Помоги проекту - поделись книгой:
Потомок знатного шведского рода Гердт служил полковником армии Фридриха II и в 1759 г. во время Семилетней войны попал в плен к русским. Первое время с пленным полковником обращались весьма любезно, но затем его посадили под строгий надзор в Петропавловскую крепость, где он провел на положении арестанта два года, оставившие у него самые неприятные воспоминания. Его жизнь круто изменилась к лучшему после восшествия на престол Петра III. 27 декабря 1761 г., то есть на второй день после восшествия на престол Петра III, ему канцлер Воронцов поднес на утверждение записку следующего содержания: «О содержащемся здесь в крепости прусском пленном полковнике графе Гердте, который прежде по требованию короля шведского, как нарушитель покоя, задержан был, а после шведский двор сам, отступая от своего требования, просил об освобождении его на размен, не соизволите ли ваше императорское величество из высочайшей милости повелеть его отпустить, не зачитая в число пленных, с выдачею на дорогу некоторого числа денег, но обязывал взаимно реверсом, дабы он из благодарности за являемую высочайшую милость против России никогда против российских союзников в нынешнюю войну не служил».
Петр III использовал записку в качестве повода для того, чтобы оказать услугу прусскому королю и не только велел немедленно выпустить на свободу Гердта, но и включить его в список приближенных к трону особ. Не прошло и месяца, как австрийский посол Мерси доносил в Вену: «Гердт присутствует почти при всех увеселениях, да и вообще неотлучно находится при государе. Перед ним в особенности поклонялся государь своим восторженным поклонением прусскому королю и доводит оное до чисто ребяческой неумеренности». Спустя более чем полтора месяца граф Мерси вновь сообщает о возросшем влиянии Гердта на Петра III: «Никто более не способствует воспламенению его воображения, как известный полковник Гердт, который не отходит от императора и так овладел последним, что даже канцлер отозвался о нем на днях барону Бретелю (французскому посланнику. — Н. П.) следующим образом: „Кажется, этот Гердт совсем обворожил государя“».
Воспоминания Гердта подтверждают эти наблюдения австрийского дипломата. Он писал в своих мемуарах: «Почти всякий день я бывал при дворе и был приглашен императором к обеду или ужину, в большем или небольшем обществе». Мемуарист сообщает некоторые детали поклонения императора Фридриху II: «Помню, как император снял с пальца перстень и, показывая мне, сказал: „Знаком ли вам портрет, который вделан в это кольцо?“ — „Как же, ваше величество, отвечал я, это портрет короля“. Тогда каждый из гостей в свою очередь просил позволения посмотреть на портрет; перстень обошел весь стол, и я имел удовольствие слышать единогласные и непрерывно повторимые похвалы его величеству королю Прусскому».
В другой раз Гердт описал обряд водоосвящения полковых знамен, состоявшийся 6 января 1762 г.: «За тем последовал обед в сто кувертов. Меня опять посадили напротив их императорских величеств, и главным предметом разговора был опять король Прусский, его войско и его военные дела».
Приведем пример того, каким уважением у императора пользовался Гердт. Однажды он был приглашен супругой императора Екатериной Алексеевной на ужин. Между тем царь хотел, чтобы он присутствовал на ужине у него. Прислуга сбилась с ног, наконец, она выяснила, что он находится у супруги. Дальнейшее описал Гердт: «…Вдруг мы слышим шум; обе половины дверей отворяются, и входит государь. Раскланявшись утонченно вежливо с государыней и со всем ее обществом, он призывает меня к себе с обычным веселым и благосклонным видом и говорит императрице: „Извините меня, я хочу похитить одного из ваших гостей, вот этого пруссака, которого я искал по всему городу“. Государыня засмеялась; я почтительно ей поклонился и удалился вслед за императором».
На следующий день Гердт обедал у императора. «Меня посадили напротив государя, который все время вел разговор о прусском короле. Он до мельчайших подробностей знал его походы; ему известны были все военные распоряжения короля; он знал форму и состав каждого из его полков; одним словом, его поклонение доходило до того, что он громко объявил, что не замедлит свои войска поставить в ту же ногу. И действительно, так и было сделано вскоре после того: все прежние военные формы были отменены, и государь первый надел мундир по прусскому образцу».
Как видим, Петр III не только поклонялся своему кумиру, но выражал горячее желание следовать ему примеру. Так, король распорядился освободить всех русских пленных. Узнав об этом, Петр III сказал: «Итак, король желает меня предупредить! Я освободил одного пленника (Гердта. — Н. П.), а он возвращает мне всех пленных русских!» И вслед за тем он позвал одного из своих адъютантов и сказал ему: «Поезжай сейчас же в Военную коллегию и скажи, чтобы немедленно разослали приказ повсюду, где только содержатся пленные из пруссаков (большая часть их была отослана в Сибирь. — Н. П.): я всем им дарую свободу; но пусть они все прибудут сюда, и уже отсюда они будут отправлены в порядке к своим полкам».
Е. Р. Дашкова писала: «Император ничуть не изменился со временем своего воцарения. По поводу мира с прусским королем он выражал прямо неприличную радость и решил отпраздновать это событие большим парадным обедом, к которому были приглашены особы первых трех классов и иностранные министры».
Вершиной преклонения Петра III перед Фридрихом II и одновременно унижения российского императора следует считать его поступок, описанный А. Т. Болотовым, когда император «публично, при всем великом множестве придворных и других знатных особ, и при всех иностранных министрах, стал перед портретом короля прусского на колени и, воздавая оному непомерное уже почтение, называл его своим государем; происшествие, покрывшее всех присутствовавших при том стыдом неизъяснимым и сделавшееся столь громким, что молва о том на другой же день разнеслась по всему Петербургу и произвела в сердцах всех россиян крайне неприятное впечатление». Болотов при этом оговорился, что он лично не присутствовал при этом происшествии и не слышал произнесенных слов, но у нас нет оснований не доверять изложенному, поскольку «говорили только тогда все о том…».
Глава пятая
Внешнеполитические акции
В первые же дни своего царствования Петр III, судя по его действиям, счел самыми неотложными мерами такие, которые бы доставили удовольствие прусскому королю: в день восшествия на престол он освободил из заточения двух прусских пленных — генерала Вернера и полковника графа Гердта.
В тот же день Петр отправил своего любимца бригадира и камергера Андрея Гудовича к прусскому королю с извещением о своем вступлении на престол. Выбор на Гудовича пал не случайно — он слыл таким же, если не большим, поклонником Фридриха II, как и император. В грамоте к королю было написано, что новый император пребывает «в совершенной надежде» возобновить и утвердить «между обоими дворами к взаимной их пользе доброе согласие и дружбу». Император заверял короля, что он будет «с своей стороны всегда особливое старание о том иметь».
В Берлине Гудович не обнаружил ни графа Финкенштейна, ведавшего дипломатической службой, ни Фридриха II. Король находился в Бреславле, куда и отправился Гудович, где был принят как самый желанный гость. У короля после прочтения грамоты и беседы с Гудовичем блеснула надежда выпутаться из действительно безнадежного положения, наступившего после катастрофы у Цорндорфа и сдачи Кильбурга. С присущей ему экспансивностью король писал брату Генриху: «Благодарение небу — наш тыл свободен», а о приезде Гудовича отозвался так: «Голубица, принесшая масличную ветвь в ковчег».
В ответном письме на грамоту Петра III Фридрих II рассыпался в любезностях, радовался тому, что нашел в императоре «такого друга, к которому я с своей стороны имею неотменнно самое истинное и особенное высокопочетание и преданность».
Гудович прибыл в Бреславль до 12 февраля, к этому времени королю стала известна последняя акция императора, совершенная ему в угоду: корпусу Чернышева было велено отделиться от австрийцев. По этому поводу король в письме к Петру III, которое должен был доставить Гудович, написал такую фразу: «Надобно быть совершенно бесчувственным, чтоб не сохранить вечной признательности к вашему величеству».
28 декабря 1761 г. император велел прекратить закупку лошадей для армии — распоряжение, свидетельствующее об отказе от продолжения войны. На четвертый день царствования, 29 декабря, последовало распоряжение об освобождение прусских солдат и офицеров и предложение им вступить на русскую службу, а тем, кои порешат отправиться на родину, снабдить провиантом и прогонными деньгами.
Обстоятельства появления этого указа описал Гердт. Думается, им нарочито была разыграна публичная сцена, связанная с получением им письма Фридриха II, в котором он лестно отзывался об императоре и извещал о своем распоряжении «тот час же, без всякого выкупа освободить всех военнопленных из русских, которые находятся в моих владениях». Письмо было вручено Гердту, когда тот сидел вместе с многочисленной компанией за обеденным столом. «Я хотел было спрятать его в карман, — повествует Гердт, — чтобы прочесть после обеда, но государь, догадавшись, что это письмо от короля, настоял, чтоб я тут же прочел его. „Вы имеете такой веселый вид, — сказал он, — что без сомнения это письмо вас очень порадовало. О чем же там речь?“ Я немедленно подал ему письмо и просил его самого прочесть, чтобы убедиться, прав ли он в своей догадке. Государь взял и с обычной своей живостью и благоговением к королю прочел письмо с лестными отзывами о своей персоне. Освобождение Гердта и Вернера из плена, писал король, „утверждает во мне то выгодное понятие, которое я всегда имел об образе мысли этого государя и послужит вечным памятником его правосудия и величия души“».
Если верить Гердту, то он вручил Петру III письмо короля, предварительно не прочитав его, что крайне сомнительно. Гердт рассчитывал, что император в ответ на освобождение русских военнопленных освободит пленных шведов, и не ошибся.
15 февраля 1762 г. император отправил письмо королю, содержавшее не только информацию об освобождении военнопленных пруссаков, но и далеко идущие планы дальнейшего сближения между двумя государствами. «Не умедлил я немало потребные указы отправить, дабы пленные вашего величества, в моей державе находящиеся, немедленно освобождены и возвращением были… мне донесено, что ваше величество, освобождая моих пленных, ревнуете с вашей стороны тот узел утвердить, который уже с давнего времени нас соединил и который вскоре наши народы соединить имеет».
Надобно признать, что обмен военнопленными был всего лишь акцией частного значения. Крутой поворот во внешней политике России формулировала Декларация 12 февраля 1762 г., которую намеревался осуществлять Петр III. Значение этого документа столь велико, что есть резон привлечь его текст в пространной выдержке: «Его императорское величество, благополучно вступив на престол и почитая за первый свой долг распространять и умножать благополучие своих подданных, изволит видеть с отменным сожалением, что пламя нынешней войны, продолжающейся уже шесть лет, к общей невыгоде всех держав, принимающих в ней участие, не только не прекращается, но все сильнее разгорается. К вящему бедствию всех народов, и что род человеческий подвергался тем сильнейшим бедствиям, что судьба войны, исполненная до сего времени колебаний, не менее им подвергаться может и в будущем; а потому его величество, сострадал по своему человеколюбию пролитию стольких невинных кровей и желая остановить толикое зло, счел за нужное декларировать дворам, в союзе с Россией находящимся, что поставляло превыше всех соображений первейший закон, коим Всевышний повелевает монархам пещися о соблюдении народов, кои им поручены, намеревается доставить мир своему государству, для коего он так нужен и в то же время так драгоценен, и содействовать всеми от него зависящем к постановлению такого же мира во всей Европе.
В этих именно соображениях его императорское величество расположен пожертвовать всеми завоеваниями, сделанными во время настоящей войны российскими войсками, в уверенности, что в возврате того союзные дворы предпочтут равномерне возвращения тишины и спокойствия выгодам, кои они могли бы ожидать от войны и которые, однако, они инако приобрести не могут, как лишь дальнейшим пролитием человеческой крови; и по сему его императорское величество им советует с наилучшим намерением употребить и с своей стороны все удобовозможные старания в выполнении столь высокого и полезного дела».
Декларация 12 февраля 1762 г. наилучшим образом отражает импульсивный характер Петра III — в ней нетрудно обнаружить сочетания конкретного обязательства России возвратить Пруссии завоеванные в Семилетней войне территории и абстрактное осуждение войны, сопровождаемой бедствиями, как средства разрешения конфликтов. И в то же время главный упрек в адрес декларации состоит в том, что император России выступал в роли миротворца в Семилетней войне и одновременно сам готовился к войне с Данией, способной вызвать новый, более обширный конфликт в Европе.
Если декларация 12 февраля встретила восторженный прием в Берлине, то у ее союзников она вызвала нескрываемое раздражение. Французский двор в ответ на русскую декларацию опубликовал свою, в которой обязался действовать в согласии с союзниками и «почел бы себя виновным в отступничестве, если бы склонил слух к отдельным переговорам; что его христианнейшее величество не помрачит свою собственную славу и славу своего королевства оставлением своих союзников, и что с своей стороны он убежден в совершенно подобном же образе мыслей с их стороны».
Фридрих II отправляет в Петербург своего адъютанта, подполковника и камергера барона Гольца, наделив его обширными полномочиями, изложенными в инструкции: «Существенная цель вашей посылки состоит в прекращении этой войны и совершенном отвлечении России от ее союзников. Доброе расположение русского императора позволяет надеяться, что условия не будут тяжки. Я вовсе не знаю видов императора в точности, все, что я об них знаю, вращается около двух главных пунктов, а именно что дела голштинские, по крайней мере, также близки к сердцу императора, как и дела русские, и, во-вторых, что он принимает большое участие в моих интересах. Вы должны внушать голштинским фаворитам, или императрице, или, что еще лучше самому императору, что я до сих пор отклонял все предложения союза со стороны Дании, так как я надеялся, что это будет ему приятно». Далее следуют семь пунктов, излагавших «секретные поручения». Один из них состоял в том, что «если император захочет, чтоб я обязался сохранять нейтралитет во время его войны с Данией, подписывайте, но требуйте величайшей тайны». Гольцу, кроме того, поручалось выяснить цели, преследуемые императором при выходе из Семилетней войны: «хочет ли он окончить войну для устройства внутренних дел или для приготовления к датской войне, или хочет играть роль посредника между воюющими державами». Не менее важное задание барону состояло в том, чтоб сеять недоверие между саксонскими и австрийскими дворами, с одной стороны, и русским — с другой.
Двадцатишестилетний Гольц, несмотря на свою молодость, оказался умным и ловким дипломатом и быстро добился беспредельного к себе доверия императора. Но после отъезда Гольца в Петербург прусского короля одолевали сомнения: «На каком основании можно было предполагать, что переговоры в Петербурге примут благоприятный оборот? Дворы версальский и венский гарантировали Пруссию покойной императрице; русские спокойно владели ею; молодой государь, вступивший на престол, откажется ли сам собою от завоевания, которое ему обеспечено союзниками? Любостяжание или слава, какую бросает на начало царствования великое приобретение, не удержат ли его? Для кого, для чего, по какому побуждению он откажется от него? Все эти трудные для разрешения вопросы наполняли дух неизвестностью относительно будущего. Но исход дела был более счастлив, чем как можно было ожидать. Так трудно угадать причины второстепенные и распознавать различные пружины, определяющие волю человеческую. Оказалось, что Петр III имел превосходное сердце и такие благородные и возвышенные чувства, каких обыкновенно не бывает у государей. Удовлетворяя всем желаниям короля, он пошел даже далее того, чего можно было ожидать».
Холст, масло. Государственная Третьяковская галерея, Москва
Действительно, Гольцу, прибывшему в Петербург 21 февраля 1762 г., без особенных затруднений удалось добиться результатов, далеко превосходивших надежды короля. Помимо размена пленными, передачи Пруссии земель, завоеванных у нее во время кровопролитных сражений, Петр III в угоду прусскому королю отправил графу Захару Чернышеву, командовавшему тридцатитысячным корпусом, находившимся в распоряжении австрийского командования, приказ, чтобы корпус отделился от австрийских войск и не выполнял распоряжений союзного командования.
24 февраля Гольц представился императору, который выразил ему самые горячие уверения в дружбе и бесконечном уважении к прусскому королю.
2 марта Петр заявил Гольцу о своем желании иметь мирный договор с Пруссией. Надлежит сообщить важную деталь, подтверждающую услужливость Российского императора прусскому королю: проект договора должен был составляться не канцелярией Иностранной коллегии России, а в инстанциях прусской администрации.
Соблюдение Петром интересов Пруссии в первую очередь объяснялось, как уже неоднократно отмечалось выше, его преклонением перед Фридрихом II. Вместе с тем император стремился уступками прусскому королю заручиться его поддержкой при осуществлении завета отца — возвратить Голштинии Шлезвиг. Но Дания, с которой предстояло воевать за этот город, находилась в союзе с Пруссией. Следовательно, перед императором стояла задача — в худшем случае при открытии военных действий против Дании добиться нейтралитета Пруссии, а в лучшем — оказать русским войскам и флоту помощь предоставлением им права пользоваться прусским портами на Балтийском море.
Невозможно оставить без внимания роль Гольца в сочинении мирного трактата между Россией и Пруссией. Петр III просил Фридриха II его сочинить, а тот поручил заняться этим делом Гольцу. Когда трактат был готов, его король отправил императору с письмом следующего содержания: «Вам угодно получить от меня проект заключения мира; посылаю его, потому что вашему императорскому величеству это угодно, но вверяюсь другу, распоряжайтесь этим проектом как угодно, я все подпишу; ваши выгоды — мои, я не знаю других. Природа наделила меня чувствительным и благодарным сердцем, я искренне тронут всем, что для меня сделано вашим императорским величеством. Я никогда не в состоянии отблагодарить за все, чем вам обязан. Отныне все, чем могу я вас обязать, все, что вам нравится, все, что от меня зависит, — все будет сделано, чтоб убедить ваше императорское величество в моей готовности предупреждать все ваши желания».
Петр III, которому Гольц прочел содержание проекта договора, счел его вполне приемлемым для России, замечания у него отсутствовали. После одобрения проекта императором Гольц направил его Воронцову в сопровождении записки, из которой следует, что не Михаил Илларионович, мимо которого проходило составление проекта трактата и его превращение в полноценный договор, а Гольц являлся канцлером правительства России: «Имею честь препроводить к его сиятельству г. канцлеру Воронцову проект мирного трактата, который я имел счастье вчера поутру читать его императорскому величеству и который удостоился его одобрения во всех частях».
По этому договору, подписанному 24 апреля 1762 г., Пруссии возвращались все земли, занятые русскими войсками во время Семилетней войны. Трактат, кроме того, предусматривал заключение между двумя странами союзного договора. Цель его состояла в более тесном сближении для обеспечения безопасности и взаимных выгод.
Союзный договор, к составлению которого приступили после подписания мирного трактата, носил оборонительный характер. Он обязывал предоставить стране, подвергнувшейся нападению, помощь в 12 тыс. пехоты и 4 тыс. конницы. Мир или перемирие с неприятелем могли быть заключены только по обоюдному согласию союзников.
Секретный артикул обязывал Пруссию в знак благодарности России за оказанные ею «весьма великие снисхождения и уступки», запечатленные в мирном договоре, помогать императору всеми способами получить от датского короля герцогство Шлезвигское. Поначалу эта помощь должна была осуществляться дипломатическими средствами, но если переговоры не завершатся положительными результатами, и император вынужден будет использовать для удовлетворения справедливых и законных притязаний на прародительские владения силою оружия, то король должен был оказать помощь войскам в размерах, предусмотренных первым артикулом. Секретный артикул освобождал Пруссию от обязанности оказывать помощь России, если она подвергается нападению Турции или Ирана. В этом случае король выплачивает России ежегодную компенсацию в размере 800 тыс. рублей. Точно такие же условия распространялись и на Пруссию, если на нее нападет Англия или Франция.
Особое место во внешней политике России в царствование Петра III занимала Дания, ибо именно ей; как это не выглядит парадоксально, суждено было сыграть значительную роль в судьбе Российского императора. Объяснялось это тем, что русский престол занял голштинский герцог, который, как полагали в Копенгагене, непременно возобновит свои притязания на Шлезвиг, поэтому готовились к отпору. Уже 13 февраля 1762 г. русский посланник в Копенгагене барон Николай Корф доносил: «Здешний двор, по-видимому, не без опасения находится; в адмиралтействе заметна усиленная деятельность». Барон Гольц, хорошо знавший настроение Петра III, доносил Фридриху II: «Все внимание император обращает на Голштинию».
Повышенный интерес прусского двора к русско-датским отношениям был обусловлен тем, что Фридрих II не был заинтересован в открытии военных действий между этими странами, поскольку в этом случае Пруссия согласно союзному тракту должна была выделить в помощь России определенный контрактом контингент пехоты и кавалерии, которые были крайне необходимы ему самому. Поэтому Гольц безуспешно пытался убедить императора в том, что слухи о подготовке Дании к войне являются ложными и распространяются ее недругами.
1 марта 1762 г. Корфу был отправлен рескрипт, определявший линию поведения России по отношению к Дании. Рескрипт содержал признание того, что датский двор искал мирных путей разрешения конфликта по вопросу о Шлезвиге, но «мы не могли с честью и достоинством принять их», поэтому «непростительно погрешили бы мы пред собою, светом и отечеством, если бы с своей стороны не употребили достаточно осторожностей». В то же время петербургский двор, руководствуясь миролюбивыми соображениями, не может игнорировать возможность «способствовать восстановлению и утверждению со всеми державами доброго, ко взаимной пользе, согласия». Рескрипт обязывал Корфа потребовать объяснения, почему датский двор, вопреки заявлениям о своей на словах готовности продолжать дружбу, а на деле вооружается против России. Рескрипт завершался наставлением Корфу прибегнуть к угрозе: «в противном случае как по нужде, так и для произведения неоспоримых наших правостей, принуждены мы будем поступать на такие меры, от которых, к сожалению нашему, могут крайние, но легко еще теперь упреждаемые последовать бедствия».
Корф отправил ноту датскому правительству, представитель которого был миролюбивым, — он заявил о готовности датского двора жить с императором не только в мире, но и в согласии и даже в дружбе. Ответ, однако, не удовлетворил Корфа, поскольку в нем ни слова не сказано о готовности Дании решить вопрос о Шлезвиге.
Переговоры не прекращались, хотя обе стороны интенсивно готовились к войне, которую считали неизбежной. В новом рескрипте Корфу, в котором было высказано сомнение в искренности намерений Дании решить спорный вопрос путем переговоров, «но почитая долгое и спокойное владение похищенными землями за право, видимым образом ищет только выиграть время в таком чаянии, что не всегда армия наша будет в близости к доставлению праведного удовлетворения, а тем временем могут обстоятельства сделаться и полезными Дании, так что протяжением вновь спокойного похищенных земель владения мнимое на них ее право утверждалось бы еще более».
В противоположность стремлению Дании тянуть время, интерес России состоял в скорейшем решении вопроса мирными или вооруженными средствами в настоящее время, поскольку именно теперь значительные соединения русской армии, закаленные в сражении во время Семилетней войны, находились рядом с датской границей. Тем не менее, рескрипт предписал Корфу согласиться с предложением Дании созвать конгресс для переговоров в Берлине при посредничестве Пруссии, причем переговоры должны начаться не позже 1 июля. В случае отказа от этих требований русский двор прерывает всякие переговоры.
Переворот, свергнувший с трона Петра III, состоялся ранее намеченного срока созыва Берлинского конгресса.
Должно отметить, что далеко не все разделяли политику Петра по отношению к Пруссии и Дании. Посланник прусского короля барон Гольц, прибыв в Петербург, в тот же день, 21 февраля, отправился к английскому посланнику Кейту за информацией о положении дел при Петербургском дворе и убедился, что число противников политики императора в отношении Пруссии далеко превосходило число сторонников. Гольц утешал своего короля: «Образ мыслей нового государя и расположение нескольких лиц, мнения которых его величество выслушивает, по-видимому, обещает нам успех». В дальнейшем Гольц убедился, что с противниками сближения России с Пруссией можно не считаться, пока трон занимал Петр III. «Мне кажется, — доносил Гольц, — что император не чужд мысли о наступательном и оборонительном союзе с вашим величеством, причем ему хотелось бы получить в свое распоряжение отряд прусских войск, взамен чего он готов 12-тысячный русский отряд присоединить к прусской армии».
Собрав сведения о силе сторонников и противников политики Петра III по отношению к Пруссии, Гольц убедился, что «известный любимец государя и главный делец Волков вполне предан врагам Пруссии»: «Этот Волков, — доносил Гольц, — имеет чин статского советника и состоит секретарем при его императорском величестве: он действительно принадлежит к лиге (противников Пруссии. — Н. П.) и получает деньги от нее… Генерал Мельгунов и Шувалов, фаворит покойной императрицы, принадлежат к Волковской шайке. Первый, говорят, будет послан к вашему величеству с благодарностью за орден (Черного Орла. — Н. П). Он вполне принадлежит нашим неприятелям, но император, который не подозревает этого, весьма расположен к нему и будет очень признателен за хороший прием его в Берлине, о чем я считаю долгом довести до сведения вашего величества. Что касается до Шувалова, то он сделан вчера начальником кадетского корпуса, благодаря его другу Мельгунову. Все эти господа искусно скрывают от государя свою игру, что помянутая депеша поможет нам с Кейтом обличить их».
Итак, внешнеполитический курс Петра на сближение с Пруссией и на подготовку войны с Данией не встречал одобрения большей части правящей элиты России, однако император откровенно игнорировал ее настроения и настойчиво добивался дружбы с прусским королем. Но внешняя политика Петра не пользовалась популярностью не только внутри страны, но и за ее пределами, прежде всего среди участников антипрусской коалиции Австрии и Франции. Перед отечественной дипломатией стояла непростая и деликатная задача обосновать выход России из антипрусской коалиции, который союзники считали предательским поступком.
9 февраля 1762 г., то есть за три дня до обнародования декларации 12 февраля, канцлер Воронцов отправил в Вену послу России Дмитрию Михайловичу Голицину рескрипт, который должен был вооружить князя аргументами при объяснении венскому двору причин выхода России из союза и прекращения войны. По содержанию рескрипт близок к декларации 12 февраля, но он все же содержит существенные отличия: в нем упомянуты обязательства Елизаветы Петровны, данные ей при вступлении России в Семилетнюю войну, сказано об отказе России от получения субсидий австрийского двора, поручено Голицыну твердить венскому двору о том, «не желаем мы жертвовать и всеми в нынешнюю войну приобретениями, которые, однако, России столь много и иждевения стоили». Наконец, в рескрипте одной из причин выхода России из войны названо опустошение казны, о чем нет упоминания в декларации: «Сколь свято ни почитаем принятые для настоящей войны обязательства государынею императрицею, нашею любезною теткою, и сколь ни желали бы оные во всей силе содержать, но в настоящем состоянии дел по причине несносного в империи нашей истощения денежной казны и людей находим мы сии обязательства весьма тягостными; итак, для пользы и благосостояния наших подданных при счастливом начатии государствования нашего, желая видеть конец толь долгое время продолжающемуся кровопролитию, не хотим умедлить объявить сие участвующим с нами в сей войне союзным дворам. Мы довольно предусматриваем, что такое наше, хотя и на самой справедливости основанное, намерение сперва, однако ж, покажется союзным дворам, а паче венскому, странным и потому, конечно, будут происходить всякие противные толкования, но, предпочитая всему на свете благосостояние государств наших, не можем мы инако поступать и для того довольствуемся желать, чтоб и союзники сии правду в рассуждении собственных их земель равно признали». Далее следует заявление об отказе от субсидий венского двора, о намерении удержать за собой земли, приобретение которых стоило России «много крови и иждивения». Это обязательство противоречило подлинным намерениям императора, возвратившего все завоеванное Фридриху II. Равным образом, подлинным намерением Петра III противоречила и фраза рескрипта о том, что «поспешествованию мирной негоциации лучше всего начать оную перемирием» — Петр изо всех сил, как сказано выше, старался как можно скорее заключить мир.
В Вене на разъяснение русского посланника Голицына вице-канцлер Коллоредо и министр Кауниц не дали прямого ответа, заявив, что будут, хотя и не были противником мира, советоваться с союзниками. Наконец, австрийский посланник в Петербурге граф Мерси заявил: венский двор не против мира, но он не слышит заявлений противника, то есть прусского короля, о готовности заключить мир. Что касается австрийского дома, то он, будучи на протяжении многих лет верным союзником России, не может «себе вообразить, что петербургский двор переменит самый существенный пункт своей политической системы, именно нарушением союза с австрийскою монархиею». В итоге австрийский двор выдвинул встречные условия заключения мира: «Если император всероссийский примет способы, сходные с правосудием, чистосердечием и с уважением должными той державе, которая издавна была ему искреннею союзницею, если склонит он короля прусского к изъяснению его намерений и видов, если, наконец, употребит средства беспристрастные, то может быть уверен, что скоро достигнет своей цели и достигнет ее честным образом, достойным государя, на которого теперь всея Европа обратила свои взоры в ожидании, какое мнение она должна принять о его правилах и намерениях».
Холст, масло. Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург
Фридрих II, узнав о переговорах России с Австрией, тут же попросил императора дать гарантии тому, чтобы не только земли, захваченные им у Австрии, но и те, которые он успеет захватить, останутся за Пруссией, на что Петр III ответил: «Я в восторге и готов на все; но я буду просить ваше величество заключить такое же условие со мной: обеспечить за мной то, что я буду в состоянии взять у датчан». Король согласился, причем заявил, что он будет гарантировать удовлетворения нетолько просимого, но и добиваться чести способствовать всем мероприятиям императора.
Австрийский двор решил склонить к себе симпатию Петра III и предложил ему деньги и войска против Дании, но император отказался от его услуг: «Деньги мне не нужны, я надеюсь один управиться со своими врагами, а понадобится помощь стану искать ее в другом месте, только не в Вене».
Таким образом, реакцию Австрии на переориентацию внешней политики Петра III можем оценить так: его сепаратные переговоры о мире с Фридрихом II без ведома королевы Марии-Терезии; разумеется, ущемляли ее престиж, но она это стерпела, поскольку и сама не была противницей установления мира. Более того, Австрия, ради сохранения союза с Россией, готова была оказывать ей новые услуги, отвергнутые императором. На предложение Австрии оказать помощь России в предстоящей войне с Данией, Петр III ответил: «Деньги мне не нужны, я надеюсь управиться с своими врагами, а понадобится помощь, стану искать ее в другом месте, только не в Вене».
По-иному реагировала на выход России из Семилетней войны Франция. Дело в том, что Франция, в отличие от Австрии, являвшейся традиционным союзником России и дорожившей этим союзом, напротив, в течение многих десятилетий находилась в лагере ее противников и только накануне Семилетней войны силою обязательств оказалась ее союзницей. Враждебной она оставалась и после окончания Семилетней войны: «Отправляя ко двору Екатерины своего посла Бретейля, Людовик XV, совершенно так же, как раньше указал, что цель французской политики в отношении России „заключается в устранении ее, насколько возможно, от европейских дел… Вы должны поддерживать все партии, которые, несомненно, возникнут при этом дворе. Только при наличии внутреннего раздора Россия будет иметь меньше возможностей (вмешиваться. —
Этими соображениями французская дипломатия руководствовалась, когда русский посланник при версальском дворе граф Петр Григорьевич Чернышев сообщил французскому министру иностранных дел герцогу Шаузелю декларацию о мире между Россией и Пруссией. Тот не преминул высказать свое удивление и раздражение: «Как без всякого предварительного сношения с союзниками система, казавшаяся твердо установленною вдруг и до основания разрушена!» «Мой король, — продолжал Шаузель, — всегда предпочитал интересы союзников интересам собственной страны». Чернышев пытался оправдать действия императора, но министр стоял на своем: «Исполнение принятых обязательств надобно предпочитать всему другому».
Ответная декларация французского двора была наполнена суровыми оценками поступков российского императора. В ней противопоставлялось благородство и честность своего короля предательству и измене императора: «Король счел бы для себя виновным в измене, если б принял участие в тайных переговорах; король получил бы свою и своего государства славу, если бы покинул своих союзников; король верен, что каждый из них с своей стороны останется верен тем же принципам. Король не может забыть главного закона, предписанного государям от Бога, — верности договорам и точности в исполнении обязательств».
Охлаждение отношений между Россией и Францией было вызвано еще одним, на этот раз внешне пустяковым обстоятельством, поскольку оно носило церемониальный характер. В Петербурге потребовали от иностранных дипломатов, чтобы они первыми нанесли визит дяде императора голштинскому принцу Георгию, вызванному Петром III в столицу империи сразу же после своего вступления на престол. Представители Франции, Австрии и Испании ответили, что они нанесут визит принцу только после того, как принц известит их о своем прибытии. Тогда им было объявлено, что они не будут допущены на аудиенцию к императору. Завязался спор, закончившийся тем, что шведский, датский и английский министры уступили требованиям петербургского двора и нанесли визит принцу Георгию, а французский министр Брейтель, опираясь на поддержку министра иностранных дел Шуазеля, продолжал упорствовать.
27 мая 1762 г. Чернышев доносил: «Здешний двор сам довольно видит неблагоразумие свое в этом деле, но, зайдя так далеко, из гордости и упрямства своего отступать стыдится; итак, определено: Брейтеля из Петербурга отозвать и назначить его послом к шведскому двору». Шуазель объявил Чернышеву, что в Петербург вместо отзываемого посланника будет назначен дипломат рангом ниже — поверенный в делах или резидент. Чернышев объявил ответ, что отъезжает из Франции, оставляя вместо себя поверенного в делах секретаря посольства. Так закончился церемониальный конфликт, реанимировавший во второй половине XVIII столетия дипломатию XVI–XVII вв., когда церемонии определяли престиж государства и послы стояли насмерть, требуя их пунктуального выполнения.
Если Франция в XVII и особенно в XVIII столетии считала Россию своей соперницей за влияние на европейском континенте и всячески препятствовала ее возвышению, науськивая Швецию и Турцию к военным с нею конфликтам, то между Англией и Россией с XVI века установились прочные экономические связи: Россия поставляла владычице морей Англии материалы, необходимые для кораблестроения — мачтовый лес, пеньку для канатов, а также поташ, получая взамен промышленные изделия — сукна, краски и колониальные товары: кофе, сахар, пряности.
Во время Семилетней войны Англия участвовала в ней в качестве союзницы Пруссии, то есть была страной, враждебной России. Впрочем, Британия и на этот раз сохранила обыкновение загребать жар чужими руками — на театре военных действий не было ни одного британского солдата и ее участие ограничивалось выдачей Фридриху II финансовых субсидий. Обстоятельства, сложившиеся на международной арене после вступления на престол Петра III, как выше было сказано, превратили Пруссию в дружественную России страну. Последовало и изменение отношений с Англией. Британский премьер-министр Бют пошел на откровенный разговор с русским посланником в Лондоне князем Александром Михайловичем Голицыным, заявив ему, что, во-первых, прусский король при настоящих своих бедственных обстоятельствах не может ласкать себя надеждой получить мир без значительных уступок из своих владений; во-вторых, пришло время серьезно подумать, о том, что «здешний двор не может вечно воевать в угоду его величеству», то есть прусскому королю; в-третьих, Бют считал, что прусский король зря рассчитывает на помощь России: «Я не могу думать, — сказал он, — чтоб император променял своих естественных союзников на короля Пруссии»; в-четвертых, Бюта интересовал вопрос, «какую часть из прусских завоеваний государь ваш хочет за собой удержать».
В суждениях Бюта, которые он просил Голицына держать «в глубочайшей тайне», с одной стороны, просматривается здравый смысл, а с другой — они свидетельствуют о его полной неосведомленности о глубине поклонения Петра III Фридриху II. Впрочем, такую же неосведомленность о намерениях императора проявил и посланник Голицын, полагавший, что «император хочет пребывать неразлучно с своими естественными союзниками, именно с венским двором» и что король напрасно рассчитывает на то, что «император в предосуждение славы высочайшею своего имени и пользы своей империи променял интересы своих главных и полезных союзников на интересы такого опасного соседа, как король прусский, чтоб вывел свои войска из прусских областей и возвратил их Фридриху II, который сам почитает их невозвратно потерянными; такой поступок не был бы согласен ни с славою, ни с честью, ни с безопасностью императора, который намерен начало своего царствования прославить присоединением к империи королевства Прусского по праву завоевания».
Любопытно, что о внешнеполитическом курсе Петра III не был осведомлен не только Голицын, сидевший в Париже, но и канцлер М. Л. Воронцов, имевший возможность общаться с императором, о чем свидетельствует высокая оценка мыслей, изложенная в депеше русского посланника. Он считал откровение своего подчиненного заслуживающим всякой похвалы, что явствует из его резолюции на депеше: «Сия реляция князя Голицына заслуживает великой похвалы и апробации, на которую в ответ гисторически ему отписать о нынешнем состоянии дел и о высочайшем соизволении его императорского величества в рассуждении прежней системы и что с королем прусским, кроме дружеской отсылки еще никакой негоциации здесь не начато, хотя поверенная персона от его величества сюда и прислана». Имеется в виду прибытие в Петербург Гольца. Реляция Голицына была отправлена 26 января, а Петр III читал ее 2 марта 1762 года.
Перед тем как уступить место посланника в Англии Александру Романовичу Воронцову, Голицын имел прощальную аудиенцию у Бюта, который сетовал на ненадежность своего союзника Фридриха II, утаившего от Англии некоторые дипломатические шаги. В частности, Бют высказывал недовольство тем, что король не сообщил кабинету министров Англии содержание инструкции, с которой Гольц отправился в Петербург. «Это значит, — сделал вывод Бют, — что инструкция не будет приятна лондонскому двору», и тут же высказал догадку, что скрывает прусский король от лондонского двора, какие поручения Гольц должен был выполнить в Петербурге, и не ошибся: Он должен был стараться посеять раздор между Россией и Австрией, добиваться выгодного для Пруссии мира с Россией и заключить какое то соглашение с Россией, нацеленное против Дании. Бюта более всего беспокоили враждебные намерения России и Пруссии против Дании, являвшейся союзницей Англии.
Новый посланник в Лондоне Воронцов получил инструкцию, свидетельствующую о намерении Петра III установить более тесные связи с Англией. Составители инструкции при этом руководствовались не столько интересами России, сколько Пруссии. Воронцов должен был стараться убедить лондонский двор сохранить с Пруссией добрые отношения, а с датским королем, напротив, вызвать ссору. Посланник России в Лондоне должен был поддерживать тесные контакты с прусскими дипломатами, делиться с ними полезной для них информацией.
Инструкция предусматривала и угрозу использовать давление на британский двор, если он не пойдет навстречу желаниям России, — в этом случае будет запрещен экспорт из России в Англию пеньки, мачтового леса, меди, железа и конопляного масла, без покупки которых англичане придут «в конечное разорение».
Подводя итоги внешнеполитическим акциям Петра III, должно отметить, что они в большей мере соответствовали интересам Пруссии и Голштинии, чем России. Более того, если бы подданные императора имели право наказывать своих монархов за измену, то Петр III должен был сидеть на скамье подсудимых за то, что отдал Фридриху II земли, завоевание которых стоило России колоссальных потерь солдатских и офицерских жизней и громадных материальных затрат.
Исполнение Петром III роли миротворца выглядит фальшиво, поскольку, добиваясь прекращения Семилетней войны, он употребил немало усилий для развязывания в Европе новой войны с Данией, в которую непременно были бы вовлечены враждебные России страны, опасавшиеся усиления ее влияния в Европе. Не случайно внешнеполитические акции Петра III не пользовались поддержкой правящей элиты России и император расплатился за них своей жизнью.
Глава шестая
В погоне за оригинальностью
Петру Федоровичу исполнилось 33 года, когда он вступил на престол — возраст для человека достаточно зрелый, чтобы он, полон замыслов и энергии, приступил к их реализации, но в том-то и дело, что Петр III, будучи наследником престола в течение двух десятилетий, не приобрел ни знаний, ни опыта управления колоссальной империей. Отчасти он сам не проявлял интереса к правительственной деятельности — его помыслы и энергия были сосредоточены, как отмечалось многократно, на детских забавах и особенно на экзерцициях, которым он предавался самозабвенно и со знанием дела. С другой стороны, тетка Елизавета Петровна, хотя и слыла женщиной от природы умной и рассудительной, была настолько ленивой, что чуралась великих забот и использовала трон и блага, которые он предоставлял его владельцу, для удовлетворения личных удовольствий. Карты, праздная жизнь императрицы не могли служить наследнику эталоном для подражания.
В этой связи заслуживают внимание сведения об образе жизни Елизаветы Петровны, свидетельствующие о том, что поведение императрицы медленно, но неуклонно разрушало ее здоровье: «Удовольствия стали наполнять прежде значительную часть ее времени. С целью внести в них по возможности более свободы и бесцеремонности, она часто заставляла давать себе ужины придворных и посланников, к которым нередко даже являлась неожиданно. Ужины эти, всегда продолжительные и веселые, обыкновенно оканчивались импровизированным балом. Теперь (1761 г. — Н. П.) обо всем этом нет более и речи. Императрица, правда, никогда не обедает одна, но весьма редко не у себя дома. Ужины ее становятся все короче и скучнее. Она за ними ничего не пьет, кроме воды или, вернее, квасу и венгерского вина, но вне стола сильно возбуждает в себе кровь сластями и ликерами.
Особенно печально проводит государыня Великий пост. Она не терпит рыбы, но не смеет есть не только мяса, но и яиц, масла и молока: все это одинаково воспрещается суровыми правилами этого поста. Благочестие последователей греческого вероисповедания главным образом заключаются в строгом держании постов, и императрица Елизавета, которая с каждым днем становится все набожнее, предпочитает скорее расстраивать себе здоровье, чем подавать подданным пример нарушения поста. Примеру же своего воздержания она требует, чтобы все следовали. Никто при ее дворе, ни первый министр, ни даже самый фаворит, не осмеливались нарушать пост иначе, как самым секретным образом».
Если сказанное дополнить сведениями о том, что Елизавета Петровна опасалась ночного времени, когда совершались перевороты, и ночью предпочитала бодрствовать и отсыпаться днем, то станет понятно, почему она так рано умерла.
Елизавета Петровна скончалась после продолжительной болезни на 53-м году жизни, 25 декабря 1761 г., то есть по современным меркам молодой женщиной: сказывалось бесцельное времяпрепровождение и отсутствие забот, требовавших напряжения умственных и физических сил.
Д. В. Волков опубликовал в 104-м номере прибавлений к Санкт-Петербургским ведомостям следующие подробности о болезни и кончине императрицы: «Уже с некоторого времени примечено было, что болезненные припадки ее императорскому величеству приключаться стали, но весьма крепкое сложение тела, а крепчайший еще дух мужества и великодушие не только не уграживали столь скорого ее, великие государыни, кончиною, но паче долголетное государствование тем надежнее обещали, что хотя не весьма часто изволила ее величество употреблять предписанные от медиков лекарства, всегда, однако, при самом первом оных употреблении производили иное совершенно желаемое действо. Толь благополучна казалось быть конституция ее императорского величества.
В 17 день минувшего ноября почувствовала ее императорское величество простудную лихорадку. Первые, противу того употребленные лекарство такое действие произвели, что лихорадка совсем миновавшеюся казалась, и ее императорское величество так делами упражнения изволила, что и болезнь едва упоминаема была. Но в 12 день сего декабря вдруг сделалась жестокая рвота с кровью и кашлем. Хотя по рассуждению медиков и казалось, что сия кровь была гемороидическая, однако ж для предосторожности, и дабы оная не усилилась сим каналом, тотчас пущена была кровь из руки. Тогда приметили медики с великим смущением, что кровь была весьма инфламирована, или чрезмерным жаром сгущена.
Но и при сем случае твердое сложение ее императорского величества и неусыпное старание искусного ее величества медика… скоро первый страх развеяли, так что 20 числа сего ж месяца не токмо казалась ее имп… величеству быть вне всякой опасности, но, как ее величеству с скорым выздоровлением приносимы были усердные поздравления так и во всем городе великая радость была примечаема…». Однако 22 числа в 10 часов вечера началась жестокая с кровью рвота и сильный кашель, продолжавшийся 23 декабря. Медики сочли состояние здоровья Елизаветы Петровны опасным, она в этот день причастилась и исповедовалась, 24 вечером по ее желанию духовник дважды прочитал отходные молитвы; на следующий день она ослабевшая скончалась.
25 декабря, в день Рождества Христова, генерал-фельдмаршал Н. Ю. Трубецкой в четыре часа пополудни, когда императрица испустила дух, объявил придворным о ее кончине. К семи часам в Зимнем дворце собрались сенаторы, синодалы, президенты коллегий и генералитет, которым Д. В. Волков прочитал наспех составленный генерал-прокурором А. И. Глебовым манифест о восшествии на престол Петра Федоровича. Документ коротко излагал направления будущего царствования: «Мы, навыкнув ее императорского величества безприкладному великодушию в правительстве, за главное правило поставляли: владея всероссийским престолом во всем подражать как ее величеству щедротам и милосердию, так и во всем последовать стопам премудрого государя, деда нашего Петра Великого…».
Собрания 1–5 / изд. редакциии исторического журнала «Русская старина». СПб.: Типография М. М. Стасюлевича, В. С. Балашева, 1886–1891. С. 33
Современников удивило содержание манифеста и клятвенного обещания — в них ни слова не было сказано об императорской семье: наследнике Павле Петровича и супруге Екатерине Алексеевне. Это умолчание дало повод для придворных и вельмож строить всякие догадки об их далеко не безоблачном будущем.
Собравшиеся отправились в придворную церковь, в которой новгородский архиепископ Дмитрий Сеченов произнес поздравительную речь. В ней тоже присутствующие услышали лишь упоминание о супруге и сыне. Зато витий не скупился на слова радости по случаю восшествия на престол Петра III: «Воскресили прародительский престол твой, еще в 1742 году тебе в наследие врученный и присягою утвержденный, в странах Европы и Азии проповеданный. Успевай и царствуй; прими государство твое в крепкое защищение; защити матерь свою Христову церковь, в ней же духом Святым рожден еси; заступи обидимые; устраши злых; возлюби добрых; управляй своими очими и руками великое сие служение».
На восшествие Петра III на престол откликнулся и М. В. Ломоносов. Отметим, что обязанность пиита того времени состояла в сочинении похвальных од по случаю разнообразных торжеств. Ода дала основание Екатерине II заподозрить Ломоносова в симпатии к Петру III и вызвала ее прохладное отношение к ученому. Однако Михаил Васильевич воздержался от чрезмерных похвал в адрес императора, как было принято в сочинениях подобного жанра. Судите сами:
Комплиментов в адрес императора в оде Ломоносова куда меньше, чем в сочинениях других одописцев, будто состязавшихся друг с другом, кто из них больше напишет хвалебных строк. Один из них писал:
Усердие одописцев превзошло все ожидания — Петр III в первый же день вступления на престол был объявлен Великим.
Другой одописец призывал Петра III продолжить дело Петра Великого:
За словом архиепископа Д. В. Волков прочел присягу, принятую присутствовавшими, а Н. Ю. Трубецкой принял присягу от лейб-кампании и полков, стоявших на площади перед дворцом, которые трижды прокричали «виват». Петр Федорович завершил первый день своего царствования торжественным ужином, на котором присутствовали тридцать три «кавалера» и сорок одна из «знатнейших дамских персон».
В эти дни столичная элита участвовала в двух церемониях противоположного назначения: торжественно радостной и кратковременной по случаю восшествия на престол Петра III и траурной по случаю подготовки к погребению скончавшейся императрицы. Между прочим, она перед смертью прощалась с наследником, умоляла его жить в мире и любви с супругой, и советуя не возвращать из ссылки Бестужева-Рюмина.
Похороны Елизаветы Петровны отличались необычайной пышностью, удивившей современников и до сих пор не объясненной: то ли тайные намерения скончавшейся тетушки лишить наследства племянника были ему неизвестны, то ли он считал своим долгом отблагодарить покойницу, которой, он великолепно знал, обязан был троном, то ли, наконец, радостью по случаю получения скипетра, а вместе с ним и власти неограниченного монарха.
Поделиться книгой: