Помоги проекту - поделись книгой:
Шумахер считал, что из всех названных им «причин недовольства самой важной было все же решение о войне против Дании… В только что закончившейся войне нация потеряли так много людей и истратила столько денег, что новый набор рекрутов уже не прошел бы без ущерба для сельского хозяйства… Нация устала от войны вообще, но с особым отвращением относилась к предстоящей; которую пришлось бы вести при нехватке провианта, магазинов, крепостей, флота и денег в столь удаленных краях из-за чуждых, не касающихся России интересов против державы, жившей с незапамятных времен в добрососедстве с Россией».
Как случилось, что одобрения верхами общества, наблюдавшиеся в первые месяцы царствования Петра III после опубликования им актов в пользу дворянства, быстро сменилась враждебностью, почему он так быстро утратил поддержку подданных и почему супруге удалось столь легко отнять у него корону? Дать ответы на поставленные вопросы не представляет большего труда. Во-первых, читатель из текста предшествующих глав имел возможность убедиться, что Петр Федорович не пользовался уважением ни придворных, ни вельмож, ни духовенства, ни даже императрицы, нежно к нему относившейся, когда она прибыла в Россию, и разочаровавшейся в нем несколько лет спустя. Если верить Шумахеру, то «императрица и впрямь велела составить завещание и подписала его собственноручно, в котором она назначила своим наследником юного великого князя Павла Петровича в обход его отца, а мать (первого) и супругу (второго) — великую княгиню — регентшей на время его малолетства. Однако после смерти государыни камергер Иван Иванович Шувалов вместо того, чтобы распечатать и огласить это завещание в присутствии Сената, изъял его из шкатулки императрицы и вручил великому князю. Тот же якобы немедленно, не читая, бросил его в горящий камин».
Кстати, сжигание в камине не существовавшего важного документа отнюдь не единственная байка в отечественной истории — Кирилл Разумовский тоже сжег документы: свидетельствующие о его супружестве с Елизаветой Петровной.
Во-вторых, Петр Федорович, став Петром III, совершил столько оплошностей и неразумных поступков, которые в глазах подданных затмили все то, что было им сделано в первые три месяца своего царствования. И что воспринималось ими как нечто полезное. В обобщенном виде о них поведал все тот же Шумахер: «Главная же ошибка этого государя состояла в том, что он брался за слишком многие и к тому же слишком трудные дела, не взвесив своих сил, которых явно было недостаточно, чтобы управлять столь пространной империей».
О том, что столица переживала тревожное время, не замечали ни упоенный властью император, ни его ближайшее окружение из бездарных карьеристов и льстецов, но оно было известно проницательным как отечественным, так и иностранным наблюдателям. Так, А. Т. Болотов в «Записках» неоднократно отмечал напряженную обстановку в Петербурге, готовность гвардейцев поднять бунт или, как он писал, революцию: «начинали опасаться, чтоб не сделалось вскоре бунта и возмущения»; «все не шептали уже, а говорили о том въявь, и ничего не опасаясь и наводили из всего вышеписанного такие следствия, которые всякого устрашить и в крайнее сумнение о благоденствии всего государства повергать в состоянии были»; «таковой необыкновенной ропот произведет страшные действия и что неминуемо произойдет какой-нибудь бунт или всенародный мятеж и возмущение; уже видим мы, что ходят люди, а особливо гвардейцы толпами и въявь почти ругают и бранят государя».
Историческое описание одежды и вооружения Российских войск, с рисунками. Под ред. А. В. Висковатого. Часть третья. СПб.: Военная типография, 1842. Илл. 416.
О беспокойном поведении населения в столице извещал канцлера и Мерси. В депеше от 29 июня 1762 г. он писал: «Отъезд государя (в датский поход. —
Все это нисколько не тревожило Петра III, в течение двух недель с упоением занимавшегося в Ораниенбауме с прибывшим из Голштинии полком и с нетерпением ожидавшего пышного торжества по случаю своего дня тезоименитства, которое должно было состояться 29 июня по старому стилю.
Самый обстоятельный словесный портрет императора обнаруживаем в депешах австрийского посланника Мерси Аржанто. Его отзывы о Петре III отличаются от отзывов прочих современников, по крайней мере, двумя особенностями: во-первых, Мерси сообщает о свойствах натуры императора, которые ускользнули от наблюдений других современников; во-вторых, он предпринял попытку охарактеризовать личность Петра Федоровича не сухим перечислением его достоинств и недостатков, как это сделали Миних и Дашкова, или по трафарету, которым руководствовались при составлении характеристик в советское время («морально устойчив», «политически грамотен» и т. д.), а пытался подтвердить свойства натуры Петра III его поступками. Лишь однажды в депеше от 18 января 1762 г. Мерси перечислил несколько негативных свойств натуры: «…судя по известному пылкому образу мыслей государя, по его своенравным и вообще необузданным поступкам, в связи с его полным незнанием государственных дел… император не преминет дать заметить, что он не допустит ни возражений, ни отсрочки, ни какого бы то ни было ограничения или изменения в своем предложении. Необдуманные речи самого государя подтверждают еще более все сказанное, ибо он так мало обдумывает свойственное ему легкомыслие, что всего свободнее говорит о своих намерениях на общественных пирушках с своими фаворитами, или во время своих неумеренных ужинов».
Характерно, канцлер Воронцов тоже признавал за императором «неопытность в делах».
Заслуживает внимания одна существенная деталь: как мало потребовалось времени, чтобы Петр Федорович раскрыл свою подлинную суть. Цитированную выше депешу, как и все остальные, Мерси отправил 18 января 1762 г., то есть спустя менее четырех недель после восшествия на престол. В депеше, отправленной 10 января, Мерси писал о том, что император проявил «совершенно неожиданное краткое, мягкое обращение… в начале его царствования», когда он принимал поздравления в связи с овладением императорским скипетром: «Действительно, его величество встречает всех и каждого, как нельзя более ласково, старается (начиная с камергеров) отнять у всех страх и озабоченность, и дает обо всех только благоприятные отзывы».
В последующих депешах Мерси невозможно обнаружить даже намека на положительную оценку личности Петра III.
Впрочем, уже 10 января 1762 г. Мерси не обольщался относительно будущего поведения императора: «Высказанные им в первые дни своего царствования, мягкость и сдержанность, по моему мнению, не означают еще ничего существенного и постоянного. Приняв в соображение его ум, так мало упражнявшийся в серьезных занятиях и размышлениях, и постоянно руководствовавшийся предубеждениями, равно и его природный характер — упрямый, необузданный и вспыльчивый, надо сознаться, что хорошего ожидать трудно».
18 января: «…как трудно понять, не будучи личным свидетелем, сколько заключается бестолкового, неприличного в его речах, телодвижениях и во всем поведении».
15 февраля: «Самообольщение их государя не заставило его думать, что он для устройства и ведения своих предприятий не нуждается ни в чьем совете, не в чьей посторонней помощи».
26 февраля: «Император по своей безрассудности будет воображать, что устроил выгодный промен, если за уступку этих завоеваний прусский король согласится доставить ему некоторые удобства при выполнении его предприятий в Шлезвиге».
О том, что личные свойства натуры Петра III оказали огромное влияние на его трагическую судьбу, писал такой авторитетный исследователь, как В. А. Бильбасов, первым среди историков проследивший его жизненный путь и сумевший раскрыть его характер. Он писал: «Тупой, упрямый, невоздержанный, он, став самодержцем, искренне был убежден, что весь мир существовал единственно для удовлетворения его желаний, капризов, прихотей; он потерял способность правильно мыслить, стал действовать как самодур и до последней минуты был ослеплен своей властью, ей только доверял. Друзья, вполне ему преданные, лично заинтересованные в его благоденствии — прусский король Фридрих II и его послы граф Шверин и барон Гольц — видели опасность, предостерегали Петра III, желали спасти своего союзника даже против его воли и в бессилии отступают перед невозможной задачей».
Если из этой характеристики исключить такие резкие выражения, как «тупой», «самодур», то следует согласиться с оценкой Бильбасовым личных свойств характера императора, в которой преобладали безграничная вера в свою непогрешимость и вседозволенность, якобы свойственные абсолютному монарху. Действительно, император Петр III ошибочно полагал, что его абсолютная власть безгранична, что ему все подвластно и что в его голове содержатся истины в последней инстанции.
Эти наблюдения Бильбасова опираются на поступки Петра III и на отзывы о нем современников, в подавляющем большинстве негативные.
Столь подробно излагать обстановку, сложившуюся в столице накануне переворота, понадобилось для того, чтобы показать наличие объективных условий, способствовавших легкости, с которой Екатерине Алексеевне удалось овладеть троном, восседать на котором она не имела никаких прав: царствующий монарх не располагал силами, на которые он мог опереться и с помощью которых мог сломить сопротивление дерзких заговорщиков, проводимая им внутренняя и особенно внешняя политика, а также его поведение выходили за рамки разумного и вызывали недовольство гвардии, генералитета, духовенства и части вельмож.
Изложение событий о ходе переворота представляет известную трудность, потому что они одновременно развивались в противостоявших друг другу лагерях, и поэтому изложение их в хронологической последовательности лишило бы представлений о последовательности действий в каждом лагере.
Начнем с изложения событий, происходивших в лагере императора. Здесь историки располагают бесценными записками Я. Штелина, регистрировавшими тревожную обстановку в лагере Петра III по часам 28 и 29 июня 1762 г.
С утра 28 июня Петр III с многочисленной свитой находилась в Ораниенбауме, где в течение двух недель проводил смотры и вахтпарады полку голштинцев, прибывшему из Киля. В час дня он в сопровождении многочисленной свиты отправился в Петергоф, где накануне праздника Петра и Павла, то есть 29 июня, Екатерина должна была устроить обед и ужин в Монплезире.
В 2 часа кортеж с императором прибыл в Петергоф, где его известили, что супруга, видимо, спит, поскольку не выходила из спальни. Не дождавшись времени, когда Екатерина проснется, Петр Федорович велел кому-то из приближенных войти в спальню и разбудить ее. В спальне ее не оказалось, начались ее поиски, в которых участвовал и Петр Федорович. Он «искал ее всюду, даже под кроватью, спрашивал всех своих кто там остался, но никто ни на что не мог решиться. Все окружавшие его давали ему разные советы, из которых он выбрал самые слабые, прогуливаясь вдоль и поперек по саду. Ему удалось лишь выяснить, что супруга отбыла из Петергофа в неизвестном направлении в пять утра в сопровождении камер-юнгфера и камергера. Император заявил: „Теперь я хорошо вижу, что она хочет свергнуть меня с трона. Все, чего я желаю, — это либо свернуть ей шею, либо умереть прямо на этом месте“».
Но для того, чтобы выполнить хотя бы одну из этих угроз, надлежало располагать, как минимум, тремя качествами: рассудительностью, решительностью и отвагой, которых был лишен император. Вместо того, чтобы лично противодействовать намерениям супруги, он приказывал двум фельдмаршалам князю Никите Трубецкому и графу Александру Шувалову отправиться в Петербург в полки Семеновский и Преображенский, которыми они командовали с поручением: «Вам нужно быть в городе, чтобы успокоить ваши полки и удержать их в повиновении мне. Отправляйтесь немедленно и действуйте так, чтобы вы могли когда-нибудь ответить за свои действия перед Богом».
Некоторое время спустя Петр отправил в столицу канцлера Михаила Ларионовича Воронцова к Екатерине, чтобы ее «строго предупредить…не делать никаких опасных шагов». В деревянный Зимний дворец Воронцов прибыл позже двух фельдмаршалов, которые «с язвительными усмешками рассказывали императрице о задании, данном им императором. Как только канцлера допустили к императрице, он сказал, что послан к ней императором, своим государем, чтобы дружески, но со всей серьезностью призвать ее величество пресечь восстание немедленно, пока оно еще в самом начале, и воздерживаться впредь, как подобает верной супруге от любых опасных предприятий. В этом случае не будет препятствий для полного примирения, полного забвения всего, что уже совершилось».
В ответ Екатерина предложила Воронцову взглянуть в окно на площадь, где ликовала толпа, и произнесла: «Разве не поздно теперь поворачивать обратно?» Воронцов испросил разрешения написать письмо императору с извещением, что он «ни в какой мере не нарушил принесенной присяги, но обнаружил, что в Петербурге все полностью решилось в пользу императрицы, и потому полагает, что ему (императору. — Н. П.) ничего другого не остается, как тоже подчиниться, выговорив для себя как можно было выгодные условия».
Не дождавшись прибытия Трубецкого, Шувалова и Воронцова, Петр, согласно сведениям Шумахера, велел кабинет-секретарю Д. В. Волкову сочинить указ Сенату, «в котором он строго взывал к его верности, оправдывал свое поведение в отношении собственной супруги и объявлял юного великого князя Павла Петровича внебрачным ребенком. Но офицер, которому повелели доставить это послание, вручил его императрице, а она, как легко можно заключить, не сочла полезным его огласить».
Никто из посланных Петром в столицу вельмож к нему так и не возвратился: Трубецкой и Шувалов тут же присягнули императрице, а Воронцова она задержала.
В 3 часа дня 28 июня решено было отправиться к каналу. На пути к нему Петр со свитой встретил прибывшего из столицы поручика Преображенской бомбардирской роты Бернгорста, доставившего все необходимые для запуска фейерверка на следующий день. Из его расспросов выяснилось, что он отправился из Петербурга в 9 утра, слышал в Преображенском полку большой шум и беготню солдат с обнаженными тесаками и что они провозгласили Екатерину императрицей. О прочих подробностях он ничего не знал, поскольку спешил выполнять поручение. Из полученной информации было очевидно, что Екатерина совершила переворот, что необходимо принимать срочные и энергичные меры для защиты трона, но Петр ограничился тем, что для уточнения обстановки отправил на все дороги, ведущие в столицу, адъютантов, офицеров и гусар.
В 4 часа дня пронесся слух, что восстание возглавил гетман Разумовский. Продолжились совещания, на этот раз с более многочисленным составом участников: братом гетмана А. Г. Разумовским, графом Р. И. Воронцовым, генерал-адъютантом Гудовичем, генерал-майором Измайловым, Л. А. Нарышкиным, Д. В. Волковым, генерал-поручиком А. П. Мельгуновым. Большинство высказалось за то, чтобы обеспечить безопасность государю, для чего надобно было отправиться в Кронштадт. С этим предложением согласился и Петр III, но уточнил, что перед отправлением в Кронштадт надлежало получить точную информацию о событиях в столице. Кто-то из присутствовавших предложил императору в сопровождении небольшого числа самых влиятельных вельмож из присутствовавших в Петергофе отправиться в столицу, «явиться там перед народом и гвардией указать им на свое происхождение и права, спросить о причине их неудовольствия и обещать всякое удовлетворение».
Однако Гудович и Мельгунов сочли это предложение слишком рискованным для государя. Сам Петр III заявил, что он не доверяет императрице, «которая способна могла бы допустить оскорбить его». В итоге это предложение было отклонено.
Было решено искать спасение в Кронштадте, но для выяснения обстановки в крепости надлежало отправить туда генерала Девиера и флигель-адъютанта князя Барятинского. Главная их задача состояла в удержании Кронштадта за императором. Девиер, по свидетельству Я. Штелина, хотя и прибыл в Кронштадт ранее адмирала Голицына, «но дал возможность обмануть себя». Адмирал имел собственноручную записку Екатерины, предлагавшей коменданту беспрекословно выполнять все ее распоряжения.
В 5 часов фаворитка Е. Р. Воронцова, не желая оставить императора в одиночестве, по словам Я. Штелина, все время «вертится около него». По свидетельству Д. Р. Сиверса, графиня заливалась слезами, что, конечно же, не могло успокоить императора, хотя, по наблюдению мемуариста, он «казался довольно спокойным, но несколько бледен».
Спокойствие на поверку оказалось обманчивым, ибо в 6 часов император велел лейб-хирургу дать ему несколько пакетиков «спального порошка».
В 7 часов Петр III закусывает холодным жареным мясом и бутербродами, разложенными на скамье, запивает все это вином и отправляет в Ораниенбаум указ с повелением голштинскому полку прибыть в Петергоф и окопаться в зверинце. Узнав об этом, Штелин стал убеждать Миниха и принца Голштейн-Бекского, что последствия вооруженного сопротивления полкам, двигавшимся к Петергофу, гибельно для всех, поскольку горстка плохо вооруженных голштинцев не могла противостоять хорошо вооруженным гвардейским и гарнизонным полкам, располагавшим к тому же артиллерией.
Историческое описание одежды и вооружения Российских войск, с рисунками. Под ред. А. В. Висковатого. Часть третья. СПб.: Военная типография, 1842. Илл. 409
8 часов. Опасения Штелина игнорируются, голштинцы под командованием генерал-лейтенанта Левена продолжают рыть окопы в зверинце. Выяснилось, что полк голштинцев не располагает достаточным количеством ни ружей, ни ядер, ни картечи. Штелин отметил: «Беспокойство государя по случаю медленного возвращения гонцов, отправленных в разные концы, особенно в Кронштадт, все более и более возрастало».
9 часов. Наконец, князь Барятинский доставил из Кронштадта донесение Девиера. «Государь сам берет донесение и читает его вместе с графом Воронцовым, Мельгуновым, Измайловым, Львом Нарышкиным и Гудовичем. Из донесения следовало, что гарнизон Кронштадта верен императору».
Около 10 часов было принято решение отправиться в Кронштадт. Петр III дает приказание голштинскому полку возвратиться в Ораниенбаум, а сам и его свита располагаются на галере и яхте, чтобы, пользуясь попутным ветром, отправиться к Кронштадтскому рейду.
В 1 часу ночи 29 июня 1762 г. галера с Петром подходит к рейду, император садится в шлюпку и приближается к стенам крепости на 24–30 шагов. Караул крепости, однако, отказался выполнять требования императора снять боны, препятствовавшие его высадке на берег. В ответ Петру III, кричавшему караулу, «что он сам тут и чтобы его сейчас впустили», с крепости послышалась угроза, что если галера и шлюпка не уйдут в море, то по ним будет открыт огонь. В шлюпке убедились, что угроза была серьезной, что на стене крепости появились поднятые по тревоге солдаты. Последовали еще два предупреждения с угрозами открыть артиллерийский огонь по галере и яхте, если те не уйдут в море. Императору ничего не оставалось, как выполнить требования караульных крепости.
Около 2 часов ночи галера с Петром пришвартовалась в Ораниенбауме.
В 4 часа Петр Федорович по просьбе дам распустил голштинцев по квартирам, а сам отправился в Японский зал, где ему несколько раз становилось дурно. С трудом для императора находят кусок белого хлеба. Сиверс посчитал, что если бы Петр III отправился в Кронштадт раньше, как ему советовал Миних, то гарнизон Кронштадта мог отказаться от присяги Екатерине. Нерешительность Петра III, его замедленная реакция на бурно развивавшиеся события, которыми руководила его супруга, привели к полной его изоляции к поражению в борьбе за корону.
С 5.30 до полудня в Петергоф прибывали гвардейские и гарнизонные полки.
В 10 часов, по сообщению Сиверса, прибыли Измайлов и три брата Орловых с требованиями к Петру, чтобы он отрекся от престола.
В 11 часов в Петергоф прибыли две Екатерины: императрица и Дашкова, их восторженно приветствовали троекратным «ура» солдаты. Из Ораниенбаума был доставлен в Петергоф бывший император. Здесь он «изъявил согласие на все, что от него требовали». Из Петергофа его спустя несколько часов отправили в Ропшу. Так бесславно закончилось шестимесячное царствование Петра III.
Поведение Петра III в экстремальной ситуации вполне соответствовало характеристике, данной ему Штелиным: Он «на словах нисколько не страшился смерти, но на деле боялся всякой опасности». Можно согласиться и с дополнениями к этой характеристике, данной А. С. Мыльниковым: «А боясь — стремился не преодолеть, а попросту уйти от нее».
Обратимся теперь к описанию событий в лагере Екатерины. Выше отмечалось, что ее честолюбивые мечты простирались столь далеко, что не исключали насильственного овладения троном. Эта мечта была главной причиной, толкнувшей супругу императора на организацию заговора. Но на этот путь толкал ее и сам супруг, пустивший в придворную среду слух о своем намерении расторгнуть брак с Екатериной и жениться на фаворитке Елизавете Романовне.
Каноны православия того времени разрешали повторный брак в двух случаях: если скончается первая супруга или если она добровольно откажется от мирской жизни и пострижется в монахини. Но отказ любвеобильной Екатерины от светских удовольствий и замена их унылой монашеской жизнью, смена роскошного дворца на скромную монастырскую келью ее не устраивали. К тому же Петр Федорович всячески унижал свою супругу, доводил ее до отчаянья, а недалекого ума фаворитка стремилась убедить двор, что не Екатерина Алексеевна, а она, графиня Елизавета Романовна, является подлинной хозяйкой дворца.
О том, что над Екатериной нависла угроза оказаться в монастырской келье, явствует из депеш Мерси. 25 апреля 1762 г. он в общей форме извещал канцлера Кауница, что император хочет запереть свою супругу в монастырь. В депеше от 12 июля, то есть после успешно завершившегося переворота, Мерси сообщал более конкретные сведения о намерении Петра III заточить супругу в монастырь: «Ближайшим поводом или так сказать решительным жребием к тому, что случилось, послужило действительно принятое русским государем решение, до своего отъезда в Германию, удалить отсюда императрицу, свою супругу, и заточить ее в монастырь».
Это намерение царя, которое он не держал в тайне, заставило государыню понять, что именно теперь следует подумать о своей безопасности.
Таким образом, организацию заговора следует рассматривать не только как средство удовлетворения честолюбия Екатерины, но и как средство ее самообороны и освобождения от угрозы заточения. Эту цель переворота Екатерина, разумеется, не аргументировала, но, несомненно, она выполнила роль катализатора, ускорившего час начала активных действий заговорщиков.
Мы уже отмечали многие факты, свидетельствовавшие и об унизительном положении супруги и нависшей над нею опасности. Едва ли не самым важным признаком того, что угроза Екатерине была реальной, было содержание манифеста Петра III о восхождении его на престол: в нем не упомянуто ни имя супруги, ни названо имя наследника. В тексте присяги вместо обычного обязательства быть верным его императорскому величеству, его супруге, наследнику или наследнице присягавший клялся быть верным подданным «по высочайшей его воле избранным и определенным наследником». Все это не сулило Екатерине ничего утешительного, что не ускользнуло от наблюдательного французского дипломата Брейтеля, доносившего в депешах, отправленных в январе 1762 г.: «В день поздравлений с восшествием на престол императрица имела крайне унылый вид. Пока очевидно только, что она не будет иметь никакого значения…Император удвоил свое внимание к девице Воронцовой… Императрица в ужасном положении, к ней относятся с явным презрением. Она нетерпеливо сносит обращение с нею императора и высокомерие девицы Воронцовой. Не могу даже себе представить, чтоб Екатерина, смелость и отвага которой мне хорошо известна, не прибегла бы рано или поздно к какой-нибудь крайней мере. Я знаю друзей, которые стараются успокоить ее, но которые решатся на все, если она потребует».
Ровинский Д. А. Материалы для русской иконографии (в 12 выпусках). СПб.: Экспедиция заготовления государственных бумаг, 1884–1891. Илл. 69
Екатерина замкнулась, но сквозь ее затворничество просматривалась крайняя осторожность и настойчивая забота о том, чтобы избежать заточения в каком-либо глухом монастыре. Она действовала старым испытанным способом — совершала поступки, противоположные деяниям супруга: уклонялась от разгула, истово соблюдала каноны православной церкви, подчеркивала свое уважение к духовенству, втихомолку осуждала секуляризацию церковных владений, подготовку к войне с Данией и уступки императора прусскому королю. Одним словом, Екатерина в общественном мнении стремительно набирала очки, в то время как ее супруг столь же стремительно их утрачивал — супруга умело использовала чувство сострадания к обидимому, свойственное характеру русских людей.
Убеждение Екатерины в том, что ее судьбу в лучшую сторону может изменить только переворот, укрепилось еще более после эпизода, прошедшего 9 июня 1762 г. В этот день происходил торжественный обед по случаю обмена ратификационными грамотами о мире между Россией и Пруссией. Пылкий поклонник Фридриха II решил отметить событие трехдневными празднествами. В присутствии четырехсот персон, «в числе которых находились и иностранные дипломаты», Петр предложил три тоста: за здоровье императорской фамилии, за здоровье прусского короля и в честь заключения мира. Первый тост надлежало произнести Екатерине. Когда она поставила бокал, к ней подошел любимец императора Гудович и от его имени спросил, почему она не встала, когда произносила тост. Императорская фамилия, ответила Екатерина, состоит из императора, сына и ее самой, поэтому она сочла вставание необязательным. После того, как Гудович передал этот ответ императору, он зычным голосом во всеуслышание назвал ее дурой, пояснив при этом, что к императорской фамилии относятся и голштинские принцы.
У императрицы, в совершенстве овладевшей искусством слезиться по заказу и по собственному желанию, услышавшей в свой адрес бранное слово, потекли слезы. Вот как описывает последствия этой выходки Петра III Е. Р. Дашкова: «Императрица залилась слезами и, желая рассеять свои тяжелые мысли, попросила дежурного камергера графа Строганова, моего родственника, стоявшего за ее стулом, развлечь ее своим веселым остроумным разговором, в котором он был мастером… С каждым днем росли симпатии к императрице и презрение к ее супругу. Он как бы намеренно облегчал задачу свергнуть его с престола, и это должно быть уроком для великих мира сего, что их низвергнет не только их деспотизм, но и презрение к ним и их правительствам, неизбежно порождающие беспорядки в администрации и недоверие к судебной власти и возбуждающее всеобщее и единодушное стремление к переменам».
Источники сообщают разноречивые сведения о планах лишения Петра III императорской короны. Первый из них сводился к повторению переворота, совершенного Елизаветой Петровной, когда Брауншвейгская фамилия была арестована в ночные часы в ее покоях. Второй план допускал пролитие крови и убийство императора Петра III во время пожара, в тушении которого он, подражая деду, любил участвовать. Автором третьего плана, как и первого бескровного, был Н. И. Панин. Предполагалось, что когда в конце июля император будет производить смотр гвардейским полкам перед отправлением их в датский поход, заговорщики возьмут его под стражу.
Реально произведенный переворот 28 июня 1762 г. ничего общего не имел с вышеизложенными планами. Строго говоря, это была импровизация, возникшая в результате непредвиденных обстоятельств. 26 июня капрал Преображенского полка спросил у поручика Измайлова, скоро ли свергнут императора. Измайлов поспешил с доносом к секунд-майору Воейкову, а тот — полковнику Ушакову. Был выявлен источник, из которого капрал почерпнул информацию — им оказался капитан-поручик Пассек, арестованный 27 июня. Когда арест причастного к заговору Пассека стал известен остальным заговорщикам, те посчитали, что капитан-поручик не выдержит допроса с пристрастием и заговору грозит провал. Единственное спасение состояло в том, чтобы приступить к немедленным действиям и тем самым предупредить действия следователей.
Тревожиться заговорщикам не было нужды. Когда Воейков о случившемся доложил Ушакову, тот, по словам Шумахера, «не был столь расстроенным, как майор, решивший, что дело это весьма опасного свойства». Тогда майор отправил спешное донесение в Ораниенбаум к императору. Оно, однако, показалось государю не заслуживающим доверия, поскольку он был уверен, что Пассек всецело предан ему и на него можно положиться. Между тем, это показавшееся императору малоправдоподобным известие еще в тот же день подтвердил один тогдашний придворный служитель, считавшийся полусумасшедшим. Герцога голштинского Георга Людвига в тот же день предупредил один офицер, сообщивший, что предпринимается нечто опасное против императора. Герцог придал этому извещению не большее значение, чем император. Никто даже не удосужился поручить знающему человеку провести допрос этого служителя, который не хотел показывать ни на кого из русских, а только повторял: «Если Петр не побережется, завтра он не будет императором». Еще непостижимее то, что Пассека оставили сидеть под арестом, не проведя допроса, и только язвительно высмеяли того, кто на него донес.
Историческое описание одежды и вооружения Российских войск, с рисунками. Под ред. А. В. Висковатого. Часть третья. СПб.: Военная типография, 1842. Илл. 411
Заговорщики, разумеется, оказались в неведении о том, как отреагировал Петр III и его окружение на полученную информацию, и приняли отчаянное решение действовать, причем немедленно и решительно.
О своем намерении они немедленно известили Никиту Панина и Кирилла Разумовского. Екатерина находилась в эти часы не в столице, а в Петергофе. В начале шестого утра 28 июня прибывший в Петергоф Алексей Орлов появился в покоях императора, где спала Екатерина, и произнес единственную фразу: «Пора вставать, все готово, чтобы провозгласить вас». На вопрос Екатерины, что случилось, Орлов коротко ответил: «Пассек арестован». Екатерина вполне оценила меру опасности, наскоро оделась и около шести утра вышла из дворца в сопровождении двух слуг, уселась в скромной карете, запряженной парой лошадей, и отправилась в столицу.
В пяти верстах от столицы путников встретил Григорий Орлов, в более роскошной карете, в которую пересела Екатерина. Карета держала путь к канцелярии Измайловского полка. Тревожное состояние Екатерины обнаружила ее внешность. По словам Шумахера, она вышла из кареты и, совершенно бледная и дрожащая, проследовала в дом, где ее уже ожидали офицеры Измайловского полка. Перед гвардейцами она произнесла эмоциональную речь, которая в передаче Мерси звучала так: «Императрица в трогательной речи, с крестом в руках говорила им о перенесенном ею жестоком обращении царя, о крайней опасности, угрожавшей ей и великому князю (сыну Павлу. — Н. П.), и о впредь предстоящих гибельных последствиях как для веры, так и для государства. На эту речь весь полк ответил единодушным криком сочувствия и затем тотчас поклялся ей в верности и покорности».
По сигнальному выстрелу из пистолета к дому бежала толпа гвардейцев, радостно возбужденная и кричавшая «ура!». Во главе толпы солдат ехал верхом на коне, обнажив шпагу, командир Измайловского полка Кирилл Разумовский. Часть офицеров попыталась удержать солдат от нарушения присяги, но эта попытка была пресечена — к заговорщикам присоединился один полк за другим. Оказавшийся под руками священник принимал присягу на верность императрице Екатерине.
Историческое описание одежды и вооружения Российских войск, с рисунками. Под ред. А. В. Висковатого. Часть третья. СПб.: Военная типография, 1842. Илл. 412
Огромная толпа солдат, смешавшись с петербургскими жителями, двинулась к новому Зимнему дворцу. В пути Екатерина под возгласы «ура!» объявила об отмене датского похода и восстановлении лейб-кампании.
В Зимнем дворце собрались вельможи, тоже присягнувшие Екатерине. Здесь был обнародован манифест о ее восшествии на престол.
К измайловцам примкнули толпы гвардейцев Семеновского полка. Что касается преображенцев, то они некоторое время находились в повиновении офицеров, верных присяге Петру. Вооруженные, они колоннами двигались к Казанскому собору, где «бунтовщики» принимали присягу Екатерине.
Дальнейший ход событий описал их участник Семен Романович Воронцов в своей автобиографии: «Некто князь Меншиков, премьер-майор в нашем полку, неспособный от природы, преданный пьянству, не имевший никакого значения и терпимый на службе только по состраданию и снисхождению императора, вдруг появился, без сомнения подстрекаемый мятежниками, в тылу колонны и воскликнул: „Виват, императрица Екатерина Алексеевна, наша самодержица!“ Это было электрическим ударом. Вся колонна повторила это восклицание. Секунд-майор, капитан и я тщетно пытались удержать этот порыв… Мы находились в пятидесяти шагах от двух других полков, но все усилия наши были бесполезны, и я не знаю, как и почему случилось, что нас не убили», но вскоре арестовали и удерживали в заточении дней 10–12.
Таким образом, гвардейские полки, а вслед за ними и солдаты гарнизона поддержали Екатерину, и Петр III оказался без вооруженной опоры.
Холст, масло. Государственная Третьяковская галерея, Москва
В столице, как отмечал Г. Р. Державин, «кабаки, погреба и трактиры для солдат (были) растворены: пошел пир на весь мир; солдаты и солдатки в неистовом восторге и радости носили ушатами вино, водку, пиво, мед, шампанское и всякие другие дорогие вина без всякого разбора в кадки и бочонки, что у кого случилось».
Главная цель составленного наспех манифеста, обнародованного 28 июня 1762 г., то есть в день переворота, состояла в обосновании его крайней необходимости. Манифест начинается словами, в общей форме осуждавшими предшествовавшее царствование: «Всем прямым сынам отечества Российского явно оказалось, какая опасность всему Российскому государству началась самим делом…» Далее манифест разъясняет, в чем состояла суть «дела». Главный пункт обвинения в адрес государя состоял в «потрясении и истреблении» церкви, выразившемся в «подмене древнего в России православия и принятии иноверного закона». Вторая вина Петра III состояла в заключении мира с Пруссией, когда «слава Российская, возведенная на высокую ступень своим победоносным оружием чрез многое свое кровопролитие… отдана уже действительно в совершенное порабощение». Третий недостаток предшествующего царствования состоял в развале управления страной, в результате чего «внутренние порядки, составляющие ценность всего нашего Отечества, совсем испровержены». Наличие этих пороков вынудило императрицу лишить трона неумелого императора. «Того ради, убеждены будучи всех наших верноподданных таково опасению, принуждены были, приняв Бога и его правосудие себе в помощь, а особливо видев к тому желание всех наших верноподданных явное и нелицемерное, вступили на престол наш Всероссийский самодержавно, в чем и все наши верноподданные присягу нам торжественно учинили».
Попытка в суматохе составленного манифеста оправдать переворот оказалось несостоятельной и мало вразумительной не только подданным, но и его составителям, в том числе и Екатерине. Прежде всего манифест, несмотря на свою краткость, страдал множеством передержек.
Единственным бесспорным положением манифеста, соответствовавшим действительности, было утверждение, что мир с Пруссией противоречил интересам России, достигшей успехов в войне «чрез многое свое кровопролитие». Что касается двух других изъянов царствования Петра III, то они носили явно пропагандистский характер, свойственный не только данному манифесту, но всем манифестам, издававшимся императрицами, чьи права на трон были сомнительными. Уже манифест, изданный от имени Екатерины I, убеждал подданных, что она оказалась на троне в результате желания всего «общенародия». Эту же мысль иными словами выразил и манифест о вступлении на престол Елизаветы Петровны. В действительности в обоих случаях волю «общенародия» выражали гвардейские полки.
Поделиться книгой: