супругой… ему стало известно, что невеста проводит много времени в молитвах, что в ее покоях царит благочестие, посчитал это излишней набожностью и обругал ее.
В мае 1745 г., когда императрица велела расселить жениха и невесту в помещениях, расположенных не рядом, а в дальнем расстоянии друг от друга, великий князь заявил, что по этой причине он не может «часто видеться со мной». «Я хорошо чувствовала, как ему мало было до меня дела, и как мало он меня любит».
Время обнаружило противоположный уклад жизни жениха и невесты и глубокие различия в их интересах. Екатерина проводила время в чтении книг, оказавшихся под рукой, среди которых было и немало пустых сочинений. Ей повезло: в Москву, где находился двор, прибыла шведская делегация для приглашения Петра Федоровича на шведский трон, в составе которой оказался ее старый знакомый граф Гелленбург. Этот умный и образованный человек еще во время встречи с принцессой в Гамбурге упрекал ее мать, что она уделяет мало внимания воспитанию дочери — «дитя выше своих лет — что у нее философский склад ума». Гелленбург дал Екатерине разумный совет: «надо питать душу лучшими книгами», авторами которых были Плутарх, Цицерон, Монтескье. Екатерина воспользовалась этим советом и позже признала, что «склад ума моего и души моей образовался под его (Гелленбурга. — Н. П.) значительным влиянием».
По-иному тратил время великий князь, которому в 1745 г. исполнилось 17 лет: он либо «дурачился» со своими лакеями, либо «предавался обыкновенному ребячеству», ранее тайно, а теперь едва ли не в присутствии воспитателей Брюммера и Берхгольца он играл в куклы и в солдатики, то есть предавался развлечениям, «удивительным для его возраста».
В результате Екатерина приобрела знания и развивала свои способности, в то время как Петр Федорович пребывал в ребяческом возрасте и владел весьма скромными сведениями, полученными от наставников.
Екатерина, в результате замужества ставшая великой княгиней, отметила, что великому князю «все равно, тут ли я или нет» и «что ему приятнее было оставаться со своими приближенными», чем с нею. Великая княгиня в своих мемуарах готовила читателя к мысли о необходимости ей иметь фаворита. Она решила подавить чувство ревности к признаниям супруга о любви к фрейлинам одним средством — «не любить его. Если бы он желал быть любимым, то относительно меня это вовсе было нетрудно; я от природы была наклонна и привычна к исполнению моих обязанностей, но для этого мне был нужен муж со здравым смыслом, а мой его не имел». В другом месте она писала: «По приезду моем в Россию и в первые годы нашего брака, если бы человек этот захотел хотя сколько-нибудь быть сносным, сердце мое было бы отверсто ему. Но я видела, что из всех возможных предметов, он обращал на меня наименьшее внимание именно потому, что я была его женой».
Летом 1745 г. новобрачные совершили подобие брачного путешествия — Елизавета Петровна отправилась в Киев для богомолья в Печерском монастыре и велела туда же ехать молодоженам, а также матери Екатерины, которая все же покинула Россию в сентябре того же года.
26 июля кортеж великого князя, его супруги и Иоганны Елизаветы отправился в путь, а императрица с роскошным картежем выехала из Москвы несколько позже. Путешествие, судя по «Запискам» Екатерины, оставило у нее благоприятные воспоминания: «Мы ехали небольшими переездами… Нам было очень весело… Таким образом в конце третьей недели прибыли в Козелец, где провели время до конца августа, а затем отправились вместе с Елизаветой Петровной в Киев, где пробыли две недели».
Холст, масло. Государственная Третьяковская галерея, Москва
После возвращения в Москву ослабленный путешествием великий князь заболел ветряной оспой в тяжелой форме. Петр Федорович, однако, хоть и медленно, но поправлялся и 15 декабря 1745 г. вместе с двором императрицы отправился из Москвы в Петербург.
В зимние месяцы 1746 г. двор, как и прежде, развлекался разного рода увеселениями. А. П. Бестужев извещал графа Воронцова в январе: «Ныне у нас карневал и маскарадные забавы на основании тех, кои при жизни е.и.в. Петра Великого были, начались таким образом, что в домах первого и второго классов оные в учрежденные к тому дни держатся и где наша всемилостивейшая государыня самодержица, со всею своею высочайшею императорскою фамилиею и придворным штатом находиться изволит, к чему весь генералитет и знатное шляхетство равномерно ж приглашается, так что от трех до четырехсот масок вместе бывает».
Во время одного из таких «карневалов» великий князь простудился и сильно заболел. Императрица была крайне озабочена болезнью племянника и по нескольку раз в день навещала его. Переживания выпали и на долю супруги, которую совершенно не устраивала судьба вдовы, — она тоже проявила заботу о нем частыми к нему визитами. Но как только Екатерина обнаружила, что у супруга дело идет на выздоровление, она заметила, что он «нисколько не заботится о моем присутствии» и предпочитал оставаться со своими приближенными. Это было начало семейного разлада.
В апреле 1746 г. произошло второе событие, усложнившее отношение на этот раз не с супругой, а с самой императрицей. Восемнадцатилетний великий князь жил в комнате, соседствовавшей с покоями Елизаветы Петровны, в которых она принимала фаворита и лиц, пользовавшихся ее особым доверием. Великий князь, вооружившись коловоротом, просверлил несколько дыр, в которые разглядывал, что происходит в комнате тетушки, причем подсматривал не только сам, но и приглашал утолить любопытство присутствовавщих, в том числе и супругу, которая категорически отказалась принять приглашение.
Поступок великого князя стал известен императрице, и его нескромность вызвала у нее такой гнев, что она использовала множество оскорбительных слов в его адрес и напомнила, кому он обязан своим нынешним положением. После этого эпизода Елизавета Петровна решила усилить контроль за поведением племянника, а затем и Екатерины, приставив к ним для присмотра супругов Чоглоковых. Эта пара, по мнению императрицы, способна была стать образцом для великокняжеской четы, поскольку слыла блюстительницей семейного очага — хранительницей его считалась супруга, беспредельно влюбленная в своего мужа. Другим поводом для присмотра над молодоженами было отсутствие у Екатерины признаков, что она в скором времени родит наследника или наследницу — истек год после свадьбы, а Екатерина не давала императрице оснований для радости.
В результате 10 мая 1746 г. вице-канцлер А. П. Бестужев представил Елизавете Петровне две инструкции: одна из них предназначалась для «знатной дамы», главная задача которой состояла в строгом соблюдении условий, могущих способствовать приращению великокняжеской семьи. На нее возлагалась обязанность наблюдать «брачную поверенность между обеими императорскими высочествами». Даме также поручался присмотр за нравственностью Екатерины, для чего надлежало всегда «неотступно за нею следовать» и пресекать ее фамильярность с придворными кавалерами, пажами и лакеями, а также возможность передачи через нее разного рода записок, устных поручений и прочее.
В одном из пунктов инструкции виден интерес ее составителя к личности великой княгини — он, будучи человеком проницательным, обнаружил в ней склонность к интригам, поэтому ей было запрещено вмешиваться «в здешние государственные или голштинского правления дела». Переписываться с иностранными корреспондентами разрешалось ей через коллегию иностранных дел, в которой сочинялись письма, а Екатерине оставалось лишь поставить под ними свою подпись.
Отдельная инструкция предназначалась для Чоглокова, которому поручалось наблюдение за поведением великого князя. Она представляет немалый интерес, поскольку в ней поручено пресекать обнаруженные в нем недостатки в поведении, компрометирующие великого князя. Перечень запретительных мер подтверждает наличие в его поведении пороков и других дурных поступков, которые надлежало Чоглокову искоренять твердой рукой. Ему предписывалось соблюдать во время церковной службы благоговение и благолепие, «гнушаясь всякого небрежения, холодности и индеферентности», и отдавать почтение членам Синода и всем духовным лицам. Наличие этого пункта в инструкции свидетельствует о продолжавшемся непристойном поведении великого князя во время церковной службы и о его пренебрежительном отношении не только к рядовым церковнослужителям, но и к членам Синода.
Пункт второй инструкции дает представление о состоянии здоровья великого князя, которое «при нежном его состоянии легко опасению подвержено». Отсюда требование слушать наставления «лейб-медикусов» относительно рациона питания в теплую и холодную погоду. Существенно отличаются пункты инструкции, определяющие отношения между супругами. Если великой княгине надлежало вести себя так, чтобы «сердце его императорского высочества совершенно к себе привлекла каким бы образом с ним в добром состоянии жить», то наставнику великого князя надлежало следить, чтобы «в присутствии дежурных кавалеров, дам и служителей, коль мне меньше при каких посторонних что-либо запальчивое, грубое или пристойное словом или делом случалось». Наличие этого пункта тоже означало, что Петр Федорович в отношении к супруге уже через год после свадьбы проявлял грубость и произносил непристойные слова.
Из содержания инструкции Чоглокову следует, что она исключает всякие сомнения в сохранении пристрастия великого князя к детским забавам и к отклонениям в отношении с окружающими. Наставник должен был «всемерно препятствовать чтению романов, игре на инструментах, общению с егерями, солдатами или иными игрушками». Запрещалось доставлять в покои Петра «бездельные вещи: палатки, ружье, барабан или иные игрушки». В инструкции подчеркнуто, что иностранные наблюдатели подтверждали наличие у наследника престола недостатков, отмеченных инструкцией Н. Н. Чоглокову. Французский дипломат доносил своему двору в 1746 г.: наследник «склонен к вину, водится с людьми пустыми и его главная забава — кукольный театр». В следующем году прусский посланник извещал своего короля: он, посланник, сомневается, что великий князь когда-либо будет царствовать из-за слабого здоровья и поведения; «русский народ так ненавидит великого князя, что он рискует лишиться короны даже в том случае, если бы она естественно перешла к нему со смертью императрицы». У Фридриха II, никогда не общавшегося с Петром Федоровичем и пользовавшегося информацией своих послов и сведениями, исходившими от иноземных дворов, тоже сложилось нелестное впечатление о наследнике русского престола. В 1752 г. он отозвался о нем так: «Великий князь чрезвычайно неосторожен в своих речах, по большей части в ссоре с императрицей, мало уважаем, вернее сказать, презираем народом и слишком уже занят своей Голштинией». Аналогичное мнение высказал французский посол Лопеталь в 1757 г.
Наличие соглядатаев в той или иной мере сдерживало свободу действий великокняжеской четы, особенно Екатерины. Супруги, постигнув слабости своих надзирателей, находили средства усыплять их бдительность. Так, Екатерина, которой запрещено было кому бы то ни было писать письма, ухитрилась-таки через заезжего кавалера получать письма от матери и отправлять через него ответы. Хранительница «брачной поверенности» Чоглокова следила за каждым шагом Екатерины и готова была пресечь любую ее попытку завести любовника. Но шли годы, желанный продолжатель рода не появлялся на свет. Не помогло даже выраженное императрицей через Чоглокову недовольство бездетностью Екатерины, которую она считала причиной семейной трагедии.
Чоглокова, то ли сама проникшись заботой об интересах государства, то ли получив соответствующее наставление от Елизаветы Петровны, то ли, наконец, вкусив сладость измены супругу, завела разговор с великой княгиней о необходимости завести любовника. Если верить мемуарам Екатерины, то в 1753 г. якобы Марья Симоновна спросила у нее, кому из двух возможных кандидатов она отдает предпочтение: Сергею Салтыкову или Льву Нарышкину. Для великой княгини этот вопрос был риторическим, ибо она уже несколько месяцев находилась в интимной связи с Сергеем Васильевичем Салтыковым.
Что касается Чоглокова, супругам и их кампании без труда удалось усыплять его бдительность. Дело в том, что он питал страсть к сочинительству виршей. Проведав об этой слабости надзирателя, великокняжеская чета и ее окружение без удержу хвалили талант Чоглокова и просили сочинить стихотворения на заданную тему. Чоглоков с удовольствием выполнял просьбу, садился в углу комнаты и самозабвенно погружался в рифмование слов, отключаясь от наблюдения над происходившим вокруг него. Присутствовавшие пользовались этим и вели себя так, будто надзиратель отсутствовал.
Чета Чоглоковых не выдержала репутации образцово-показательной семьи — первым нарушил супружескую верность ее глава. Когда кто-то из доброхотов шепнул Чоглоковой о том, что супруг изменяет ей, то, будучи безумно влюбленной в него, долго не верила, но когда убедилась в достоверности информации, в отместку сама решила ему изменить.
Великая княгиня Екатерина так ловко обставила свои интимные связи с Сергеем Салтыковым, что великий князь пребывал в полном неведении относительно ее поведения. Она поместила следующую запись разговора, якобы состоявшегося у девицы Марьи Шафировой с великим князем. Он несколько раз говорил ей: «Сергей Салтыков и жена моя неслыханным манером обманывают Чоглокова. Он влюблен в великую княгиню, а она терпеть его не может. Сергей Салтыков сдружился с Чоглоковым и уверяет его, будто ухаживает за моею женою для самого него, между тем как ухаживает для самого себя; а она терпит Сергея Салтыкова, потому что с ним ей весело и пользуется им, чтобы делать из Чоглокова что ей угодно; на самом деле она смеется над ними обоими. Я должен разуверить бедного Чоглокова; мне жалко его. Я открою ему правду, и тогда он увидит, кто настоящий друг ему, я или моя жена».
В 1754 г. Екатерина Алексеевна родила, наконец, сына, нареченного Павлом. Придворные острословы шептали, что наследника следует называть не Павлом Петровичем, а Павлом Сергеевичем. Тем не менее, Елизавета Петровна на радостях подарила великой княгине 100 тысяч рублей. Супруг посчитал себя несправедливо обойденным и тоже потребовал награды. Так как казна была пуста, то 100 тысяч заимствовали у великой княгини и передали их ее супругу. Что касается Салтыкова, то его сочли необходимым отлучить от двора: сначала его отправили в Стокгольм с извещением о рождении наследника, а затем посланником в Гамбург, где он прославился ловеласом.
Великая княгиня оставалась без фаворита недолго — при посредничестве английского посла Уильямса это место занял секретарь посольства 22-летний красавец Понятовский. Обзавелся фавориткой и великий князь, правда, лет на десять позже, чем великая княгиня. Ею оказалась племянница вице-канцлера Михаила Воронцова — Елизавета. Источники сообщают о ней скупые сведения, но единодушны в оценке ее внешности, отнюдь не привлекательной.
Первые сведения о Елизавете Воронцовой находим в мемуарах Екатерины II, сообщавшей, что императрица Елизавета Петровна «взяла ко двору двух графинь Воронцовых», дочерей графа Романа. «Старшей Марии было в то время около 14 лет. Она поступила в число фрейлин императрицы. Младшую Елизавету, одиннадцати лет, отдали мне. Это была девочка очень невзрачная, оливкового цвета лица и до чрезвычайности нечистоплотная». Под 1754 г. читаем следующую запись Екатерины II: «..великий князь соскучился по моим фрейлинам; по вечерам ему не за кем было волочиться и потому он предложил проводить вечера у меня в комнате. Тут он начал ухаживать за графиней Елизаветой Воронцовой, которая, как нарочно, была хуже всех лицом». Позже Екатерина отметила, что «с неудовольствием убедилась, что действительно графиня Елизавета Воронцова может сделаться любимицей». О ее непривлекательной внешности писал Фавье: «У Воронцовой две сестры красавицы, но он (великий князь. — Н.П.) предпочел ее (Елизавету. —
Самую суровую оценку фаворитки Петра III дал М. М. Щербатов. Правда, она относится ко времени, когда Петр Федорович стал императором. «Имел государь любовницу, дурную и глупую, Елисавету Романовну Воронцову. Но, взошед на престол, он доволен не был, а вскоре все хорошие женщины под вожделение его были подвергнуты. Уверяют, что тогда бывший прокурор подвел падчерицу свою; и уже помянутая мною выше К.К., была привожена к нему на ночь Львом Александровичем Нарышкиным, я сам от него слышал, что бесстыдство ее было таково, что когда по почевании ночи он ее отвозил домой по утру рано и хотел для сохранения чести ее, и более, чтобы не учинилось известие о графине Елизавете Романовне, закрывши гардины, ехать, — она, напротив того, открывая гардины, хотела всем показать, что с государем ночь переспала».
В эту внешне безобразную девицу Петр Федорович был не просто, а безумно влюблен и, будучи человеком капризным, вспыльчивым и своенравным, терпел от нее оскорбления. Однажды во время сильной ссоры Елизавета Романовна назвала Петра III не императором, а простым мужиком. С горя Петр велел заточить фаворитку и ее родителей в крепость, но поддался уговорам супруги и канцлера освободить их.
Холст, масло. Государственный музей-заповедник «Гатчина»
Выбор фаворитки великим князем действительно выглядит странным — он как бы пренебрегал красавицами и удовлетворялся внешне непривлекательными девицами. Он, например, был влюблен в герцогиню курляндскую, о внешности которой Екатерина II дважды отзывалась не с похвалой: она «…была мала ростом, дурна лицом, горбата». В другой раз Екатерина назвала ее уродцем.
Выбор фаворитки Петром Федоровичем вызвал глубокое удивление и у А. Т. Болотова. Мемуарист впервые увидел Елизавету Романовну, когда она была фавориткой императора, то есть в 1762 г. По его словам, она была «толстая и такая дурная, с обрюзшей рожей» девицей, что вызывала недоумение, как мог в нее влюбиться Петр III. Она была «такова, что всякому даже смотреть на нее было отвратительно и гнусно».
Н. И. Панин: «Его (императора. — Н.П.) была любимицей девица Воронцова, была некрасива, глупа, скучна и неприятна».
О том, сколь прочно фаворитка владела сердцем и привязанностью императора, свидетельствует три факта. Два из них зарегистрировал Мерси в февральской депеше: «Личное поведение государя с каждым днем становится страстнее и вспыльчивее, он дает гневу овладеть собой даже относительно фаворитки своей девицы Воронцовой, и несколько дней тому назад он так сильно рассердился на нее, что чуть не прогнал ее ночью из ее покоев, но так как его сильный гнев обыкновенно длится недолго, то на другое утро последовало примирению». В конце февраля император выразил благосклонность к фаворитке пожалованием ей 4800 зажиточных крестьян. Третий факт относится ко времени, когда Петр III лишился трона и просил бывшую супругу разрешить ему выехать из России в Голштинию среди ему самых близких, как он полагал, личностей, о которых он хлопотал, чтобы они были отпущены вместе с ним. Надо полагать, что Петр Федорович перед тем, как начать свои хлопоты, получил согласие генерал-адъютанта Гудовича и графини Воронцовой отправиться с ним в Голштинию.
Любопытные сведения о Елизавете Романовне сообщил датский посланник Гекстгаузен в депеше от 25 января 1762 г.: «Четыре дня, как император снова в ссоре с m-lle Воронцовой; она дуется на него, прикидывается больной и делает вид, что она в отчаянии от ревности, которую она будто бы воспылала к одной из фрейлин Чоглоковой (кузина покойной императрицы довольно красивая лицом, но горбатая), за которой его величество сильно ухаживает. Все это со стороны m-lle Воронцовой одно притворство: она желает убедиться в своей власти и надеется такими хитростями вернуть себе императора; но так как она безобразна и глупа, то может ошибиться и достигнет того, что император, склонный к дурному расположению духа совсем ее бросит». Однако фаворитка достигла цели — Петр сдался и протянул руку для примирения, вызвал отца фаворитки и упрекал его «за смехотворную ревность дочери» и велел ее «образумить и заставить, по прежнему, угождать ему».
Чем занималась великая княжна и великий князь в течение тех долгих лет, когда их супружеская жизнь ограничивалась формальными обязанностями? Каждый из супругов жил своими интересами и пристрастиями, а иногда различия между этими интересами и пристрастиями не сглаживались, а, напротив, углублялись.
Великий князь, несмотря на то, что его возраст приближался к 30 годам, не утратил интереса к детским забавам. «В это время и долго после (до середины 1750-х годов. — Н.П.), — вспоминала Екатерина II, — главной городской забавой великого князя было чрезвычайное множество маленьких кукол или солдатиков… Он расставлял их на узеньких столах, которыми загромождал целую комнату, так что между столами были узкие мелкие решетки, а к ним привязаны шнурки, и если дернуть за шнурок, то медные решетки издавали звук, который по его мнению, походил на беглый ружейный огонь. Он с чрезвычайною точностью каждый придворный праздник заставлял войска свои стрелять ружейным огнем. Кроме того, он ежедневно брал с каждого стола по несколько солдатиков, назначенных выстукивать известные часы… На таком параде он присутствовал в мундире, сапогах, шпорах, в крагене и с шарфом; лакеи, которых он удостаивал приглашением на эти экзерциции, также были обязаны являться во всей форме».
В летние месяцы великий князь развлекался не оловянными, деревянными, свинцовыми и восковыми, а настоящими солдатами и офицерами, специально выписанными им из Голштинии. В подаренном ему императрицей Ораниенбауме он велел соорудить игрушечную крепость, в которой устраивал сражения и экзерциции.
У великого князя появилось еще одно новое занятие: он закупил на тысячу рублей книг — лютеранских, молитвенников и сочинений о похождениях разбойников. Легкое чтиво, разумеется, не наполняло великого князя знаниями и не расширяло его кругозор. Ночные часы он проводил в обществе Елизаветы Романовны, которая с каждым годом усиливала на него свое влияние.
Великая княгиня в эти годы оказалась на положении изгоя и вынуждена была коротать время за чтением серьезной литературы, обучаться искусству верховой езды и изо всех сил старалась завоевать симпатию двора. Постепенно втягиваясь в придворные интриги, она усиливала приятельские отношения с двумя графами: Бестужевым-Рюминым и Апраксиным, поддерживая их в борьбе с кланами Шуваловых и Воронцовых. Любовные утехи она стремилась не рекламировать.
Надлежит отметить, что отношение Елизаветы Петровны к великокняжеской чете, после того как великая княгиня родила наследника, заметно охладело. Причем причины охлаждения императрицы к племяннику принципиально отличались от причин охлаждения ее к Екатерине. По мере того, как племянник взрослел, императрица убеждалась в его ограниченности, и общение с ним раздражало ее. Отрицательно сказывалось на отношении Елизаветы Петровны к племяннику и его слепое поклонение Фридриху II, которое он проявлял с детских лет и которое в годы Семилетней войны, хотя он его и не рекламировал, было всем известно. Екатерина II приводит мнение императрицы о племяннике: «Она очень хорошо знала его и уже с давних пор не могла провести с ним менее четверти часа без огорчения, гнева или даже отвращения к нему. У себя в комнате, когда заходила о нем речь, она обыкновенно заливалась слезами и жаловалась, что Бог дал ей такого наследника, либо отзывалась об нем с совершенным презрением и нередко давала ему прозвища, которых он вполне заслуживал. У меня на это есть прямые доказательства»: в записках к Ивану Шувалову, к графу Разумовскому она отзывалась о великом князе так: «Проклятый мой урод — черт его возьми».
Холст, масло. Государственный исторический музей, Москва
Поделиться книгой: