Петр III

В отличие от великого князя, его супруга не могла вызвать у императрицы опасений относительно ее интеллектуальных способностей. Тем не менее, поведение племянницы вызывало у нее подозрительность, связанную с позорным отступлением фельдмаршала Апраксина после блистательной победы русских войск под Егерсдорфом. Во время Семилетней войны Апраксин был снят с должности и оказался под следствием, а его приятель и покровитель Бестужев-Рюмин в опале — под домашним арестом. Кланы Шуваловых — Воронцовых торжествовали победу.

Следствие над Апраксиным среди его бумаг обнаружило три письма к великой княгине. Содержание их оказалось безобидным и не дало оснований для преследования Екатерины Алексеевны. Куда опаснее для нее были документы, хранившиеся у Бестужева-Рюмина. Но канцлер, находясь под домашним арестом, сумел запиской известить великую княгиню, что он сжег все документы, компрометирующие его и ее. Великая княгиня почувствовала себя в безопасности и получила возможность отпираться от всех обвинений, что она с успехом и выполнила.

В сложившейся ситуации великая княгиня предприняла обдуманный в деталях смелый шаг, из которого она, зная характер императрицы, рассчитывала восстановить ее прежнее к себе отношение. Она отправила императрице письмо с жалобами на свою горькую судьбу: супруг забыл о ее существовании, у императрицы она утратила доверие, ее приближенные постоянно подвергаются преследованиям. Письмо заканчивалось двумя просьбами: отпустить ее на родину и как можно скорее дать ответ на просьбу.

Елизавета Петровна, как известно, не утруждавшая себя деловыми заботами, на этот раз, получив письмо, тут же его прочитала, поняла, что отъезд великой княгини нанесет непоправимый урон ее репутации сердобольной императрицы, что в европейских дворах осудят ее отношение к супруге племянника, отреагировала на письмо мгновенно: она пригласила великую княгиню к себе на беседу вечером того же дня. Как скоро императрица появилась в своих покоях, великая княгиня по собственному признанию, «упала к ней в ноги и со слезами настоятельно просила отпустить ее домой. Императрица хотела поднять меня, но я осталась на коленях. Она мне показалась более огорченной, чем разгневанной».

— Как же мне отпустить тебя? Вспомни, что у тебя есть дети.

— Дети мои у вас на руках и им нигде не может быть лучше, я надеюсь, что вы их не покинете.

— Что же сказать обществу, по какой причине я тебя удалила?

— Ваше императорское величество, объявите, если найдете приличным, чем я навлекла на себя вашу немилость, но и ненависть великого князя.

— А чем же ты будешь жить у своих родственников?

— Тем же, чем жила прежде, когда не имела чести жить здесь.

— Твоя мать в бегах, она принуждена была удалиться из дома и отправиться в Париж.

— Я знаю об этом и что король прусский преследует ее за излишнюю приверженность к русским интересам.

Тут императрица во второй раз приказала мне встать и я повиновалась. Она задумалась и отошла от меня в сторону.

— Бог мне свидетель, как я об тебе плакала, когда ты была при смерти по приезде твоем в Россию; если б я тебя не любила, я тогда же отпустила бы тебя.

Я поняла, что императрица хотела мне дать знать этим, что я напрасно говорю, будто я у нее в немилости. В ответ на это, я поблагодарила ее величество за все милости и благодеяния, которые она мне после и тогда оказывала, прибавив, что воспоминания о них никогда не изгладятся в моей памяти и что я всегда буду считать величайшим несчастием в моей жизни то, что навлекла на себя ее немилость.

— Ты чрезвычайно горда; вспомни, как однажды в Летнем дворце я подошла к тебе и спросила, не болит ли у тебя шея, потому что я видела, что ты мне едва поклонилась; ты не захотела мне поклониться как следует из гордости.

— Боже мой! Неужели ваше величество думаете, что мне когда-нибудь могло придти в голову гордиться перед вами? Клянусь вам, что я никогда даже не подозревала, чтобы этот вопрос, который вы мне сделали четыре года тому назад, мог иметь подобное значение.

— Ты воображаешь, что нет на свете человека умнее тебя.

— Если бы я так думала, то настоящее положение мое и самый разговор этот мог кажется вывести меня из подобного самообольщения, потому что я по глупости моей до сих пор не умела понять того, что ваше величество изволили сказать мне четыре года тому назад.

В разговор вмешался князь.

— Она чрезвычайно зла и черезчур много о себе думает.

— Если вы говорите это обо мне, то я очень рада случаю сказать вам в присутствии вашего императорского величества, что я действительно зла против тех, которые советуют вам делать несправедливости, и действительно стала высокомерной, потому что ласковым обращением ничего не добилась, а только навлекла на себя вашу неприязнь.

— Ваше величество, сами видите из слов ее, как она зла.

— О, ты не знаешь, что она мне рассказывала о твоих советчиках и о Брикдорфе по делу того человека, которого ты велел арестовать.

— Вот этого анекдота я не знал, он очень хорош и доказывает ее злость.

— Любопытно знать, чем извинить его за эти сношения с государственным арестантом.

— Ты вмешиваешься в многие дела, которые до тебя не касаются; я не смела это делать во время императрицы Анны. Как, например, осмелилась ты посылать приказания фельдмаршалу Апраксину?

— Никогда мне не приходило и в голову послать ему приказания.

— Как ты можешь запираться в переписке с ним, твои письма вот там на туалете. Тебе запрещено писать.

— Правда, я писала без позволения, и прошу за то простить меня, но так как письма мои здесь, то из этих трех писем ваше величество можете увидеть, что я никогда не посылала ему приказаний, но в одном письме передавала ему, что говорят об его поступках.

— Зачем же ты писала ему об этом?

— Затем, что я принимала в нем участие и очень любила его. Я просила его исполнить ваши приказания. В двух остальных письмах, в одном я поздравляла его с рождением сына, а в другом с новым годом.

— Бестужев говорит, что было много еще писем.

— Если Бестужев говорит это, он лжет.

— Хорошо же, так как он обличает тебя, то я велю попытать его.

— По самодержавию власти своей вы может делать все, что нужным сочтете, но я все-таки писала Апраксину только эти три письма.

После этого диалога мемуаристка внесла в свой текст следующую оговорку: «Я передаю замечательнейшие места этого разговора, оставшиеся в моей памяти, всего передать невозможно, так как разговор продолжался по крайней мере полтора часа».

Разговор закончился безрезультатно — императрице так и не удалось отговорить великую княгиню от намерения уехать домой. Но Екатерине все же удалось уловить ее благосклонное к себе отношение. На прощание Елизавета Петровна вполголоса сказала Екатерине: «У меня много еще о чем поговорить с тобою, но теперь я не могу, потому что не хочу, чтобы мы еще больше рассорились». Глазами и головою она мне показала, «что не хочет говорить при других». Екатерина шепотом ответила: «Я также не могу говорить, хотя мне чрезвычайно хотелось бы открыть вам мою душу и мое сердце».

Можно ли положиться на точность передачи Екатериной беседы с Елизаветой Петровной? Думается, в этом диалоге ответы племянницы на вопросы императрицы выглядит сильно похвальными — она предстает блестящей полемисткой, находчиво и убедительно парировавшей вопросы коронованной собеседницы, но достоверность главной информации не подлежит сомнениям.

Легкомысленная Елизавета так и не выкроила время для продолжения разговора с Екатериной, поручив продолжить его канцлеру М. И. Воронцову, который заявил ей, что императрица никогда не согласится отпустить ее домой, что она крайне огорчена ее намерением и просила «меня выбросить из головы свою просьбу». Екатерина ответила, что она готова «сделать все угодное императрице… но я почитаю жизнь свою и здоровье в опасности…. что великий князь, который и без того не любил меня, теперь восстановлен против меня даже до ненависти, что ее величество также почти постоянно оказывала знаки немилости», что она, «будучи всем в тягость» может «умереть от скуки и горя».

Этот разговор вооружил ее уверенностью в том, что не будет выслана, что ее затея вполне удалась.

Все эти события происходили в 1759 г. После них отношения между супругами были окончательно разорваны. До Екатерины донеслись слухи, что великий князь «ждет не дождется минуты, когда меня отошлют, и что он наверное рассчитывает вступить во второй брак и жениться на графине Елизавете Воронцовой, которая уже ходила к нему в комнаты и разыгрывала там роль хозяйки».

В такой напряженной и опасной для себя семейной жизни Екатерине довелось провести еще три года. Но решив, что ей непременно удастся овладеть троном, она терпеливо переносила унижения и ждала своего часа. Даже тогда, когда до нее донеслись слухи о намерении Елизаветы Петровны лишить наследства племянника и объявить наследником его сына Павла, она, преодолевая неприязнь к супругу, предпринимала все, от нее зависящее, чтобы это намерение не было осуществлено, ибо справедливо полагала, что ей будет легче лишить скипетра вздорного супруга, не пользовавшегося уважением двора и правящей элиты, чем его малолетнего сына, за спиной которого мог стоять влиятельный регент.

Имеющиеся источники не позволяют в точности установить время, когда у Екатерины прочно укрепилось намерение совершить переворот и лишить трона Петра Федоровича. Ее заявление в письме к английскому послу Уильямсу, отправленном в 1756 г., в котором она говорила, что или умрет или овладеет скипетром, следует рассматривать таким же блефом, как и заверение английского дипломата, совершенное в том же 1756 г., что в ее распоряжении находится две тысячи заговорщиков, готовых совершить переворот.

Оба заявления рассчитаны на то, чтобы убедить английский двор, что Екатерина Алексеевна располагает реальными силами и желанием возглавить переворот, чтобы этот двор не считал, что финансовые вливания не окажутся напрасными и окупятся новыми льготами для английских купцов. Думается, реальная угроза Екатерине лишить ее свободы, а быть может, и жизни нависла лишь после смерти Елизаветы Петровны, при жизни она этого не допустила бы. Думается также, что только со времени вступления на престол Петра III его угроза расправиться с супругой стала реальностью, и она решилась опередить его совершить рискованный шаг и лишить его трона.

Напряженные отношения между супругами не являлись тайной для иностранных наблюдателей. 4 февраля 1762 г., в канун погребения Елизаветы Петровны, французский посланник Брейтейль доносил: «Екатерина все более и более пленяет сердца русских. Никто усерднее ее не исполняет установленных греческой религией обрядов относительно умершей императрицы; эти обряды очень многочисленны, полны суеверий, над которыми она, конечно, смеется; но духовенство и народ вполне верят ее глубокой скорби по усопшей и высоко ценят ее чувства. Она чрезвычайно строго соблюдает все церковные праздники, все посты, все религиозные обряды, к которым император относится чрезвычайно легко, и которые в России, однако, очень почитаются».

Поведение Петра III в церкви, в противоположность поведению супруги, вызывало осуждение. В Духов день император «в придворной церкви в присутствии иностранных министров и дворянства ходил по церкви, как будто в своих покоях, взад и вперед, громко разговаривая с лицами обоего пола, между тем как свершалось торжественное богослужение, и императрица с благоговением молилась на своем месте; когда все опустились на колени, Петр III с громким смехом вышел из церкви и возвратился лишь по окончании коленопреклоненной молитвы». 12 февраля австрийский посланник Мерси Аржанто доносил: «Императрица живет почти в полном отчуждении, но едва ли возможно, чтобы под этой спокойной внешностью не скрывалось какое-нибудь тайное мероприятие». Даже французский король Людовик XV, видимо, опираясь на донесение своего посланника в Петербурге, писал: «Поведение Петра III, его поступки и мероприятия, умышленное молчание и притворное терпение императрицы — все предсказывало, что император не усидит на троне».

Из главы, посвященной совершенному Екатериной перевороту, можно сделать выводы, что его успех был обеспечен поведением Петра Федоровича, возбуждавшим недовольство духовенства и правящей элиты, лишенной уверенности в том, что ее будущее не подвергнется тяжелым испытаниям неуравновешенного монарха.

Глава четвертая

Поклонник Фридриха

В истории России невозможно обнаружить ни великого князя, ни монарха, подобного Петру III, столь слепо и безгранично приклонявшегося перед иностранным государем. Предметом обожания Петра III был прусский король Фридрих II, которому он стремился не только подражать, но и удовлетворять не только просьбы короля, но и намеки на них. Иногда это стремление угодить простиралось так далеко, что более походило на изменнический поступок по отношению к стране, императором которой он являлся.

Рассмотрим отношение между двумя коронованными особами: Петром III и Фридрихом II, а также влияние этих отношений на внешнеполитический курс России на протяжении шестимесячного царствования Петра Федоровича. Этот курс сопровождался коренным изменением внешнеполитической ориентации России и оказал огромное влияние на исход Семилетней войны и расстановку сил в Европе.

Историки располагают четырьмя видами источников, раскрывающих отношение между Фридрихом II и Петром III, между Пруссией и Россией, которые свидетельствуют о том, сколь ловко использовал прусский король в своих интересах привязанность к своей персоне российского императора. К первой группе источников относятся письменные и устные суждения Фридриха II о Петре III и России, высказанные им либо своим дипломатам, либо в беседах с иностранцами, пользовавшимися его доверием. Эти суждения собраны А. А. Титовым в статье «Письма Фридриха Второго к императору Петру III». Второй тип источников представлен письмами короля к Петру III. К третьему типу источников относятся письма императора к королю. Наконец, к четвертому типу, вероятнее всего, наиболее ценных можно отнести свидетельства современников, имевших возможность наблюдать за отношениями между двумя монархами и двумя государствами, ими возглавляемыми.

Исходную мысль о необходимости Пруссии поддерживать дружеские отношения с Россией Фридрих II изложил в «Записках о России», в которых писал: «Изо всех соседей Пруссии Российская империя заслуживает преимущественного внимания, как соседка наиболее опасная. Она могущественна и близка. Будущим правителям Пруссии также предлежит искать дружбы этих варваров. Короля не столько страшила численность русских войск, сколько эта толпа казаков и татар, которые выжигают целые области, убивают жителей или уводят их в плен; они опустошают страну, наводняемую ими».

Поиски путей к этой дружбе на первых порах вылились, как уже отмечалось выше, в активное участие прусского короля в выборе невесты Петру Федоровичу. Елизавета Петровна рассматривала три кандидатуры в невесты: сестру Фридриха II Ульрику Прусскую, намного лет старше жениха, и дочь Августа III Марианну. Прусский король считает недопустимым и вредным для Пруссии установление родственных связей между саксонским и петербургским дворами: «Было крайне опасным для государственного блага Пруссии, — рассуждал король, — допустить семейный союз между Саксонией и Россией, а с другой стороны, казалось возмутительным пожертвовать принцессой королевской крови для устранения Саксонии. Избрано было другое средство. Изо всех немецких принцесс, которые по возрасту своему могли вступить в брак, наиболее пригодною для России и для интересов Пруссии была принцесса Цербтская. Отец ее был фельдмаршал королевских войск; мать, принцесса Голштинская, была сестрою наследника принца Шведского, теткой великого князя Российского».

Прусский посланник при Петербургском дворе Мардефельд приложил, по словам Фридриха II, немало усилий к тому, чтобы «принцесса Цербтская появилась в Петербурге к изумлению всей Европы, и императрица приняла ее в Москве со всеми знаками расположения и дружбы».

Участвуя в выборе невесты для Петра Федоровича прусский король рассчитывал, что Цербтская принцесса, став великой княгиней России, воспитанная и вскормленная в прусских владениях, обязанная королю своим возвышением, не могла вредить ему без неблагодарности.

Для вице-канцлера России Бестужева этот выбор императрицы был совершенно неожиданным, но он должен был его стерпеть. Прусский король по этому поводу писал: «Российский министр, которого подкупность доходила до того, что он продал бы свою повелительницу с аукциона, если он мог найти на нее достаточно богатого покупателя, ссудил саксонцев за деньги обещанием брачного союза. Король саксонский заплатил условленную сумму и получил за нее одни слова».

Живое участие Фридриха II в судьбе Петра Федоровича не ограничивалось выбором ему невесты. Чтобы заслужить расположение императрицы, Фридрих II предупреждал ее о замышлявшемся против нее и наследника заговоре. Впрочем, отношения между Фридрихом II и Петром Федоровичем в первое десятилетие жизни наследника в России еще не сложились — король опасался, что его активность может вызвать ссору с императрицей. 7 января 1749 г. король предупреждал находившегося при прусском посольстве в России Гольца: «Во всем, что касается супругов, наследника и его жены, действовать благоразумно и осторожно».

Что влекло Петра Федоровича к личности Фридриха II? Прежде всего, его репутация несомненно талантливого и удачливого полководца. Именно эти свойства натуры прусского короля вызывали восторг и симпатии не только Петра, но и множества князей и герцогов, стоявших во главе мелких владений, на которые была поделена Германия. Но Фридрих II стал кумиром Петра Федоровича не только за то, что на поле брани одерживал одну победу за другой, но и за казарменные порядки в его армии, за муштру, придававшую этой армии внешний блеск. Именно эта сфера деятельности Фридриха II, по мнению француза — современника Лофермиера, превратила прусского короля в идола, которому поклонялся Петр: «Его считают вполне преданным интересам Пруссии, и я этому верю. Склонность великого князя в этом отношении объясняется еще его пристрастием к мельчайшим подробностям военной дисциплины. Очевидно, он избрал прусского короля себе в образцы и герои, но в этом отношении за ним заодно все другие государи, разделяющие его вкусы, хотя бы даже они были в числе врагов этого короля».

Еще до вступления России в Семилетнюю войну Фридриху II была известна благосклонность к нему Петра Федоровича, но он не решался воспользоваться ею, чтобы не обострять и без того натянутые отношения между ним и императрицей.

Время начала поклонения Петра Федоровича прусскому королю точно неизвестно. Быть может, Екатерина II права, когда в своих мемуарах поместила следующий текст: «Великий князь с самого детства чувствовал особенную склонность к прусскому королю; сначала тут не было ничего удивительного, но потом это пристрастие дошло до безумия». Время «безумия», скорее всего, надобно отнести к шести месяцам, когда Петр Федорович стал императором, и в угоду Фридриху II поступался интересами России, но истоки «безумия» следует искать в Семилетней войне, когда, по словам Екатерины II, «успех русской армии обязывал его скрывать свои мысли» и не разделять общей радости россиян. Речь шла о поражении пруссаков под Гросс-Егерсдорфом: «ему было досадно поражение прусских войск, которые он считал непобедимыми». Именно ко времени Семилетней войны относятся свидетельства источников о существовании тайных связей наследника с пруссаками, что явствует из следующего рассказа Штелина: «В сражении при Торгау на Эльбе между прусским королем и фельдмаршалом Дауном прибыл к графу Эстергази в 8 часов вечера, еще засветло (в июле) курьер с извинением, что пруссаки совершенно разбиты, и австрийцы одержали решительную победу над прусским королем… Императрица только что получила это известие от австрийского посланника графа Эстергази, и камергер Иван Иванович Шувалов написал в покоях ее величества к великому князю краткое известие о том, что за час пред тем сообщил австрийским курьерам, прибывшим с поля сражения.

Худ. Антон Граф. Портрет Фридриха II. 1781 г.

Дворец Шарлоттенбург, Берлин

Великий князь, прочитав записку, удивился и велел камер-пажу императрицы сказать от его имени, что он благодарит его за сообщенную новость, но еще не может ей верить, потому что еще не пришли его собственные известия, но он надеется, что завтра их получит и сообщит камергеру правдивый рассказ об этом предполагаемом событии. Мы удивились такому отзыву великого князя камергеру и сказали его высочеству, что вероятно то известие справедливо, которое прислано с поля сражения от главнокомандующего ко двору, находящемуся в таком тесном союзе с его двором. „Очень резко, отвечал великий князь; я давно знаю что австрийцы любят хвалиться и лгать, и всегда предупреждают известиями своего рода известия их противников. Потерпите только до завтра, тогда я узнаю в точности, как было дело“. На том и осталось, и об этом более не говорили. На другой день, утром, в 9 часов, его высочество прислали за мною скорохода (гонца). Лишь только вышел я в комнату, как великий князь встретил меня словами: „Что я говорил вчера за ужином? Не прав ли я был, сказав, что не прежде поверю известию о победе австрийцев над прусским королем при Торгау пока не получу другого с прусской стороны. Я получил его сегодня утром раненько, и оно говорило совсем другое, именно, что хотя вечером в день сражения прусская армия была в дурном положении и победа была почти на австрийской стороне, но новое нападение генерала Цитена с его храбрыми гусарами и прусскою артиллериею, дало делу такой внезапный оборот, что король не только одержал совершенную победу над австрийской армиею, но на преследовании потоптал их бесчисленное множество в Эльбе, а фельдмаршал Даун, видя свое совершенное поражение, в большом беспорядке отступил со всею поспешностию к Дрездену, оставив весь багаж победителям“».

В этой пространной цитате наибольшей интерес представляют не скрываемые упреки в распространении австрийским командованием ложных сведений о происшедшем сражении при Торгау, а тот бесспорный факт, что наследник Российского престола поддерживал связь с командованием армии противника, и не без основания можно предположить, что за получаемую информацию он расплачивался такой же информацией о состоянии русской армии и ее положении на театре военных действий.

Кроме изложенного выше эпизода, историки располагают двумя прямыми признаниями императора самому королю в том, что он издавна оказывал ему рискованные услуги: «Вы так добры, что вспоминаются мои прежние оказанные вам услуги», — писал император в письме королю от 15 мая 1762 года. «Вы хорошо знаете, — извещал Петр III Фридриха II в письме от 30 марта 1762 г., — что в течение стольких лет я вам был бескорыстно предан, рискуя всем, за ревностное служение вам в своей стране с наивозможно большим усердием и любовью».

Екатерина Дашкова в «Записках» описала эпизод, подтверждающий снабжение Петром прусского короля сведениями, представляющими государственную тайну: «Однажды, когда я была у государя, он, к величайшему удивлению всех присутствовавших, по поводу разговора о прусском короле начал рассказывать Волкову (в предыдущее царствование он был первым и единственным секретарем Конференции), как они много раз смеялись над секретными решениями и предписаниями, посылаемыми конференциями в армии; эти бумаги не имели последствия, так как они предварительно сообщали о них королю. Волков бледнел и краснел, а Петр III, не замечая этого, продолжал хвастаться услугами, оказанными им прусскому королю на основании сообщенных ему Волковым решений и намерений совета».

А. Т. Болотов тоже отмечал, что наследник престола «имел тогда тайное сношение и переписку, производимую через нашего генерала Корфа и любовницу его графиню Кейзерлиншу, и что от самого того происходили и в войне нашей худшие успехи, о том нам всем не по слухам довольно известно».

К сожалению, в точности неизвестно, в чем конкретно выражалось это «ревностное служение», но не подлежит сомнению, что наследник российского престола выполнял при российском дворе роль Троянского коня и действовал в угоду королю.

Только после кончины императрицы исчезла опасность для Петра Федоровича раскрытия его преступных связей с королем, с которым Россия находилась в состоянии войн, заслужить осуждение тетки, и без того подготовленной к тому, чтобы лишить его наследства.

Известие о кончине императрицы король получил 22 января 1762 г., а через неделю к нему прибыл фаворит императора Гудович с заверением о благосклонном отношении Фридриха к вступившему на престол Петру Федоровичу. Информацию Гудовича король назвал в письме к Филькенштейну от 31 января 1762 г. «солнечным лучом». Даже спустя более чем полтора месяца король находился в плену радостных переживаний. В письме от 29 марта он извещал д, Арнета: «Моя голова так слаба, что я не могу вам ничего больше сказать, только одно: царь России божественный человек, которому я должен воздвигать алтари».

7 февраля 1762 г. прусским послом в Петербург был отправлен полковник фон Гольц. Главная его задача, определенная инструкцией, состояла в том, чтобы Россию отделить от союзников и «способствовать установлению гармонии и дружбы между обоими государствами». Кроме того, Гольц должен был добиться вывода русских войск из Пруссии. По мере того, как Фридриху II становился известен рост к нему теплых чувств со стороны Петра III, претензии его к России расширились. Он стал требовать от русских войск выступления против Австрии. Взамен король обещал Петру III держать нейтралитет, если он начнет войну с Данией за Шлезвиг. Подобное обещание, державшееся в строжайшем секрете, со стороны короля являлось предательским поступком по отношению к Дании, союзницы Пруссии.

У Фридриха известие о перевороте и смерти Петра III вызвало сильное потрясение. «Я его вечно буду оплакивать, он был мой единственный друг, мой рыцарь, без него я был бы уничтожен». Впрочем, к такого рода заявлениям короля надобно относиться критически, поскольку нравственные поступки и верность друзьям обходили его стороной — в своих отношениях с так называемыми друзьями он игнорировал порядочность и руководствовался исключительно эгоистическими соображениями. О себе он отзывался так: «Я обладаю всеми качествами театрального героя, всегда в опасности, всегда на краю гибели». Эту склонность короля к драматизации событий, в которых он участвовал, всегда надобно помнить и считать его вопли о своей смертельной опасности не театральными жестами, а реалиями.

Рассмотрим письма Фридриха II к Петру III. Следует отметить характерное для короля средство, которым он стремился достичь доверительности своих корреспондентов. Он ими широко пользовался не только в письмах к Петру III, но и к Елизавете Петровне, Екатерине II и к другим корреспондентам, расположения которых решил добиваться. Главным, а быть может, и единственным средством достижения доверия своих корреспондентов была лесть, в большинстве своем откровенно грубая, реже тонкая.

Даже человеку здравомыслящему, вполне сознающему, что он считает чистой воды лесть, приятно обнаружить похвальные слова в свой адрес. Что касается Петра III, человека недалекого, то он принимал лесть за истину и гордился тем, что его кумир Фридрих II обнаружил в нем, Петре III, множество достоинств и добродетелей. Король не скупился на оценки их у своего корреспондента и проявлял необходимую изобретательность в их обнаружении.

Первое письмо к Петру Федоровичу Фридрих II отправил 24 января 1743 г. после того, как получил известие о назначении того наследником российского престола. По сути это было поздравительное письмо вежливости, но и в нем король не удержался от лести. Ему нисколько не помешало то обстоятельство, что он никогда не встречался с корреспондентом и, следовательно, не мог обнаружить в нем достоинств, которые, кстати, и не в состоянии был проявить юноша, не достигший 15-летнего возраста, тем не менее он писал, что почувствовал удовлетворение «при виде справедливости, которую оказали вашим заслугам и происхождению».

Следующее письмо к Петру III король отправил 6 февраля 1762 г., то есть 19 лет спустя. Это отнюдь не означает утрату интереса короля к наследнику. Напротив, интерес короля к упрочению связей укрепился в особенности со временем начала Семилетней войны, но они велись тайно, без следов в виде писем, поэтому документальные свидетельства этих связей отсутствуют. Подобное наблюдение вытекает из фразы короля в письме, отправленном Петру III 3 марта 1762 г.: «Еще раньше воцарения вашего императорского величества, я был многим обязан вам».

В этом письме король заверял занявшего императорский трон наследника, что «из всех пожеланий, которые вы получаете по этому поводу, ни одно не будет более искренно, чем мое, и что никто не желает вам более благополучия, чем я, и никто, как я, не хочет установить между двумя государствами старинное доброе согласие».

В первых письмах к Петру III король ограничивался словами благодарности за оказанные ему услуги. В письме от 22 февраля 1762 г. он благодарил за то, что корпусу графа Чернышева приказано «отделиться от австрийцев». В следующем письме, отправленном 3 марта, Фридрих II продолжает расточать ничего не стоившие ему слова благодарности: «Эти чувства, которые начертаны глубоко в моем сердце, не останутся всегда бесследно, и я льщу себе надеждой, что представится случай доказать вам всю глубину моей признательности». Но это же письмо положило начало лести, правда выраженной довольно скромно: «Кто совершает поступки столь благородные и столь резкие в тот век, в который мы живем, тот должен ожидать выражение удивления, которого он по справедливости заслужил… Первые поступки вашего правления привлекли к вам благословение всех ваших подданных и наиболее здоровой части Европы».

В письме от 23 марта все еще преобладают нотки благодарности за оказанные Петром услуги и клятвенное обещание отплатить его услуги своими: «Я горжусь тем, что могу быть признательным и, конечно, я буду им». Но уже в следующем письме, отправленном в апреле, лейтмотивом содержания была откровенная лесть: «Ваше императорское величество один из самых могущественных государей мира; тем не менее это не император, но человек, искренний друг, дарованный мне, на которого я возлагаю все свое упование и к которому я питаю преданную, неизменную в течение всей моей жизни дружбу». И далее не менее высокопарные слова: «Я смотрю на выгоды в.и.в., как на свои собственные…», он гордится тем, что император удостаивал его «редкой дружбой».

Худ. Антропов Алексей Петрович. Портрет императора Петра III. Ок. 1762 г.

Холст, масло. Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Оказавшись на престоле, Петр III угождал королю, выступая в роли миротворца, сторонника завершения Семилетней войны на условиях, выгодных Фридриху II. Одновременно Петр III готовился развязать новую войну против Дании за Шлезвиг и втянуть в конфликт Россию. Король толкал императора на эту авантюру, грозившую перерасти в конфликт европейского масштаба. На этот раз Фридрих II обещал Петру III оказать реальную помощь: «В.и.в. имеете неоспоримые права на владения, отнятые у вашего дома во время смут: Вы имеете право требовать их обратно; война дарует вам право победы. Я не ограничусь тем, что обеспечу за в.в. все, что вы сочтете нужным; кроме того я горю желанием содействовать всем вашим предприятиям. Ваше величество может располагать Штетинским портом и всем, что я имею, как бы это было вашим собственным владением».

Письмо от 21 мая по праву можно отнести к самым ярким выражениям лести. Именно с лести и начинает свое послание Фридрих II. «Если бы я был язычником, я воздвиг бы храмы и алтари вашему императорскому величеству, как существу божественному, показывающему миру примеры добродетели, которые весь мир, властители и короли должны были бы следовать. Я так многим обязан вашему императорскому величеству, что каждый миг моей жизни должен быть проявлением моей признательности». Подобным образом Фридрих II выразил признательность Петру III за отправку в распоряжение короля генерала Чернышова, того самого, который в 1760 г. занял Берлин.

В письме от 29 мая 1762 г. король использует новую формулу лести: «…Я с каждым днем все более убеждаюсь, что Провидению угодно, чтобы всем хорошим, случающимся со мною в этом мире, я был обязан единственно вашему императорскому величеству… Я смотрю на ваше величество, как на Бога — покровителя, доброго, благосклонного ко мне гения, заботящегося о моем сохранении. Мое сердце единственная жертва, которую я могу принести вам».

Письмо Фридриха II к царю интересно тем, что король признает неравноценность услуг, оказываемых ему Петром III, и услуг, оказываемых им, королем, царю: «…Мне стыдно постоянно говорить вашему императорскому величеству лишь о моей доброй воле, до сей поры бесполезной; мне хотелось бы иметь возможность доказать на деле мою нежную дружбу, искреннюю привязанность и признательность, вызванные ко мне столькими благородными поступками со стороны вашего императорского величества: я всем обязан вам и не стыжусь признать этого; напротив, я мог бы краснеть, если бы мог сделать себе малейший упрек по поводу моего поведения относительно вашего императорского величества. Я не буду знать ни отдыха, ни покоя в жизни, пока не покажу на деле свою нежную, искреннюю преданность к особе вашего императорского величества».

Письма Фридриха II к Петру Федоровичу свидетельствовали о дальновидности и прозорливости короля относительно судьбы императора России. В письме из Бреславля от 1 мая он предупреждал Петра III о возможных для него неприятностях, возникновение которых возможно в связи с продолжительным отсутствием императора в стране: «Пусть в.и.в. на один момент допустит, что какой-либо ничтожный мятежник замыслит во время вашего отсутствия посадить на трон Ивана (Антоновича. — Н. П.), устроит при помощи иностранных денег заговор с целью освободить из тюрьмы этого Ивана и взбунтует войска и других несчастных, которые присоединились бы к нему». Чтобы предупредить подобную угрозу, король дает Петру III ряд советов: он, король, находится вдали от Петербурга, не знает ни тех, кому в.и.в. могли бы вполне доверять, ни тех, которые возбуждают к себе подозрение… «Я думаю, если ваше величество желает принять на себя командование армией, то в интересах безопасности в.и.в. необходимо… взять в свою свиту всех ненадежных личностей, могущих злоумышленников против вас и даже тех, кто сколько-нибудь подозрителен». И еще один совет: «Чтобы еще более обезопасить себя, следует обязать всех иностранных министров (дипломатов. — Н. П.), каковы бы они ни были, сопровождать ваше величество; этим путем можно отвлечь из России все семена возмущения и интриг».

Самонадеянный Петр Федорович не воспользовался ни одним советом своего кумира, ибо слепо верил, что он пользуется любовью подданных и что трон находится в полной безопасности. Вот что ответил он королю: «В.в. думаете, что ради народа я должен бы короноваться прежде своего отъезда в армию. На это я принужден сказать вам, что так как эта война почти еще в начале, то именно поэтому я не вижу никакой возможности короноваться раньше с тою пышностью, к которой русские привыкли. Я бы не мог совершить это, так как еще ничего не готово, и наскоро здесь ничего не найдешь. Принц Иван у меня под строгой стражей, и если бы русские хотели мне зла, они бы давно могли его сделать, видя, что я не берегусь, предаваясь всегда Божьей воле, хожу по улице пешком, чему Гольц свидетелем. Могу вас уверить, что когда умеешь обращаться с ними, можно на них положиться. А что бы подумали эти же русские обо мне, в.в., видя, что я остаюсь дома во время войны в родной стране, они, которые всегда только того и желали, чтобы быть под управлением государя, а не женщины, о чем я сам много раз слышал от солдат своего полка, говоривших: дай Бог, чтобы вы скорее были нашим государем, чтобы не быть под владычеством женщины». Наконец, еще один довод против того, чтобы ему оставаться дома: в этом случае подданные «всю жизнь упрекали меня в низкой трусости, от чего конечно я бы умер от горести, так как был бы единственным государем моего дома, оставшимся сидеть во время войны, начатой за возвращение неправильно отобранного у его предков… Обещаю в.в., что все меры предосторожности будут точно соблюдены, как относительно иностранных министров, так и со стороны наблюдателей, которых оставлю вместо себя здесь».

Ответ свидетельствует о том, что император не имел ни малейшего представления, от кого ему следовало ожидать возможных неприятностей. Покушался на трон не Иоанн Антонович, строго содержавшийся в Шлиссельбурге, а находившаяся на свободе собственная супруга, которую он в течение нескольких лет третировал и которая, естественно, стремилась избежать участи заключенной в монастырской келье.

Последнее письмо король отправил Петру III 12 июля 1762 г., когда Петр III уже был свергнут Екатериной Алексеевной с престола, но Фридрих II еще не получил известия об этом печальном для него событии. Король называет Петра своим братом и сожалеет о том, что он лично не будет иметь возможности встретиться с ним, по его расчетам, возглавившим поход русских войск, находившихся в пути к границам Дании. Встреча, однако, не состоялась — Петр III доживал последние дни в Ропше.

Из содержания писем Фридриха II к Петру III можно сделать безоговорочный вывод о том, что тот, являясь императором России, фактически преданно служил Пруссии, нанося при этом ущерб интересам страны, которой правил. Петр III в большинстве случаев представлял интересы своего кумира по собственной инициативе, но иногда с готовностью удовлетворял его просьбы. Фридрих II отвечал на выгодные для Пруссии поступки Петра III ничего не ставшей ему пышной словесностью с обязательством в будущем оказать реальные услуги.

Осталось ответить на вопрос, в какой мере клятвы короля соблюдать вечную дружбу с Петром III и лестные отзывы о его добродетелях были искренними. К сожалению, на этот вопрос могли дать ответ события, связанные с походом русских войск для отвоевания у Дании Шлезвига, отнятого ею у Голштинии, но поход не состоялся, потому условие для их проверки на деле отсутствует. По этому поводу с уверенностью можно сказать лишь одно: король никогда не придерживался правила выполнять свои обязательства, даже письменные, зарегистрированные в договорах, не говоря уже об устных — он всегда действовал по обстановке, соображения нравственности ему были чужды.

Особый интерес об отношениях между двумя монархами представляют свидетельства современников, наблюдавших за этими отношениями как бы со стороны. Имеются в виду воспоминания графа Гердта о своем более чем двухлетнем пребывании в Петербурге в качестве военнопленного, а также донесения австрийских дипломатов при русском дворе: графа Мерси и Пецольда. Оба дипломата пристально следили за вешнеполитическими акциями и поведением Петра III, поскольку они означали выход России из антипрусской коалиции и установление союзнических отношений с ее противником на поле брани — Пруссией. Свидетельства этих дипломатов проливают достаточно яркий свет на степень почитания Петром III прусского короля.