Помоги проекту - поделись книгой:
В первый же день царствования произошли обычные для этого дня церемонии. В один из последующих дней накануне нового года уши Петра Федоровича вновь ласкала речь президента Синода Дмитрия Сеченова: «Здравствуй, наш новый дражайший государь! Обновляйся новым здравием, новым счастием, новыми над врагами победами, а при сем возопием: благословен Господь, благословивший! Венец, венец места благости».
Не все, однако, разделяли чувство радости по случаю восшествия на престол Петра Федоровича: многие из тех, кто его знал и кому был известен его неуравновешенный характер и слабоволие, с тревогой ожидали неприятных для себя новшеств от императора. Опасения, однако, оказались напрасными. Истекло лишь три недели царствования нового императора, как в истории России произошло важное событие, зарегистрированное камер-фурьерским журналом за 1762 г.: 17 января император «изволил высочайший иметь выход в Правительствующий Сенат» и объявил сенаторам о своем намерении освободить дворян от обязательной службы. Это намерение вызвало у присутствовавших неподдельный восторг, и генерал-прокурор Сената А. И. Глебов на другой день предложил Сенату от имени благодарного дворянства воздвинуть императору статую из золота. Узнав об этом, Петр заявил: «Сенат может дать золоту лучшее назначение, а я своим царствованием надеюсь воздвигнуть более долговечный памятник в сердцах моих подданных». За этой фразой следует ее оценка упоминаемого нами в предисловии автора книги о Петре III А. С. Мыльникова, с которой невозможно не согласиться: «Достойные и умные слова, на которые отважился мало кто из людей, облеченных неограниченной властью!»
Манифест по неизвестным нам причинам был обнародован только спустя месяц, 18 февраля 1762 г.
В его преамбуле дана оценка указам Петра I об обязанности дворян служить и учиться. Эти обязанности, сказано в манифесте, «в начале частью казались тягостными и несностными для дворянства», но потом они убедилось в их полезности: «истреблена грубость в нерадеянии пользе общей, переменилось невежество в здравый рассудок, полезное знание и прилежность к службе умножило в военном слое искусных и храбрых генералов, в гражданских и политических делах поставили сведущих и годных людей к делу». В результате «благородные мысли вкоренили в сердцах всех истинных в России патриотов беспредельную к нам верность и любовь, великое усердие и отменную к службе нашей верность, а потому и не находим мы той необходимости в рассуждении к службе, какая до сего времени потребность была».
Отныне дворянам, на какой бы службе они ни находились, разрешалось беспрепятственно уходить в отставку, но военным не разрешалось подавать прошения об освобождении от службы во время войны и за три месяца до ее начала. Дворянам, служившим в армии, разрешалось поступать на военную службу к союзным государям, но манифест обязывал их возвращаться в Россию, если та начнет военные действия.
Манифест заканчивался на мажорной ноте, чередующейся с угрозами: «Мы надеемся, что все благородное российское дворянство, чувствуя толикие наши к ним и потомкам их щедрость, по своей к нам верноподданнической верности и усердию побуждены будут не удаляться, ниже укрываться от служб, но с ревностью и желанием в оную вступать и честным и незазорным образом оную по крайней возможности продолжать, не меньше и детей своих с прилежностью и рачением обучать благопристойным наукам, ибо все, кто никакой и нигде службы не имели, но только как сами в лености и праздности все время препровождать будут, так и детей своих в пользу отечества своего ни в какие полезные науки не употреблять, тех мы, яко сущее нерадивых о добре общем, презирать и уничтожать всем нашим верноподданным и истинным сынам отечества повелеваем, и ниже ко двору нашему приезд или в публичных собраниях и торжествах терпимы будут».
Оговоримся, что эту ошибку А. С. Мыльников допускает не только при рассмотрении Манифеста о вольности дворянства, но и еще при изложении двух нормативных актов, определявших важнейшие вехи в истории страны. Имеется в виду указ о секуляризации церковных и монастырских владений, а также указ, запрещавший промышленникам покупать крепостных крестьян к мануфактурам.
Прежде всего рассмотрим коротко критерии систематизации нормативных актов. На наш взгляд, их можно разделить на две категории. К первой из них относятся указы, необходимость которых созрела в обществе в течение более или менее продолжительного времени. Классическим примером подобных законодательных актов является Уложение 1649 г., оформившее закрепощение крестьян: процесс продолжался в течение более полувека, когда срок сыска беглых крестьян постепенно увеличивался до тех пор, пока Уложение не превратило его в бессрочный.
Другим примером постепенного созревания акта является указ 1736 г., навечно закрепивший за мануфактурами беглых крестьян, овладевших мастерством, и их семьи. Процесс начался в 1722 г., когда мануфактуристы подали Петру I челобитную с жалобой на то, что если беглые мастеровые не будут возвращены законным владельцам, то они вынуждены будут остановить работу своих предприятий. Перед отправлением в персидский поход царь велел оставить беглых крестьян на мануфактурах «впредь до указу». Вторая акция подобного рода была зарегистрирована в регламенте Камер-коллегии 1731 г. Указ 1736 г. всего лишь завершил процесс — правящей элите в царствование Анны Иоанновны всего лишь оставалось протянуть руки для того, чтобы сорвать созревший плод.
Еще один тип нормативных актов являлся продуктом инициативы государя — подобного рода указы не завершали процесс, а открывали его начало, устанавливали нормы, не схожие с нормами предшествующего времени. Примером такого рода указов может служить учреждение Петром I Сената, заменившего Боярскую думу: Сенат комплектовался по бюрократическим критериям, в то время как Боярская дума — по аристократическому. К подобного рода правительственным мерам относится узаконение коллегий, заменивших хаотическую приказную систему, а также областная реформа Екатерины II, установившая принципиально новые структуры и функции областных учреждений.
На наш взгляд, автор упомянутой книги о Петре III А. С. Мыльников игнорировал историю возникновения важнейших законодательных актов, опубликованных в короткое царствование Петра III, уклонился от рассмотрения побудительных мотивов их обнародования и тем самым пытался создать у читателя иллюзию о том, что они были продуктом законотворчества императора.
Похоже, А. С. Мыльников руководствуется своеобразным представлением о том, что подразумевается под нормативным актом.
В литературе принято делить указы на нормативные, устанавливающие новые нормы государственного масштаба, которыми должны руководствоваться подданные и бюрократия, или отменяющие устаревшие, и указы административные, распорядительные, отражающие рутинную, повседневную деятельность государственного аппарата и жизнь подданных. К нормативным актам относятся уставы, регламенты, инструкции, определяющие права и обязанность должностного лица, документы программного содержания и другие. К распределительным указам относятся указы о сыске беглых крестьян и рекрутов, указы о сборе недоимок, указы, адресованные конкретным должностным лицам, указы о преследовании разбойников, о подавлении крестьянских восстаний, о содержании и ремонте дорог и многие другие. Отмечу, распределительных указов в Первом полном собрании законов Российской империи во много крат больше, чем нормативных.
А. С. Мыльников все указы считает нормативными: «Уже в последнюю неделю 1761 года, с 25 по 31 декабря, вышло пять нормативных актов. В последующие месяцы их количественное соотношение выглядело так: январь — 39, февраль — 23, март — 35, апрель — 32, май — 33, июнь — 23». Он установил, что с 21 декабря 1761 г. по 28 июня 1762 г. было приведено 192 документа, которые он считает нормативными. Все эти расчеты понадобились для доказательства тезиса о том, что законодательная инициатива и законотворческая деятельность Петра III, вопреки утверждениям «традиционалистов», била ключом.
Нельзя полностью согласиться и со следующим утверждением автора: «Не столь уж важно, все ли эти акты были следствием его личной инициативы или результатом деятельности советников… Достаточно того, что все акты были санкционированы императором и изданы для обнародования». Во-первых, сенатские указы не подписывались и не были санкционированы монархом; во-вторых, А. С. Мыльников был бы прав только в том случае, если бы он выступал историком России, а не биографом Петра III.
Для истории России не имеет большого значения история возникновения того или иного нормативного акта, для нее важен сам факт его обнародования и то обстоятельство, что им руководствовались правительственные учреждения и подданные царя. Но А. С. Мыльников опубликовал монографию, посвященную не истории России, а биографии Петра III, в которой непременно должны быть изложены как предыстория появления каждого указа, так и побудительные мотивы его обнародования.
К примеру, Вексельный устав был опубликован в царствование Петра II, но отрок не имел к его возникновению, как, впрочем, и к управлению страной, никакого отношения; равным образом, такие важные нормативные акты, как отмена внутренних таможенных пошлин, начало Генерального межевания, учреждение Московского университета, были обнародованы при Елизавете Петровне, но некоторые из них были лишь подписаны императрицей, а законотворчество происходило без ее участия.
Возвратимся к манифесту о вольности дворянства. А. С. Мыльников в тексте о нем допустил две погрешности: первая и главная состоит в том, что он не поведал читателю об истории его возникновения. Кстати, все преемники Петра Великого, в том числе и Петр III, клялись в верности его заветам, но реально в отношении службы дворян действовали в направлении, противоположном политике великого реформатора: Петр I установил обязательную пожизненную службу дворян, его преемники шаг за шагом облегчали службу. Начало положила Екатерина I, когда предоставила право офицерам попеременно освобождаться от службы на три года и жить в деревнях, чтобы поправить дела в своих вотчинах. В течение этого времени они не получали жалованья.
После неожиданной кончины Петра II и наступления междуцарствия дворяне выступили с проектами, в которых, в частности, требовали замены пожизненной службы ее двадцатилетним сроком. При Анне Иоанновне срок службы был ограничен, но не 20 годами, как требовали дворяне, а 25. От елизаветинской Уложенной комиссии дворяне требовали постоянного освобождения от службы. Поэтому заявление Петра III в Сенате 17 января 1762 г. о намерении освободить дворян от обязательной службы следует рассматривать как акцию, инициатором которой был не император, а дворяне, причем за три с половиной десятилетия до его опубликования.
Ошибочным, на наш взгляд, является и отношение А. С. Мыльникова к условиям возникновения манифеста 18 февраля 1762 г., сообщенным известным историком и публицистом XVIII столетия М. М. Щербатовым, современником царствований Елизаветы Петровны, Петра III и Екатерины II. Вот как описывал Щербатов условия появления манифеста: «Петр Третий, дабы сокрыть от графини Елизаветы Романовны, что он всю ночь будет веселиться с новопривозною, сказал при ней Волкову, что он имеет с ним сию ночь препроводить в исполнении известного им важного дела в рассуждении благоустройства государства. Ночь пришла; государь пошел веселиться с К.К., сказав Волкову, чтобы он к завтрему какое знатное узаконение написал и был заперт в пустую комнату с дацкою собакою. Волков, не зная ни причины, ни намерения государского, не знал о чем зачать писать, а писать надобно. Но как он был человек догадливый, то вспомнил нередкие вытвержения государю от графа Романа Ларионовича Воронцова о вольности дворянства. Севши, написал манифест о сем. По утру его из заключения выпустили, и манифест был государем опробован и обнародован».
А. С. Мыльников считает информацию князя М. М. Щербатова «фантастической», баснословной и «неправдоподобной», не приводя в подтверждение суровой оценки убедительных аргументов. Во-первых, и это главное несовершенство содержания манифеста, отсутствие в нем четких определений, какая, например должность ожидает ушедшего в отставку офицера, если он пожелает возобновить службу, или, из каких резервов можно черпать офицеров, на долю которых выпала обязанность заменять ушедших в отставку; что дает основание, считать подготовку манифеста в пожарном порядке и без должного обсуждения и внесения дополнений и исправлений; во-вторых, это не менее важно, Михаил Михайлович не принадлежит к числу авторов-фантастов, его характеристики монархов и монархинь можно проверить показаниями других источников, что подтверждает их достоверность; в-третьих, А. С. Мыльников ссылается на то, что манифест был опубликован через месяц, после объявления Петром III своего намерения предоставить дворянству свободу — освобождение от обязательной службы, и на этом основании полагает, что это намерение в его голове возникло задолго до вступления на престол. Автор, однако, не объясняет, как могло возникнуть это убеждение в голове, наполненной мыслями об экзерцициях и обделенной участием в управлении государством. Кроме того, из текста М. М. Щербатова следует, что мысль составить текст манифеста созрела у Д. В. Волкова не случайно, она упорно распространялась в придворных кругах; в-четвертых, самым серьезным аргументом в пользу утверждения о непричастности к сочинению манифеста 18 февраля Д. В. Волкова является отсутствие упоминания об этом манифесте в перечне своих «главных трудов», им же составленным: «Что ж до внутренних дел надлежит, то главных моих трудов сути три: 1) о монастырских вотчинах; 2) о Тайной канцелярии и 3) пространный указ о коммерции». Однако отсутствие упоминания о манифесте легко объяснимо.
Известно, что Волков принадлежал к самым доверенным чиновникам из окружения Петра III — он был назначен им тайным секретарем. После переворота 28 июня 1762 г. Волков стал отрицать свою близость к свергнутому, а затем и покойному императору, о чем свидетельствует два его письма, отправленных фавориту императрицы Г. Г. Орлову. В одном из них он писал: «Как попал я вдруг в тайные секретари, того и теперь не знаю; но и то подлинно, что и важность и склизкость сего поста я тогда ж чувствовал, и потому твердо предприял — было попросту сказать, через пень колоду валить, то есть исполнять только, что велят, а самому не умничать и не выслуживаться». Отправив письмо Орлову, будучи уверенным, что его содержание станет известным и императрице, Волков счел, что в нем он недостаточно убедительно отрицал свою близость к императору, и на следующий день вдогонку к первому письму отправил второе с более решительным отрицанием того, что пользовался доверием императора: «К бывшему императору не находил я в себе немало той же склонности, но и должности одной довольно было сделать из меня доброго раба. Весь двор будет мне свидетель, что я тщательно избегал его присутствия».
При подобном нравственном уровне тайного секретаря было не трудно объяснить и отсутствие в письме к Орлову упоминания об условиях появления манифеста 18 февраля 1762 г., о которых он рассказал князю Щербатову, надо полагать, много лет спустя, когда его карьера завершилась отставкой.
Общеизвестно, что Екатерина II, взойдя на престол, подтвердила, преодолев неприязнь к покойному супругу, действенность некоторых его указов: об упразднении Тайной канцелярии, о сохранении власти помещика над крепостными крестьянами, о запрещении мануфактуристам покупать крепостных крестьян. Характерно, что Екатерина разделяла взгляды своего супруга на секуляризацию церковных владений, но по тактическим соображениям решила не озлоблять против себя духовенство и решительно осудила секуляризационную акцию Петра III. Впрочем, через пару лет, когда Екатерина почувствовала, что более или менее прочно сидит на троне, она осуществила секуляризацию, но дала понять, что совершила ее не по собственной инициативе, а по предложению специально созданной комиссии.
Гравюра. Морозов А. В. Каталог моего собрания русских гравированных и литографированных портретов. М., 1913? Т.3. С. CCCXLI. Источник: http://www.rulex.ru/rpg/portraits/24/24229.htm
Судьба манифеста о вольности дворянской сложилась по-иному: императрица не отменила его, но и не подтвердила. Подобная судьба документа объяснялась тем, что Екатерина, как известно, не разделяла его идеи об освобождении дворян от обязательной службы, поскольку была убеждена, что это освобождение значительно ослабит зависимость дворянства от монарха и превратит ее абсолютную власть в эфемерную. Тем не менее, императрица сочла рискованной для себя отмену манифеста и молчаливо согласилась оставить его среди действующих законов. Лишь спустя два с лишним десятилетия, когда императрица Екатерина II убедилась в том, что дворяне вполне были довольны ее царствованием и не намерены фрондировать против нее, она в Жалованной грамоте дворянству 1785 г. подтвердила освобождение дворян от обязательной службы.
Спустя три дня после обнародования подписанного Петром III манифеста о дворянской вольности, 21 февраля 1762 г., был опубликован еще один нормативный акт — манифест, упразднявший Тайных розыскных дел канцелярию. Этот манифест вызвал у дворянства такой же восторженный прием, как и манифест 18 февраля.
Похоже, поклонники этого манифеста до конца не разобрались в его содержании. Манифест провозглашал: 1) Вышепомянутая розыскных дел канцелярия уничтожается отныне навсегда, а дела оной имеют быть взяты в Сенат. Сенату передавались не только дела канцелярии, но и ее штат во главе с руководителем кнутобойцем Шешковским. Таким образом, орган политического сыска противников режима сохранялся, но с важным ограничением его функций, предусмотренным вторым пунктом манифеста: «Ненавистное выражение, а именно: „слово и дело“ не долженствует отныне значить ничего и мы запрещаем употреблять оного никому; а есть ли кто отныне оное употребит в пьянстве или в драке или избегая побоев и наказания, таковых тотчас наказывать так, как от полиции наказываются озорники и безчинники».
В преамбуле манифеста заявлялось, что Тайная канцелярия «злым, подлым людям подавала способ или ложными затеями протягивать вдоль заслуженные ими казни, или же злостнейшими клеветами обносить своих начальников или неприятелей». После изложения двух приведенных выше пунктов манифест излагает девять статей, определяющих, как следует доносить о преступлениях по первым двум пунктам (измене и нарушении присяги), причем отмечалось, что доносчиками не могли быть воры и убийцы, от которых было запрещено принимать доносы, а самих доносителей, кричащих «слово и дело», арестовывать и допрашивать. Если будет установлено, что извет «имеет прямую силу, то есть будет подтвержден следствием, то таких доносителей освобождать из-под ареста, а самих доносителей, чей извет не подтвержден документами или свидетелями, подвергать пытке.
Лиц, на которых доносили, велено „под караул“ не брать, ниже подозрительными не почитать до того времени, пока дело в вышнем месте надлежаще рассмотрено будет, и от тех, на кого донесено, указ воспоследует». Таким образом, манифест ограничивал произвол следователей и в известных пределах защищал права подданных, требовал, чтобы следствие велось с соблюдением определенных правил.
Если следовать букве манифеста об упразднении Тайной канцелярии, то он, хотя смягчал жестокие истязания, такие как жжение, дыба, использование клещей и прочего, но в принципе не отменял пыток, требуя, однако, чтобы во время допросов обходились «сколь можно без пытки». Английский посол Кент в донесении своему двору писал: «Уничтожение Тайной канцелярии одно из счастливейших деяний, которое возможно было сделать для этой нации; этот ужасный трибунал был самый дурной во всех отношениях, и в некотором роде даже хуже испанской инквизиции».
Особенно зловещую репутацию Тайная канцелярия приобрела в годы царствования Анны Иоанновны, императрицы такой же жестокой и суровой, как и ее фаворит Э. Бирон. В десятилетие царствования Анны Иоанновны было организовано три кровавые расправы с представителями аристократических фамилий Голицыных и Долгоруких, которым она была обязана получением короны. Инициатор ее избрания императрицей князь Дмитрий Михайлович Голицын, будучи беспомощным стариком, был заточен в Шлиссельбургскую крепость, где и скончался. Видный государственный деятель Артемий Петрович Волынский закончил жизнь после мучительной казни.
После смерти Анны Иоанновны и вступления на престол Елизаветы Петровны террор прекратился, но недобрая память о нем сохранилась. Елизавета Петровна, хотя и отменила смертную казнь, но казематы Тайной канцелярии продолжали заключенных истязать пытками, нередко приводившими к смерти.
В заключение отметим, что оба манифеста, опубликованные 18 и 21 февраля, были нацелены на расширение прав дворянства. При их опубликовании Петр III скорее всего рассчитывал на поддержку дворянством трона, на котором он не чувствовал себя уверенным в его прочности.
Едва ли не самой важной акцией, осуществленной Петром III, была секуляризация владений духовенства, поскольку она изменила судьбу около миллиона мужских душ крестьян в лучшую сторону. Между тем автор монографии о Петре III уделил этому вопросу меньше внимания, чем манифесту об упразднении Тайной канцелярии, а главное, не коснулся истории возникновения вопроса, оставляя ещё раз читателя с мыслью о том, что инициатором акции был якобы Петр III.
В отличие от манифеста об освобождении дворянства от обязательной службы, предыстория которого занимает несколько десятилетий, вопрос о секуляризации тлел в борьбе светской власти с духовной в течение двух столетий. Уже в XVI в. светские власти зарились на колоссальные владения монастырей. Смутное время и борьба царя Алексея Михайловича с патриархом Никоном отвлекли светскую власть от покушений на земельную собственность и сидевших на ней крестьян монастырей и епархий, хотя ей все же удалось воспрепятствовать дальнейшему увеличению земельных владений духовных феодалов — в XVI в. мирянам было запрещено жертвовать землю монастырям, церквям и епархиям на помин души.
Лишь Петру I в 1701 г. удалось частично осуществлять секуляризацию: владения духовных феодалов были разделены на две части: доходы одной из них поступали в казну, а другой шли на содержание монашествующих и епархий. Но такой порядок существовал до 1720-х годов, когда по до конца не известным причинам Петр Великий передал все владения духовным феодалам. Формальным основанием для этого послужила жалоба духовенства на то, что приказчики светской доли владений так усердно грабили крестьян, что напрочь разорили их хозяйство.
При Екатерине I секуляризационный процесс вновь приобрел актуальность, однако смерть императрицы и опала Меншикова прервали его. Он возобновился в царствование Анны Иоанновны, когда активный сторонник секуляризации руководитель Монастырского приказа А. И. Мусин-Пушкин в 1739 г. с согласия императрицы подготовил указ о его реализации, но, как это нередко бывает в истории, случайность затормозила процесс: инициатор секуляризации Мусин-Пушкин был причастен к кружку Волынского и оказался в опале, а императрица через несколько месяцев скончалась.
Секуляризация владений духовенства приобрела значение веления времени, но набожная императрица Елизавета Петровна, не желая ссориться с духовенством, решительно заявила: «Только после моей смерти». Между тем монастырское начальство, усвоив мысль о неизбежности секуляризации, непомерными поборами лишало монастырских крестьян возможности воспроизводства своего хозяйства. Полторы сотни тысяч монастырских крестьян находились в неповиновении, отказывались выполнять повинности, чем ускорили осуществление секуляризации. Плод, как говорится, созрел.
Вступившему на престол Петру III, не обремененному православной верой и фактически оставшемуся лютеранином, ничего не стоило 16 февраля 1762 г. подписать именной указ, гласивший: «Как ее величество государыня императрица Елизавета Петровна, соединяя благочестие с пользою отечества и премудро различая вкравшиеся злоупотребления и предубеждения от прямых догматов веры и истинных оснований православные восточные церкви, запотребно нашла монашествующих, яко сего временного жития отрекшихся, освободить от житейских и мирских попечений и вследствие того, присутствуя своею особою в тогдашней конференции, а именно 30 сентября 1757 года, сама такое полезное всему государству о управлении архиерейских и монастырских вотчин узаконение положить изволила, которое одно, независимо от прочих великих ее императорского величества дел и благодеяний своему отечеству достаточно было бы учинить славную ее память бессмертною; но хотя его императорское величество, присутствуя недавно сам в Сенате и повелели помянутое узаконение немедленно и обще с Синодом в действительное исполнение привести, однако же как в рассуждении важности сей материи, так и дабы паки в бесплодных и нерешенных толь справедливо и предусмотрительно делу советованиях и сношениях не тратить напрасно время восхотели его императорское величество через сие точнее Сенату повелеть, чтобы вышеизображенное узаконение императрицы Елизаветы Петровны как наискорее по точному и прямому содержанию без всякого изъятия самым делом в действо произведено и непременно всегда исполняемо было.
За потребно еще его императорское величество находит указ императора Петра Великого о непострижении в монастыре без особливых указов подтвердить чрез сие во всем его содержании и силе». Далее следует перечень мер, связанных с проведением секуляризации: учредить для управления изъятыми вотчинами Коллегию экономии, обязать крестьян платить оброк в размере одного рубля, причем отдать им землю, которую они ранее пахали, доход собирать на монастыри, но расходовать его по штатам. Манифест определял размеры денежного и продовольственного содержания как монахам, так и церковным иерархам и архимандритам.
Итак, секуляризация владений черного и белого духовенства явилась итогом развития процесса, истоки которого находились в предшествующих столетиях. Даже главный мотив этой акции — забота о том, чтобы духовенство было освобождено «от житейских мирских попечений» и сосредоточило свои заботы на духовной жизни подданных, — указ 16 февраля заимствован у законодательства времен Екатерины I, впрочем, как и учреждение Коллегии экономии. Тщетно искать всего этого в тексте А. С. Мыльникова. Зато в нем мы обнаруживаем фразу: «Поручив Д. В. Волкову подготовку этого законодательства, император принял в его разработке личное участие», но в чем оно выражалось, какие исправления и дополнения внес Петр III в указ, не извещает читателя ни Штелин, на которого ссылается автор, ни он сам.
Точно такое же отсутствие историзма можно обнаружить и на страницах сочинения А. С. Мыльникова, посвященных старообрядцам. Автор утверждает: «Петр III не только последовал такому совету (Ломоносова — бороться со старообрядцами распространением просвещения. —
Обратимся к трактовке А. С. Мыльниковым еще одного документа периода царствования Петра III: «Примечательные меры по более широкому использованию вольнонаемного труда — конечно, насколько то позволяли условия крепостного права». Далее следует односторонняя трактовка указа, запрещавшего мануфактуристам покупать крепостных крестьян к своим предприятиям и довольствоваться наемными работниками. Подлинная цель, преследуемая законодателем этим указом, состояла в предоставлении дворянам монопольного права на владение крепостными крестьянами. Главная забота государства состояла в повышении конкурентоспособности дворян, занимавшихся промышленным предпринимательством. Но из этого следовало, что указ должен содействовать укреплению позиций крепостной мануфактуры. Однако объективно указ способствовал и развитию капиталистической мануфактуры. Нельзя не отметить, что промышленники и купцы, болезненно переносили запрещение покупать крепостных, а в наказах депутатам и выступлениях их в Уложенной комиссии они единодушно требовали восстановления права покупать крепостных. Не лишне напомнить, что три с половиной десятилетия спустя, когда Павел I восстановил отнятое у промышленников право покупать крепостных, среди них обнаружились лишь единицы, воспользовавшиеся этой возможностью — формирование рынка достигло такого уровня, что вызвало у них утрату интереса к владению «крещеной» собственностью. Таковы вкратце, на наш взгляд, ошибки А. С. Мыльникова, автора монографии о Петре III.
Заслуживает внимания то обстоятельство, что эти промахи преследуют заранее поставленную цель — представить императора Петра III монархом, активно участвовавшим в законотворчестве, не объясняя причин того, почему важнейшие нормативные акты были обнародованы Петром III в первые три месяца его царствования и прекратились в последующие три месяца.
Казалось бы, автор должен был мобилизовать свои исследовательские усилия на то, чтобы аргументированно отклонить обвинения в адрес Петра III, выдвинутые казанским профессором Н. Н. Фирсовым, имеющим репутацию серьезного ученого, в том, что император был хроническим алкоголиком и в состоянии опьянения, по свидетельству А. Т. Болотова, болтал несусветный вздор, что он, по словам Екатерины II, во время похорон Елизаветы Петровны то отставал «от везущего тела одра» сажень на 30, то пускался вдогонку кортежа, то вместе с вельможами забавлялся играми, достойными «малых ребяток», что, по мнению Н. Н. Фирсова, «будучи самодержцем, этот полубольной и слабый человек» продолжал вести постыдную жизнь, «которую раньше он вел в компании своих лакеев и которую теперь можно было развернуть во всю ширь, какая могла быть допущена его властью и всеобщим повиновением и пресмыкательством перед ним».
Хост, масло. Государственная Третьяковская галерея, Москва
Опровержений известных оценок личности Петра III у А. С. Мыльникова нет, но зато в его монографии можно обнаружить немало оценок, осуждающих Екатерину II. Каких только уничижительных слов в ее адрес читатель не встретит на страницах его монографии. Между тем личности, которые он характеризует, как и их место в законотворчестве, были явно неравноценны и, бесспорно, пальму первенства как по интеллекту и по образованности, так и по другим свойствам натуры следует отдать Екатерине II.
Что касается опубликования в первые три месяца царствования важнейших для России нормативных актов, то они, на мой взгляд, объяснялись, с одной стороны, свойствами характера Петра III, непоседливого, непременно чем-либо озабоченного, важными делами или детскими забавами; во-вторых, несомненно влияние на обнародование важных манифестов и указов оказывало его стремление заслужить уважение и доверие дворянства, которыми он не мог похвастаться. Наконец, в-третьих, активность Петра III в опубликовании важных нормативных актов стимулировала попытку получить очередную похвалу своего кумира Фридриха II.
Надлежит отметить, что роль прусского короля в царствование Петра Федоровича, безрассудное ему поклонение и внешнеполитические акции в его пользу недооценены А. С. Мыльниковым, пытавшимся оправдать фактически предательские по отношению к интересам России поступки императора. Это явно сказалось на содержании главы «Тернии миротворчества».
Уже название главы скрывает подлинную роль Петр III в развале антипрусской коалиции: выход России из этой коалиции и призыв Петра Федоровича к бывшим союзникам объяснялся не осуждением войны, как таковой, а стремлением заключения перемирия, а затем и мира с Фридрихом II, использовать освободившиеся войска России для похода против Дании с целью отвоевать Шлезвиг. Во внешнеполитических акциях Петра III отчетливо прослеживается его стремление проводить политику в ущерб интересам России.
Глава начинается цитатой из текста «Истории дипломатии», которая, как считает автор, «давно нуждается в пересмотре»: «Не считаясь с государственными интересами, которые привели к вступлению России в антипрусскую коалицию, Петр III и его окружение резко изменили направление внешней политики, заключив с Пруссией не только мир, но и союз». Этому высказыванию, осуждающему оценку выхода России из антипрусской коалиции, А. С. Мыльников противопоставляет мнение об этом же событии короля Франции Людовика XVI: «Европа, напротив того, с восхищением ждала, чтоб Петр III ринулся на помощь Пруссии, которую Франция с Австрией довели до изнеможения и которую спасли от лютейшего несчастья чудо и дружественная опора императора. Для России было так же выгодно, как и для нас теперь, чтоб Пруссия и Австрия не сливались в одно государство. Европе было желательно, чтоб Россия спасла Пруссию от истребления соединенными силами двух великих держав. Усилившись прусскими владениями, Австрия получила возможность помериться могуществом с Россией, когда мир был возведен благодаря дружественному содействию Петра III, что доказывает, что государь этот был хороший политик».
Автора монографии о Петре III нисколько не смутило то обстоятельство, что король умолчал о блистательных победах русской армии и что он, фальсифицируя историю Семилетней войны, игнорировал выдающуюся роль России в истощении ресурсов Пруссии, и своим заявлением, что якобы «Франция с Австрией довели до изнеможения прусского короля», он игнорирует значение победы русских войск над пруссаками. Не берусь судить, в какой мере действия Петра Федоровича соответствовали, как писал французский король, интересам Европы, но как историк России, могу заявить, что эти действия вступали в вопиющее противоречие российским интересам.
Автор «Петра III» утверждает: «Мы могли неоднократно убедиться в том, что главная цель внешнеполитических усилий Петра Федоровича, с детства ему внушенною, было возвращение из-под датского господства наследственного Шлезвига». Но правильно назвав главную внешнеполитическую цель императора, А. С. Мыльников никак не связывает ее с выходом России из антипрусской каолиции, заключением мирного, а затем и союзного договоров с Фридрихом II. Даже ограниченному императору было понятно, что России было не под силу вести одновременно войну с двумя королями: прусским и датским. Более того, уступками Фридриху II завоеванных Россией территорий Петр III в секретных статьях мирного договора с Пруссией выговорил обязательство короля оказывать России помощь в войне с Данией. Как же после этих реальных уступок Фридриху II можно всерьез принимать декларацию Петра от 12 февраля 1762 г., объяснявшую выход России из коалиции и призывавшей союзников воздержаться от «дальнейшего пролития человеческой крови», если он готовился продолжать ее проливать в войне против Дании?
Совершенно неубедительно А. С. Мыльников аргументировал возращение королю завоеванных территорий: их, дескать, было России не выгодно включать в состав империи, поскольку она не имела общих границ с завоеванной Восточной Пруссией.
Подводя итоги сказанному выше, отметим, что А. С. Мыльников предпринял неудачную попытку представить жизнь и деятельность Петра III в аспекте, противоположном мнению своих предшественников. Причем он, огульно и бездоказательно обвиняя так называемых традиционалистов в необъективности, сам проявляет свое трудно объяснимое пристрастие как к личности Петра III, так и к его деятельности.
Подобной манере исследования можно дать только одно объяснение: автор решил занять особую нишу среди историков, писавших о Петре III, и приобрести славу оригинального исследователя и первооткрывателя. Ради достижения этой цели автор нарушил основные правила, которым должен руководствоваться профессиональный историк при работе с источниками: формулировать свои наблюдения и выводы, опираясь на их свидетельства, а не наоборот — под придуманную концепцию подгонять показания источников, иными словами, поставить телегу впереди лошади. О таких первооткрывателях метко сказано в мудрой солдатской фразе: вся рота шагает левой, а единственный солдат — правой.
Ради справедливости отметим одно важное достоинство монографии — ее автор в поисках новых свидетельств обследовал фонды не только центральных, но и провинциальных архивов. Более того, он использовал материалы зарубежных архивов: ФРГ, Швеции, Дании.
Это дает основание для вывода о том, что в научный оборот введен если не исчерпывающий, то достаточно полный комплекс источников о жизни и деятельности Петра Федоровича. Правда, нельзя поручиться за то, что автор «Петра III» оставил без внимания те из обнаруженных им источников, которые противоречат его оценкам императора. Но это всего лишь догадка. Что касается привлечения новых источников, как отечественных, так и зарубежных, за малым исключением, они все же вносят лишь второстепенной важности штрихи в его портрет и нисколько не колеблят утвердившиеся в отечественной историографии оценки его личности и деятельности — они достаточно полно освещают этапы жизненного пути императора.
Глава седьмая
Переворот в пользу Екатерины II
Важнейшим событием царствования Петра III следует считать совершенный 28 июня 1762 г. переворот в пользу его супруги Екатерины. Именно поэтому это событие, более чем другие, запечатлено источниками самого разнообразного происхождения и вида. Здесь в распоряжении исследователя находятся документы, возникшие в правительственных учреждениях, а также частных лиц: манифесты, дневники, воспоминания, письма главных действующих лиц и пр.
Главными источниками, послужившими основанием для написания этой главы, являются дневниковые записки воспитателя Петра Федоровича, а затем его библиотекаря Я. Я. Штелина, находившегося в лагере императора, и «История низложения и гибели Петра Третьего» — сочинение, написанное секретарем, а впоследствии советником датского посольства в Петербурге Андреасом Шумахером, наблюдавшим события. Эти документы отличаются друг от друга не только содержанием, но и формой изложения. Я. Я. Штелин с немецкой педантичностью регистрировал события и заносил их в дневник по часам, А Шумахер опирался на память, поэтому в его сочинении имеются неточности. Не менее важное отличие между этими источниками состоит в том, что Штелин ограничивается описанием событий, связанных с поведением Петра III в экстремальных условиях переворота, в то время как кругозор дипломата оказался значительно шире, и он попытался выяснить причины, вызвавшие те или иные поступки действующего лица.
Кроме названных, использованы и другие, хотя и менее обстоятельные источники, сообщающие некоторые подробности, отсутствующие у Я. Штелина и А. Шумахера. К ним относятся депеши австрийского, саксонского и французского дипломатов, наблюдавших за событиями, происходившими в столице, и об увиденном или услышанным доносивших своим дворам.
Значительный интерес представляют мемуары. Правда, они неравноценны. Одни из них, как, например, дневник статского советника Мизере, напоминают протокольную запись происходившего без характерного для мемуаров отношения к ним автора; другие, как воспоминания бриллиантщика Позье, полковника Манштейна или фельдмаршала Миниха, отражают личное восприятие происходившего, эмоциональны по форме и передают напряженную атмосферу в дни переворота.
Особого внимания заслуживают эпистолярные источники, авторы которых, являясь героями событий, освещают трагедию, происшедшую в Ропше. Это прежде всего письма Алексея Орлова к Екатерине, письма к ней же Петра III, а также письма Екатерины к С. Понятовскому.
К единственным в своем роде источникам относятся сочинения Клавдия (Клода) Рюльера. Хотя автор во время переворота и проживал в Петербурге, был очевидцем событий, протекавших в столице, но его сочинение «История и анекдоты революции в России в 1762 г.» скорее относится не к историческим трудам, а к публицистике. В нем масса недостоверных сведений, появление которых объяснить затруднительно, Возможно, в дни бурных событий и бесчинств гвардейцев и солдат в Петербурге Рюльер не рисковал выходить на улицу, где иностранцы подвергались избиениям и ограблениям, и тем самым подвергать свою жизнь опасности и заносил в сочинение не личные наблюдения, а рассказы очевидцев.
Не менее убедительно звучит и вторая догадка: Рюльер принадлежал к числу авторов, блестяще владевших пером, и он для яркости изложения использовал приемы подачи материала, свойственные не историку, а публицисту, нередко приносящему в жертву яркости и красочности точность изложения материала. Именно поэтому свидетельствам Рюльера надлежит относиться с осторожностью. После этих предварительных замечаний обратимся к изложению существа вопроса.
Переворот в пользу Екатерины II, как и ранее в пользу Елизаветы Петровны, имел одну общую черту: и там, и здесь орудием переворота была гвардия. В остальном нетрудно обнаружить особенность. Главная из них состояла в том, что претендовавшая на корону Елизавета Петровна принадлежала к царствовавшей династии Романовых, в то время как Екатерина II не имела к ней никакого отношения, и ее можно без всяких оговорок считать узурпаторшей трона, силой отнявшей власть у законно правившего государя. Елизавета Петровна отправилась добывать корону налегке, в сопровождении трех человек, в небольших санях, так что Воронцову довелось стоять на запятках, в то время как Екатерине пришлось стать во главе войск столичного гарнизона, в котором большинство принадлежало трем гвардейским полкам. Следующее отличие состояло в том, что Елизавета добилась успеха в течение одного-двух часов, в то время как Екатерине удалось завершить его лишь по истечении двух суток. Наконец, последнее отличие: в перевороте Елизаветы Петровны не участвовали не только генералы и вельможи, но даже рядовые офицеры, в то время как Екатерине удалось привлечь к заговору офицеров Орловых и таких влиятельных вельмож, как Н. И. Панин, К. Г. Разумовский, и умную и энергичную княгиню Е. Р. Дашкову.
Иной была и мотивация переворота: Елизавета Петровна совершала его под флагом борьбы с иноземным засильем, в то время как Екатерина не могла воспользоваться этим лозунгом, поскольку сама была немкой — ей пришлось убеждать подданных, что царствующий монарх правит страной не в их интересах, что он уступил безвозмездно прусскому королю завоеванные у него в изнурительной Семилетней войне территории, что, выходя из антипрусской коалиции и ведя подготовку к датскому походу, Петр III выступал не в роли российского императора, а герцога Голштинского.
Внутренняя политика Петра III тоже у многих вызывала протест. Едва ли не самое сильное недовольство правлением Петра III проявляла гвардия. Гвардейские полки, Преображенский и Семеновский, при инициаторе их создания Петре Великом имели репутацию самых боеспособных частей русской армии. Кроме того, эти полки являлись своеобразной школой, где дворянские отпрыски практически овладевали навыками военного дела, чтобы продолжить службу офицерами в полевых полках.
При преемниках Петра I гвардия стала постепенно утрачивать прежнюю славу, превратившись в изнеженное воинство, распоряжавшееся троном. При ближайших преемниках Петра I командирами гвардейских полков числились монархи. «В правление императрицы Елизаветы, — писал Шумахер, — они привыкли к безделью. Их боеготовность была очень низкой, за последние двадцать лет они совершенно разленились, так что их стоит рассматривать как простых обывателей, чем как солдат. По большей части они владели собственными домами, и лишь немногие из них не приторговывали, не занимались разведением скота или еще каким-либо выгодным промыслом. И этих изнежившихся людей Петр III стал заставлять со всей мыслимой строгостью разучивать прусские военные приемы. При этом он обращался с пропускавшими занятия офицерами почти столь же сурово, как и с простыми солдатами. Этих же последних он часто лично наказывал собственной тростью на публичных смотрах из-за малейших упущений в строю. Вместо удобных мундиров, которые действительно им шли, он велел им пошить короткие и тесные, на тогдашний прусский манер. Офицерам новые мундиры обходились чрезвычайно дорого из-за золотого шитья, в изобилии украшавшего их, а рядовым слишком узкая и тесная форма мешала обращаться с ружьями. Но что более всего восстановило против императора этих привыкших к удобствам людей — это его требование отправиться с ним в поход за несколько сотен миль против Дании, который он окончательно решил».
Жестокое обращения императора с офицерами и солдатами подтверждает и граф Мерси: русский государь, доносил он в депеше от 25 апреля 1762 г., «продолжает обращаться жестоко с рядовыми, так и с офицерами».
Гвардейцев, кроме того, пугала дальнейшая судьба их полков: император как-то отозвался о них: «Гвардейцы только блокируют резиденцию, не способны ни к какому труду, ни к военным экзерцициям, а всегда опасны для правительства». Петр III не скрывал своего намерения распустить гвардейские полки. Первый шаг по их ликвидации он успел сделать — упразднил лейб-кампанию. Лейб-кампанцы роптали, заявляя, что «возведением на престол Елизаветы Петровны они очистили и Петру III путь к трону».
Недовольство Петром III выражал и генералитет. Среди него было немало генералов, прославившихся боевыми подвигами и достигших преклонного возраста. Их император принуждал месить грязь, заниматься бесполезной муштрой, доставлявшей ему истинное наслаждение. Нередко боевые генералы нанимали прусских офицеров, чтобы те обучили их маршировать высоко поднятыми ногами, часто не гнувшимися, и с вытянутыми носками.
Недовольные встречались и среди вельмож. Численность их была невелика, но они пользовались огромным влиянием. Среди них выделялся сорокадвухлетний граф Н. И. Панин, воспитатель сына императора Павла Петровича. Петр III пожаловал Панина чином генерала от инфантерии, но тот, будучи отягощен болезнями, отказался от чина из-за отсутствия возможности участвовать в экзерцициях. Императору было недоступно понимание причин отказа, и он отозвался о строптивом вельможе так: «Меня уверяли, что Панин умный человек. Могу ли я теперь этому верить».
Вторым вельможей, на которого Екатерина могла вполне положиться, был гетман Украины Кирилл Григорьевич Разумовский, младший брат елизаветинского фаворита, занимавший одновременно должность командира Измайловского полка, в котором служили братья Орловы. В молодости Кирилл Григорьевич был горячим поклонником Екатерины. Теперь у гетмана были другие основания быть в лагере супруги императора.
Петр III, как известно, прославился неумением держать в тайне свои намерения и рассказывал о них окружающим задолго до их осуществления. В данном случае император поведал кому-то из придворных о намерении отнять гетманскую булаву у Разумовского, чтобы вручить ее своему любимцу Гудовичу.
Холст, масло. Государственная Третьяковская галерея, Москва
Не только Панин и Разумовский были обеспокоены своим будущим, большинству придворных и вельможам было неведомо, какая мысль осенит голову неуравновешенного монарха. По мнению австрийского посланника Мерси д, Аржанте, «даже те, на долю которых выпала большая часть высочайших милостей, не находят в них достаточных причин для спокойствия на будущие времена».
Среди горячих поклонниц Екатерины выделялась Екатерина Романовна Дашкова, родная сестра фаворитки Петра III Елизаветы Романовны Воронцовой. Девятнадцатилетняя Екатерина Романовна отличалась умом, неиссякаемой энергией и романтическим складом характера. Она однажды сама явилась к спавшей императрице и предложила свои услуги, чтобы оказать помощь отверженной супруге императора. Дашкова оставила «Записки», в которых явно переоценила свою роль в заговоре. Если верить Дашковой, то она являлась центральной фигурой заговора и руководила действиями заговорщиков. В действительности, заговорщики полностью ей не доверяли, во-первых, по причине ее юного возраста и, во-вторых, по ее родственным связям — она была не только сестрой фаворитки, но и племянницей канцлера. Подлинная руководительница заговора Екатерина Алексеевна была недовольна тем, что Дашкова афишировала свою роль в заговоре, и с раздражением писала бывшему фавориту С. Понятовскому: «Княгиня Дашкова, младшая сестра Елизаветы Воронцовой, хотя и желает приписать всю честь себе, так как была знакома с некоторыми из главарей, не была в чести по причине своего родства и девятнадцатилетнего возраста и не внушала никому доверия… Приходилось скрывать от княгини путь, через который другие сносились со мною еще за пять месяцев до того, как она что-либо узнала, а за четыре последние недели ей сообщили так мало, как только могли. Тем не менее ее участием в заговоре дорожили, поскольку она была вхожа в дома вельмож и могла сообщить заговорщикам ценную информацию».
Холст, масло. Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина, Москва
Устойчивым и решительно настроенным противником Петра III было духовенство, выражавшее недовольство указом о секуляризации их владений и непристойным поведением императора во время богослужения. «Духовенство, — доносил прусский посланник Гольц королю, — в отчаянии от указа, которым оно лишалось своих владений и будет получать деньги на свое содержание». Далее Гольц извещал Фридриха II, что духовенство жаловалось на насилие, причиняемое ему этим указом, «на странность относительно его (Петра III. —
Скорее всего, Гольц сгустил краски, и утверждение о решительности духовенства противостоять светской власти подлежит сомнению, хотя у духовенства отсутствовали основания восторгаться ни пренебрежением императора к своему сану, ни указом о секуляризации церковных и монастырских владений. Из депеш австрийского дипломата графа Мерси следует, что император дал еще два повода духовенству для недовольства. 28 мая 1762 г. граф доносил канцлеру графу Кауницу: «На днях царь призвал к себе архиепископа Новгородского Димитрия Сеченова, занимающего первое место во всем духовенстве этого государства, и дал понять, что он, государь, смотрит на большое количество образов, находящихся во всех русских церквах, как на вкравшееся злоупотребление, и потому его воля такова, чтобы за сохранением только двух образов: Спасителя и Божией матери — все остальные были уничтожены. Сюда же русский государь присоединил свое желание, чтобы русское духовенство бросило носить бороды и длинное платье „и впредь одевалось, как одеваются протестантские пасторы“. Сеченов возражал: если требование Петра III будет выполнено, то духовенство подвергнет себя опасности „быть когда-нибудь ночью умерщвленными чернью“. Возражением император „был очень раздражен“ и сурово обошелся с епископом».
18 июня 1762 г. Мерси доносил о повторной беседе Петра III с новгородским епископом, во время которой состоялся «очень горячий разговор, ибо русский государь был намерен соорудить в своем дворце протестантскую молельню», на что епископ «прямо обещал, что русское духовенство скорее даст себя вовсе истребить, чем станет равнодушно и в молчании смотреть на это нововведение». Мерси далее извещал канцлера о недостойном поведении императора: «в торжественный день Святой Троицы» в придворной церкви: когда все опустились на колена, «он с насмешкой на лице и в жестах и с громким смехом вышел из церкви и возвратился только тогда, когда все уже встали по окончании коленопреклоненной молитвы. Такое необыкновенное поведение царя возбуждает против него в народе ненависть и отвращение».
Поделиться книгой: