Помоги проекту - поделись книгой:
Не подтверждено никакими аргументами и утверждение о несостоятельном управлении государством. Составители манифеста не располагали фактами, то есть указами, подтверждающими подмену православия «иноверным законом». Можно утверждать лишь существование у Петра III подобного намерения и носившихся слухов о том, что он собирался упростить пышность церемонии богослужения и велеть священникам стричь бороды и т. д.
Екатерина проявила твердость в часы растерянности и нерешительности Петра Федоровича, действовала целеустремленно, лишив супруга свободы наносить ответные удары. Она хотела добиться его добровольного отречения от престола, придав перевороту благопристойный вид. Одновременно по ее приказанию для похода в Петергоф были стянуты крупные военные силы. «Все шло отлично, — читаем в записке, написанной со слов Н. И. Панина, — но нужно было овладеть особою бывшего императора. Казалось слишком опасным предоставлять ему свободу: он имел тысячу средств скрыться, и всякий другой человек, порешительнее его, сумел бы это сделать».
Действительно, Петр III имел возможность воспользоваться советом Миниха и лично явиться перед полками, чтобы предъявить свое законное право на престол, мог появиться перед войсками, находившимися в Померании, мог, наконец, укрыться в Нарве или Выборге, чтобы оттуда наносить удары по мятежной супруге, но для этого надлежало иметь отвагу, которой был лишен император, тем самым он предоставил ей свободу действий.
Войска, выступившие в поддержку Екатерины, численностью превышавшие 10 тысяч солдат и офицеров, были разделены на три отряда. Авангардом из гусар и казаков командовал Алексей Орлов. За ними следовала артиллерия и полевые полки под командованием генерал-фельдцейместера Вильбуа. Замыкала шествие гвардия. Возглавляли ее две дамы в блестящих мундирах, ехавшие верхом, — Екатерина Алексеевна и Екатерина Романовна. Их сопровождала свита из знатных вельмож: фельдмаршала Бутурлина, гетмана Разумовского, генерал-аншефа Волконского и др. Участники похода были убеждены, что свергнутый император не располагал силами, способными противостоять силам Екатерины, и потому считали, что все скоро окончится успехом и щедрыми пожалованиями.
Екатерина не побоялась оставить столицу, где буйствовали гвардейцы, вместе с солдатами грабившие дома иностранцев, а некоторых из них избивали. Особенно досталось герцогу Георгу Людвигу Гольштейн-Готторскому, сурово наказывавшему рядовых во время экзерциций и поэтому пользовавшемуся всеобщей ненавистью. В его дворец ворвались конногвардейцы, потребовали, чтобы он отдал шпагу добровольно, но тот ослушался, и тогда ее у него отобрали силой и нанесли много ударов. Разъяренные, они изломали мебель дворца, разбили зеркала, взломали винный погреб, а самого хозяина едва не убили.
Бесчинства продолжались несколько дней. 30 июня 1762 г. были разграблены не только все кабаки, но и винные погреба иностранцев.
Отправляясь в Петергоф, Екатерина направила Сенату указ: «Господа сенаторы! Я теперь выхожу с войском, чтобы утвердить и обнадежить престол, оставляя вам яко верховному моему правительству, с полной доверительностью, под стражу отечество, народ и сына моего».
Сенат получил повеление непрерывно заседать в ночные часы и сообщать императрице о событиях в столице. Первый рапорт Сенат отправил в два часа ночи: «Государь цесаревич в желаемом здравии находится и в доме ее императорского величества, потому ж и в городе состоит благополучно и повеленные учреждения исправны».
Аналогичного содержания рапорт Сенат отправил в пять и в одиннадцать утра 29 июня. Действительно, в столице нарушать порядок было некому — гвардейские и армейские полки находились в походе в Петергофе.
Среди восьми подписей сенаторов под рапортами на первом месте стояли подписи парламентеров, отправленных Петром III в столицу для улаживания конфликта с супругой, — князя Трубецкого и графа Шувалова.
В свою очередь, Сенат получал известие о продвижении полков и императрицы к Петергофу. В половине третьего ночи Н. И. Панин сообщил, что «наша всемилостивейшая государыня, благополучно марш свой продолжает и в данное время находится в Красном кабачке, куда прибыли в час ночи». Императрица, измученная нервным напряжением, разместилась на втором этаже трактира и немедленно погрузилась в сон.
На первый взгляд, выезд Екатерины из столицы может показаться крайне рискованным, ибо в ее отсутствие там могло произойти всякое. Но Екатерина за часы своего провозглашения императрицей успела заручиться поддержкой вельмож, переметнувшихся на ее сторону. Генерал-прокурор Сената Глебов распорядился задерживать все письма, отправленные из Петербурга; на дорогах, ведущих в столицу, были расставлены посты, задерживавшие всех выезжавших из Петербурга или въезжавших в него; адмиралы распорядились собрать в кулак все плавучие средства и артиллерию для отражения нападения со стороны Кронштадта.
Принятые меры, однако, не обеспечивали сенаторам спокойствия, ибо никто не знал, что происходит в лагере Петра III и с какой стороны следует ожидать ответного удара. Большинство считало, что опасность последует с моря — в случае атаки кронштадтских кораблей столица окажется беззащитной, ибо лодки не могли противостоять линейным кораблям.
Опасения оказались напрасными — в Кронштадт был отправлен адмирал Талызин с краткой, но выразительной запиской Екатерины, адресованной коменданту крепости: «Господин адмирал Талызин от нас уполномочен в Кронштадте, и что он прикажет, то исполнять».
В отличие от Девиера, пассивно наблюдавшего за происходившим в крепости и извещавшего императора о том, что ему будет обеспечена достойная встреча, адмирал проявил расторопность и настойчивость: Голицыну, прибывшему в Кронштадт позже Девиера, предстояло решать сложную задачу — убедить коменданта последовать примеру гарнизона столицы и присягнуть императрице Екатерине. В итоге гарнизон и экипажи военных кораблей присягнули императрице и тем самым лишили Петра III последней военной опоры; в то время как его супруга сумела заручиться поддержкой гвардейских полков, столичного гарнизона и крепости, охранявшей подступы к Петербургу со стороны моря.
В шестом часу утра 29 июня поход возобновился. В этот час в лагере Екатерины не располагали достаточными сведениями о событиях, происходивших о Ораниенбауме и Петергофе. Но на пути из Красного кабачка в Троице-Сергиевой пустыни стали появляться беглецы из свиты Петра, готовые тут же присягнуть его супруге. Дал о себе знать и Петр — в пустынь с посланием от него прибыл вице-канцлер Голицын. У бывшего императора еще теплилась надежда помириться с супругой. В несохранившемся своеручном письме он признавал перед Екатериной свою вину, обещал исправиться и предлагал полное примирение. Голицын, вручив записку Екатерине, тут же ей присягнул и рассказал о растерянности и нерешительности Петра и о его неудачной попытке высадиться в Кронштадте, о рытье окопов в зверинце и о возвращении голштинцев в Ораниенбаум.
Эти известия дали императрице основание полагать, что переворот завершится без кровопролития, что судьба супруга решена. Подтверждением тому стало второе послание Петра, доставленное Екатерине генерал-майором Измайловым, с просьбой о прощении и об отказе от права на престол. Вместе с фавориткой Елизаветой Воронцовой и генерал-адъютантом Гудовичем он готов был отправиться в Голштинию и просил лишь о пенсии, достаточной для безбедной жизни. Оба послания экс-императора остались без ответа.
Холст, масло. Большой дворец дворцово-паркового ансамбля «Петергоф»
По свидетельству императрицы, с Измайловым у нее состоялся разговор, вполне характеризующий моральный облик парламентера, незадолго до этого возведенного Петром III в генерал-майоры.
— Считаете ли вы меня за честного человека? — спросил Измайлов у Екатерины.
Та дала утвердительный ответ.
— Ну так приятно быть заодно с умными людьми. Я вам доставлю его после совершенного отречения. Я без труда избавлю мое Отечество от гражданской войны… Я даю вам слово, если вы меня пошлете, я один доставлю сюда Петра III.
Обрадованная Екатерина по прибытии в Петергоф отправила Измайлова в сопровождении Григория Орлова и Голицына в Ораниенбаум, где находился супруг. На всякий случай Екатерина потребовала от него, чтобы он «удостоверение дал письменное и своеручное» в отказе от престола «добровольном и непринужденном». Делегация отправилась в Ораниенбаум с текстом об отречении от престола. В нем Петр признавал свою неспособность нести бремя управления страной. «Того ради, помыслив, я сам в себе беспристрастно и непринужденно чрез сие заявляю не токмо всему Российскому государству, но всему свету торжественно, что от правительства Российским государством на весь век мой отрекаюсь». Кроме того, свергнутого императора обязали не привлекать посторонних сил для восстановления своих прав на корону.
Прибыв в Ораниенбаум, Измайлов оставил своих спутников в приемной дворца, а сам отправился к Петру и через несколько минут появился с подписанным актом отречения от престола. Получив его, Орлов и Голицын немедленно отправились в Петергоф, а через некоторое время из Ораниенбаума покатила карета с Петром, Елизаветой Воронцовой, Гудовичем и Измайловым. Как только экипаж пересек границу парка, его окружил усиленный конвой из гусар и конногвардейцев.
В первом часу дня Петра и его спутников доставили в Петергоф. Выйдя из кареты, бывший император сам отдал шпагу дежурному офицеру, а потом, потрясенный случившимся, лишился речи и упал в обморок. Спустя некоторое время его навестил Н. И. Панин, которого он просил не разлучать его с фавориткой. Это был последний эпизод контакта бывшего императора с вельможей во время самого продолжительного в истории России дворового переворота.
После того как свергнутый Петр оказался под надежной охраной, встал вопрос о том, как с ним поступать в дальнейшем. Дело в том, что в начале июля 1762 г. в России оказалось три монарха, из которых Екатерина была царствующей, а два законных — свергнутых: Иоанн Антонович находился в заточении в Шлиссельбургской крепости, а Петра было решено отпустить на временное проживание в Ропшу, в карете с закрытыми окнами. Екатерина и ее окружение сочли опасным для себя проживание двух свергнутых императоров в Шлиссельбурге, и поэтому было решено переселить Иоанна Антоновича в Кексгольм, а Петру местом постоянного заточения определить Шлиссельбург.
Стремление Екатерины избежать превращения крепости в склад свергнутых императоров легко объяснимо. Особо опасным считался Петр Федорович на этом основании, что он полгода царствовал и знал прелести порядков, при которых любой его каприз немедленно и безоговорочно исполнялся, в то время как Иоанн Антонович с грудного возраста содержался в строгом заточении, и от него тщательно скрывали его происхождение и право на престол.
Императрица хорошо знала неуравновешенный характер своего бывшего супруга и учитывала возможность непредсказуемых действий с его стороны, способных вызывать потрясения занятого ею трона. Между двумя узниками существовало еще одно важное различие: выражаясь языком того времени, Иоанн Антонович не располагал «партией», готовой поддержать его притязание на восстановление на престол, в то время как у Петра Федоровича могло появиться хотя и незначительное число сторонников, но готовых сохранить верность присяге и поддержать его, а, кроме того, его поддерживали вызванные им из Голштинии родственники.
В этих условиях существовало три возможных варианта дальнейшей судьбы Петра Федоровича. Первый из них, которого добился Петр и который более всего не устраивал императрицу, состоял в том, чтобы отпустить его в любимую им Голштинию. Не надо было обладать проницательностью Екатерины, чтобы определить всю опасность исполнения этого варианта — слабовольный император мог запросто оказаться марионеткой в руках авантюристов и дворов, враждебных России. Второй вариант состоял в физическом уничтожении Петра, но он тоже не устраивал императрицу, и без этой меры догадывавшейся, что организованный ею переворот сильно подмочил ее репутацию у многих европейских дворов. Насильственная смерть законного императора лишь усилила бы неприязнь к императрице. Оставался третий вариант, который поддержала Екатерина и который мог закрепить за нею репутацию сердобольной императрицы, тем более что она, судя по всему, намеревалась содержать узника в комфортных условиях.
Местом заточения Петра был избран Шлиссельбург, куда еще 28 июня, в день переворота, был отправлен генерал-майор Никита Санин с заданием подготовить лучшие покои для Петра, а Иоанна Антоновича на следующий день перевести в Кексгольм. 2 июля подпоручик Георгий Плещеев доставил в крепость некоторые вещи Петра Федоровича.
Сохранилось три письма Петра III к Екатерине II, отправленные из Ропши: два из них датированы 29 и одно 30 июня 1762 г. Их содержание свидетельствует о подавленном состоянии бывшего императора. В первом из них он просил: «сжальтесь надо мною и оставьте мне единственное утешение, которое есть — Елизавета Романовна». В другом письме Петр Федорович просил «отправить меня в чужие края с теми, которые я ваше величество прежде просил». О чем просил Петр бывшую супругу явствует из письма Екатерины генералу В. И. Суворову от 30 июня, в котором она велела ему отправить в Ропшу лекаря Лидерса, арапа Нарцисса да обер-камердинера Тимлера; «да велите им брать с собой скрипку бывшего государя, его мопсиху собаку». Императрица отказалась удовлетворить просьбу Петра прислать фаворитку Елизавету Воронцову.
Русские деятели в портретах. Собрания 1–5 / изд. редакциии исторического журнала «Русская старина». СПб.: Типография М. М. Стасюлевича, В. С. Балашева, 1886–1891. С. 34
Содержание третьего письма дает основание полагать, что бытовые условия проживания Петра в собственном дворце не отличались удобствами. Петр просил отменить караул у ворот комнаты и не приказывать офицерам оставаться в той же комнате, «так как мне невозможно обойтись с моею нуждою». Кроме этой еще две просьбы: «обходиться со мною по крайней мере не как с величайшим преступником»; вторая просьба — «отпустить меня скорее с назначенными лицами в Германию». Последнюю просьбу Екатерина выполнять не намеревалась, хотя Петр обещал: «Ваше величество может быть во мене уверенною»…
Содержание писем свидетельствует об унизительном состоянии бывшего монарха. Это подтверждает и подпись Петра: «Ваш нижайший слуга Петр», «верный слуга Петр».
В первые же дни после переворота Екатерине довелось оказаться в весьма пикантном положении, обусловленном ее амурными делами. Напомню, что императрице, когда она еще была великою княгиней, пришлось расстаться со своим вторым фаворитом Станиславом Понятовским — ему было предложено немедленно покинуть Россию. Но как только Понятовскому стало известно об успешном завершении переворота в пользу своей возлюбленной, он решил, что теперь, когда она стала императрицей, ничто не может помешать восстановлению между ними прежних отношений.
Не подозревая, что Екатерина завела нового фаворита Григория Орлова, Понятовский отправил ей письмо с просьбой разрешить ему приехать в Россию. Зная темперамент обоих фаворитов, Екатерина здраво рассудила, что их личная встреча ничего хорошего не сулила. Остановка была за изобретением убедительного аргумента для отказа Понятовскому в его просьбе. В письме к нему от 2 июля содержался глухой намек на опасность, которая его могла подстерегать, если он появится в Петербурге: «Убедительно прошу вас не спешить приездом сюда, потому что ваше присутствие при настоящих обстоятельствах было бы опасно для вас и очень вредно для меня».
Месяц спустя, 2 августа 1762 г., Екатерина отвечала на повторную просьбу Понятовского: «Все мы еще в брожении. Я вас прошу воздержаться от поездки сюда, из страха усилить его». Понятовский, однако, стоял на своем, что следует из недатированного письма Екатерины, в котором видна ее раздражительность настойчивостью Понятовского. «Вы читаете мои письма недостаточно внимательно. Я вам сказала и повторила, что я подвергнусь крайним опасностям, если вы появитесь в России. Вы отчаиваетесь; я удивляюсь этому, потому что, в конце концов, всякий рассудительный человек должен покориться. Я не могу и не хочу объясниться по поводу многих вещей».
В письме 11 ноября 1762 г. Екатерина вновь возвращается к сюжету, волновавшему Понятовского: «Я отсоветываю вам тайную поездку, ибо мои шаги не могут оставаться тайными. Положение мое такое, что мне приходится соблюдать большую осторожность и прочее, и последний гвардейский солдат, глядя на меня, говорит себе: вот дело моих рук».
Все эти доводы не убедили Понятовского и он продолжал одолевать императрицу своей просьбой, что явствует из ответа ее от 27 апреля 1763 г.: «Итак, раз нужно говорить вполне откровенно и раз вы решили не понимать того, что я повторяю вам уже шесть месяцев, это то, что если вы явитесь сюда, вы рискуете, что убьют обоих нас».
На этом домогательства Понятовского прекратились: возможно, ему стало известно, что его место занято другим фаворитом, но столь же возможно, что бывший фаворит не стал более испытывать терпения раздраженной императрицы, переставшей нуждаться в его услугах. Вернемся, однако, к судьбе свергнутого императора.
Не подлежит сомнению, что Екатерину II, участников заговора и лиц, стороживших узника, более всего устраивал не живой, а мертвый Петр Федорович. В этом случае он освобождал Екатерину от забот о его содержании и возможных с его стороны угроз. Смерть Петра устраивала и заговорщиков, а также лиц, его стороживших, обязанных проводить время не при дворе, а вдали от него — в крепости.
Поначалу охранники, видимо, уповали на естественную кончину Петра, являвшуюся результатом переживавшихся им следовавших один за другим стрессов. Андрей Шумахер сообщает: «При своем появлении в Ропше он уже был слаб и жалок. У него тот час же прекратилось сварение пищи, обычно проявлявшееся несколько раз на дню и его стали мучить почти непрерывные головные боли».
Историки не располагают источниками, освещающими детали об условиях пребывания экс-императора в Ропше. Отрывочные сведения о его жизни там можно извлечь из писем самого Петра к Екатерине с различного рода просьбами, а также донесения ей Алексея Орлова, возглавлявшего команду, сторожившую Петра в Ропше.
Если верить «Запискам» Е. Р. Дашковой, то Екатерина, отправляя Измайлова в Ораниенбаум с целью «убедить Петра III сдаться, чтобы предупредить неисчеслимые бедствия, которые в противном случае нельзя будет предотвратить», поручила ему объявить обязательство императрицы «устроить ему приятную жизнь в каком-нибудь выбранном им самим дворце, в отдалении от Петербурга, и исполнять по мере возможности все его желания».
Из писем Петра III и Алексея Орлова к Екатерине явствует, что условия содержания бывшего императора были крайне далеки от обязательства бывшей супруги обеспечить ему «приятную жизнь».
Более обстоятельные сведения о жизни пленника в Ропше можно извлечь из трех писем к императрице Алексея Орлова, к сожалению, не датированных. Орлов не скрывал своей крайней враждебности к пленнику: «Урод наш очень занемог и схватила его нечаеная колика, и я опасен, штоб он севодняшнюю ночь не умер, а больше опасаюсь, чтоб не ожил. Первая опасность для того, что он всию вздор говорит и нам это несколько весело, а другая опасность, что он действительно для нас всех опасен, для тово што иногда так отзывается, хотя в прежнем состоянии быть».
Последнюю фразу можно интерпретировать двояко: как действительно смертельно опасную болезнь, нависшую над Петром Федоровичем, и как подготовку сознания императрицы к скорой кончине узника.
Другое донесение написано в такой же враждебной тональности, как и первое, но с тем отличием: что оно начинается описанием ожидания смерти Петра: «…не знаю, што теперь начать, боясь гнева от вашего величеств, штоб вы чево на нас неистового подумать не изволили, и чтоб мы не были причиною смерти злодея вашего и всей Роси также и закона нашего, а теперь и тот приставленный к нему для услуги лакей Маслов, и он сам теперь так болен, што не думаю, штоб он дожил до вечера и почти совсем уже в беспамятстве, о чем уже и вся команда знает и молит Бога, чтоб он скорея с наших рук убрался».
Тональность обеих записок, употребление таких терминов, как «урод наш», «злодей ваш и все Роси» и горячее желание, чтобы он «скорее с наших рук убрался», свидетельствуют, во-первых, о том, что так отзываться об узнике мог только такой автор записок, который был уверен, что его оценки и желания вполне разделяет получатель записок, то есть Екатерина; во-вторых, желание, чтобы узник «поскорее — с наших рук убрался», свидетельствует о готовности стороживших его лиц помочь ему отправиться на тот свет. Можно даже предположить, что приведенные выше слова, а также сокровенные желания заговорщиков, в особенности братьев Орловых, часто употреблялись ими в присутствии Екатерины при ее молчаливом согласии с ними.
Курьер с извещением Алексея Орлова о болезни Петра прибыл в Петербург только 1 июля. Он передал просьбу больного, чтобы в Ропшу приехал его лечащий врач голландец Людерс. Врач отказался отправиться в Ропшу, справедливо опасаясь того, что ему придется постоянно находиться при узнике в Ропше или в других местах заточения. Людерс ограничился тем, что выслушал симптомы болезни пациента, нашел их не опасными для жизни и выписал лекарство.
2 июня Екатерина велела удовлетворять все просьбы супруга, за исключением доставки в Ропшу фаворитки Воронцовой. Впрочем, в письме к Понятовскому она писала: «Он имел все, что хотел, кроме свободы». Неясно, однако, прибыли ли в Ропшу обер-камергер Тимлер, арап Нарцисс, скрипка и собака мопс, а если и прибыли, то узник более в них не нуждался. Известно лишь, что императрица велела Людерсу выехать в Ропшу «как только возможно скорее», но он отправился к месту назначения только 3 июля, «в скверном русском экипаже» и обнаружил ухудшение состояния больного; на другой день в Ропшу прибыл еще один доктор хирург Паульсен, причем не с лекарствами, а хирургическими инструментами, используемыми при вскрытии тела покойного. О том, что происходило в субботний день, 5 июля, свидетельств не сохранилось, но на следующий день, 6 июля, Екатерине во время обеда курьер вручал последнюю записку из Ропши.
Екатерина, получив письмо, отправилась в кабинет, чтобы его прочесть, и вскоре возвратилась, села за стол и как ни в чем не бывало продолжала разговор. Приведем полностью содержание послания Алексея Орлова: «Матушка милосердная государыня. Как мне изъяснить, описать, что случилося: не поверишь верному своему рабу, но как перед Богом скажу истину. Матушка, готов идти на смерть, но сам не знаю, как эта беда случилась. Погибли мы, когда ты не помилуешь. Матушка, его нет на свете. Но никто сего не думал, и как нам задумать поднять руки на государя! Но, государыня, совершилась беда. (Мы были пьяны и он тоже.) Он поспорил за столом с князем Федором, не успели мы разнять, а его уже не стало. Сами не помним, что делали, но все до единого виноваты, достойны казни. Помилуй меня хоть для брата. Повинную тебе принес и разыскивать нечего. Прости или накажи скорее окончить. Свет не мил, прогневили тебя и погубили души на век».
О существовании трех писем Екатерина нигде не упоминала и хранила их в шкатулке, видимо, преследуя цель подтвердить свою непричастность к убийству супруга, игнорируя при этом, что само по себе сокрытие цареубийства почти равнозначно соучастию в нем. Заявление Алексея Орлова о том, что убийство было следствием случайно возникшего спора, а не заранее спланированной акции, тоже является ложным. Ложным является и раскаяние убийц. Вспомним, что в первых двух письмах Алексей Орлов величал Петра Федоровича «уродом» и «злодеем». Здесь просматривается желание автора отклонить подозрение в причастности Екатерины к цареубийству — совершившие его сознают всю тяжесть преступления: убит не просто смертный, а государь.
Государственный Русский музей, Санкт-Петербург
Наконец, и это самое главное, цареубийцы были уверены в том, что их преступление останется безнаказанным, если бы эта уверенность отсутствовала, то оно вряд ли было совершено. Скорее всего, императрица не давала прямых повелений убить супруга, но она могла воспользоваться множеством возможностей, чтобы дать знать цареубийцам, что она не будет осуждать преступление: для этого она могла воспользоваться, как отмечал еще А. И. Герцен, мимикой, жестами, наконец, молчанием как знаками согласия с выражениями соратников по перевороту: живой экс-император «для нас всех опасен», «чтоб он скорей с наших рук убрался» и др.
Манифест о кончине бывшего императора был опубликован 7 июля 1762 г. В нем, разумеется, ни слова не сказано о насильственной смерти, а изложена официальная, далекая от истины версия о ее причине: «В седьмой день после принятия нашего престола Всероссийского (то есть 5 июля. —
Нет надобности утруждать читателя доказательствами лживости манифеста, она очевидна и без них. Равным образом нет надобности утомлять читателя доказательствами того, когда наступила смерть Петр Федоровича, важно, что она была насильственной и что к ней, если не непосредственно, то косвенно оказалась причастной императрица.
Отмечу, в обстоятельствах смерти Петра Федоровича не все до конца выяснено, иногда свидетельства современников противоречат друг другу. Так, секретарь датского посольства Шумахер писал об убийстве Петра, состоявшемся 4, а не 6 июля, как сообщает манифест, а убийцей назван не Федор Барятинский, а швед Швановиц: «Сразу же после увоза этого слуги (Маслова. — Н. П.) один принявший русскую веру швед из бывшей лейб-кампании Швановиц? человек очень крупный и сильный, с помощью некоторых других людей жестоко задушили императора ружейным ремнем».
О заранее задуманном убийстве, а не возникшем споре свидетельствует также удаление из Ропши камер-лакея Петра Маслова. По свидетельству Шумахера, Маслов, вышедший в парк подышать свежим воздухом, по приказанию какого-то офицера был схвачен и отправлен неизвестно куда рано утром 4 июля. По версии Орлова, Маслов занемог и отправлен в столицу. Существует мнение, что убийцы императора стремились избавиться от лишнего свидетеля, но это утверждение обосновано логикой событий, а не фактами.
Клавдий Рюльер, начавший свое повествование о перевороте с заявления: «Я был свидетелем революции, низложившей с Российского престола внука Петра Великого, чтобы возвести на оный чужеземку». В его сочинении много достоверного, но и немало сведений о событиях, свидетелем которых он не был и получил их из вторых рук. К ним, например, относится и реакция Екатерины на полученное письмо Алексея Орлова, извещавшее ее об убийстве Петра III: «Но что достоверно, это то, что в тот же день, когда оно (убийство. — Н. П.) произошло, императрица весело принималась за свой обед, когда вдруг вошел этот самый Орлов, растрепанный, весь в поту и пыли, с разодранной одеждой, с лицом взволнованным, выражавшим ужас и торопливость. При входе блестящие и смущенные глаза его встретились с глазами императрицы. Она встала, не говоря ни слова, прошла в кабинет, куда он за ней последовал, и через несколько минут приказала позвать туда графа Панина, уже назначенного министром.
Она сообщила ему, что император умер, и советовалась с ним о том, как объявить народу об этой смерти.
Панин посоветовал дать пройти ночи и распустить это известие на другой день, как будто оно было получено в продолжение ночи. Приняв этот совет, императрица возвратилась в столовую с прежним спокойным видом и так же весело продолжила свой обед.
На другой день, когда объявили о том, что Петр III умер от геморроидальной колики, она вышла, заливаясь слезами, и выразила горечь свою в особом манифесте».
Приведенный текст является единственным описанием реакции Екатерины II на известие о смерти супруга. Оно свидетельствует, во-первых, о наличии у его автора литературного дарования передать напряженную атмосферу во дворце, обусловленную получением известия о случившемся. Во-вторых, текст Рюльера сообщает такие подробности об эпизоде появления Орлова во дворце и поведении императрицы, что они должны внушать читателю убежденность в том, что автор был очевидцем происходившего и его сведения абсолютно достоверны. Автор поведал читателю, что Орлов прибыл в столицу в изодранной одежде, «весь в поту и пыли» с взволнованным лицом, «выражавшим ужас и торопливость». Наконец, в-третьих, текст Рюльера создает у читателя представление о Екатерине как даме демонической, наделенной железными нервами, проявлявшей не только хладнокровие при получении известия о трагичном событии, но даже и «веселость».
Но в том-то и дело, что сообщенные Рюльером сведения являются абсолютно фантастическими, не внушающими никакого доверия. Доподлинно известно, что императрица узнала о смерти бывшего супруга не из личной беседы с Алексеем Орловым, а из его письма, доставленного в столицу курьером. Сам Орлов находился в это время в Ропше и поэтому его «блестящие и смущенные глаза» не могли встретиться «с глазами императрицы». Прочие детали об одежде Орлова и его душевном состоянии тоже являются плодом пылкого воображения Рюльера.
Если в распоряжении историков имеются источники, отклоняющие версию Рюльера о прибытии Орлова в столицу, то данных, освещающих реакцию императрицы на полученные известия о кончине императора, нет. Думается, однако, что заявление Рюльера о том, что Екатерина II, возвратившись из кабинета к обеденному столу, чтобы «весело» продолжить обед, является тоже вымыслом. Поэтому было бы справедливо полагать, что историкам ничего не известно о том, как она восприняла известие о кончине супруга. Можно лишь высказать догадку, что в эти минуты и часы императрица пребывала в плену противоречивых чувств. С одной стороны, в глубине души она была рада смерти бывшего супруга, поскольку она освобождала ее от хлопот о его содержании и избавляла от опасности, что он мог когда-либо предъявить претензии на престол. С другой стороны, она не сомневалась, что совершенный ею переворот значительно подмочил ее репутацию в глазах многих европейских дворов и общественного мнения. Известие о смерти Петра Федоровича не прибавит ей популярности. В-третьих, супруг отправился в лучший мир не в результате естественной, а насильственной смерти. Предстояло выпутываться из неприятной и сложной ситуации — изобрести такую причину кончины императора, которая выглядела бы правдоподобной и отклонила бы всякие подозрения в адрес Екатерины.
В сочинении Рюльера имеются как фантастические, так и достоверные сведения о личности императрицы. В распоряжении императрицы было два способа ослабить или устранить влияние сочинения Рюльера на свою репутацию. Один из них состоял в начале публичной полемики с автором «Истории и анекдотов революции в России в 1762 г.», если его сочинение будет опубликовано. Но этот способ борьбы с Рюльером был крайне рискованным, поскольку сомнения в некоторых пассажах автора не вызывали у скептиков сомнения, даже в тех случаях, когда будет доказана их лживость. А как быть с достоверными событиями, порицающими Екатерину?
Короче, полемика с Рюльером была отклонена. Тогда во дворе решили выкупить рукопись у автора, но он на это не согласился. В конце концов, договорились, что Рюльер за изрядную сумму воздержится от опубликования рукописи при своей жизни и жизни императрицы. Рюльер выполнил свое обещание — рукопись его наследники напечатали после смерти Екатерины, в 1797 г.
Преодолеть трудности, связанные с сочинением манифеста о смерти Петра Федоровича, так и не удалось. Он был обнародован 7 июля 1762 г. В нем, разумеется, ни слова о насильственной смерти Петра, а изложена далекая от истины версия. Отметим лишь одно: источники не подтверждают того, что император страдал припадками, если они и появились, то были связаны со стрессами, начавшимися после 28 июня.
Что касается изобретенной императрицей или кем-то из ее окружения официальной версии причины смерти, то Екатерина твердо ее придерживалась и повторила ее в письме к одному из первых своих фаворитов Станиславу Понятовскому, внеся в нее некоторые дополнения. Она писала ему: «Его свалил приступ геморроидальных колик вместе с приливами крови к мозгу; он был два дня в этом состоянии, за которыми последовала страшная слабость, и, несмотря на усиленную помощь докторов, он испустил дух, потребовав перед тем лютеранского священника. Я опасалась, не отравили ли его офицеры. Я велела его вскрыть, но вполне удостоверено, что не нашли ни малейшего следа отравления; он имел совершенно здоровый желудок, но умер он от воспаления в кишках и апоплексического удара. Его сердце было необычайно мало и совсем сморщено».
Не будем подвергать критике содержание письма Екатерины к Понятовскому. Следует лишь отметить, что она не удержалась от лживого утверждения о том, что покойный перед кончиной велел позвать лютеранского священника. Такое не могло случиться, поскольку задушенный не располагал для этого ни малейшими возможностями.
Как ни пыталась императрица и ее сообщники по перевороту скрыть подлинную причину смерти Петра III, она все же вошла в список непроницаемых тайн. Найденный А. С. Мыльниковым в Стокгольмском архиве новый список воспоминаний Шумахера обнаружил осведомленность автора о причинах кончины Петра III: «Уверяют, что государственным советником доктором Крузе был приготовлен смертельный напиток, который он (Петр III. — Н. П.) не хотел употреблять». В опубликованном гамбургском варианте воспоминаний эта же мысль изложена более подробно: «Уверяют правдоподобно, что было испробовано также другое средство, чтобы сжить его со света, что, однако, сделать не удалось и что еще в числе прочего государственный советник доктор Крузе изготовил отравленное питье, которое император пить не хотел». В королевском архиве Швеции хранится сочинение под названием «Секретные известия о характере жизни и смерти Петра III», в котором есть фраза: «Петр был либо задушен, либо изведен ядом».
6 июля 1762 г. Екатерина обнародовала новый манифест, названный «Обстоятельный манифест о восшествии ее императорского величества на Всероссийский престол». Он отличается от предшествующего подобного документа от 28 июня прежде всего объемом и наличием аргументации при изложении пороков царствования супруга. Отметим, в «Обстоятельном манифесте» наряду со справедливыми упреками в адрес Петра III имеются и ложные, навеянные стремлением оправдать переворот. К ним, например, относится заявление о том, что Екатерина не имела «никогда ни намерения, ни желания таким образом воцариться, но согласилась занять трон по настоятельной просьбе присланных верноподданных от народа», хотя никаких присланных от народа не было и в помине. Однако к подобной риторике прибегали все императрицы, чьи права на трон были сомнительными.
Что касается прочих обвинений в адрес Петра III, то их отклонить невозможно. Невозможно, например, оспорить наличие у свергнутого императора «малости духа» к правлению столь великой империей, наличие «самовластия», необузданного добрыми и человеколюбивыми качествами, пренебрежительное отношение к лежавшей в гробу своей тетке, его благодетельнице.
Перечисление одних пороков, наличие которых подтверждается не только «Обстоятельным манифестом», но и прочими источниками, займет много места, поэтому ограничимся главными: преследование православной веры, выражавшееся в истреблении «страха Божия», в презрении законов о престолонаследии, когда в манифесте о своем восшествии на престол Петр III не назвал имя своего законного наследника Павла Петровича, в намерении заточить супругу в монастырь, в праздном времяпрепровождении и отсутствии забот об управлении государством, в намерении ликвидировать гвардейские полки. В результате неразумных мер императора Екатерина заявляла, «что она, видя отечество погибающее и себя самое с любезнейшим нашим наследником престола российского в гонении и почти крайнем отделении от своего дома решила лишить супруга трона».
Одно из важнейших отличий «Обстоятельного манифеста» от манифеста 28 июня состояло в наличии приложения, главная цель которого состояла в том, чтобы убедить подданных в том, что смена власти произошла «без пролития крови», и создать иллюзию, что Петр III сам признал свою несостоятельность как государя и добровольно уступил корону своей супруге. В письме об отречении Петра III так и написано: «…помыслив, и сам в себе беспристрастно и непринужденно, чрез сие же являю не токмо всему Российскому государству, но целому свету торжественно, что от правительства Российским государством на весь век мой отрекаюсь, не желая ни самодержавным, ниже иным каким-либо образом правительства во всю жизнь мою в Российском государстве владеть ниже оного когда-либо чрез какую-либо помощь себе искать, в чем клятву мою чистосердечную пред Богом и всецелом светом приношу нелицемерно».
Если бы акт отречения от престола ограничился приведенным выше обещанием более не претендовать на трон, то можно было бы признать, что автором акта был Петр III. Но в том-то и дело, что в документе есть фраза, унижающая императора, его признание, что «тяжесть и бремя силам моим несогласное, что ныне не токмо самодержавно, но и каким бы то ни было образом правительства владеть Российским государством».
Это дает основание полагать, что Екатерина отправила из Петергофа в Ораниенбаум, где находился Петр III, Г. Орлова и М. Измайлова с готовым актом об отречении Петра III от престола, под которым ему надлежало поставить свою подпись. Догадка подтверждается и тем, что уполномоченные императрицы выехали в Ораниенбаум в одиннадцать утра, а доставили в Петергоф свергнутого императора в первом часу. Таким образом, Петр III, даже если бы он имел необходимую в данном случае юридическую подготовку и владел пером, не мог в течение имевшегося в его распоряжении времени составить акт. Но даже если бы Петр III располагал временем и способностью сочинить акт о своем отречении, он не мог этого сделать, поскольку находился в состоянии прострации: известно, что он после прибытия в Петергоф терял сознание.
8 июля 1762 г. гроб с телом покойного был для прощания и церемонии похорон доставлен в Александро-Невский монастырь. Не лишне упомянуть, что Петра обрядили не в мундир российского императора, а в форму голштинского драгуна. Тем самым намеревались убедить население столицы, что хоронят не российского императора, а голштинского герцога.
В связи с похоронами перед Екатериной возник неприятный вопрос, такой же сложный и щекотливый, как и объяснение причин смерти Петра III: как вести себя во время церемонии похорон бывшего императора и супруга: проливать слезы и выражать скорбь по поводу его смерти, которого она свергла с престола, или ограничиться холодным прощанием. И в том и в другом случае наблюдавшие церемонию похорон осудили бы поведение императрицы, назвали бы его откровенно лицемерным.
Услужливые царедворцы придумали способ, как избавить императрицу от присутствия на похоронах супруга, предложив разыграть следующий фарс: Екатерина упорно настаивала на своем желании присутствовать на церемонии, а вельможи с таким же упорством убеждали ее отказаться от этого намерения, ибо оно может нанести вред ее здоровью. Стороны не пришли к соглашению, и тогда в спор вмешался Сенат. Н. И. Панин доложил Сенату о намерении императрицы присутствовать на похоронах бывшего императора и супруга, ибо «великодушие ее величества и непамятозлобное сердце наполнено надмерною о сем приключении горестью и крайнем соболезнованием о столь скорой и нечаянной смерти бывшего императора».
Сколько не уговаривали императрицу Никита Панин и Кирилл Разумовский воздержаться от посещения Невского монастыря, она настаивала на своем. Сенат вынес единодушное постановление просить императрицу «дабы ее величество шествие свое в Невский монастырь к телу бывшего императора Петра III отложить соизволила». Екатерина на этот раз уступила — она «ко удовольствие всех ее верных рабов намерение свое отложить соизволила». Велено известить Синод, что похороны состоятся «без высочайшего ее императорского величества присутствия».
Последний акт фарса сопряжен с мелодраматическими сентенциями. Императрица, согласившись не участвовать в похоронах, стала каяться в этом и упрекать сенаторов, что ее поступок будет осужден «всем светом», на что Сенат возразил: присутствие на похоронах опасно для ее жизни — солдаты до того раздражены и озлоблены на покойника, что могут в клочья разодрать его тело, а заодно в азарте искалечить и ее, императрицу. «Это заставило ее, наконец, уступить настояниям Сената, правда при строгом условии, что вся ответственность перед Богом и людьми ляжет на него».
Как ни старались гримеры устранить следы насилия на физиономии Петра III, достичь им полностью этого не удалось. Шумахер со слов своего заслуживающего доверия друга сделал следующую запись в своих воспоминаниях: «Вид тела был крайне жалок и вызывал страх и ужас, так как лицо было черным и опухшим, но достаточно узнаваемым, и волосы в полном беспорядке колыхались от сквозняка… Всем входящим офицер отдавал два указания — сначала поклониться, а затем не задерживаться и сразу идти мимо тела, и выходить в другие двери. Наверное, это делалось для того, чтоб никто не смог как следует рассмотреть ужасный облик этого тела».
Так завершилась борьба Екатерины за императорскую корону и началось ее 34-летнее царствование, во время которого она обнаружила свойства крупного государственного деятеля, приумножившего величие страны и народа, которыми управляла.
Были ли у Петра III шансы противостоять претензиям Екатерины на трон? Существуют ли основания упрекать его в неиспользовании реальных возможностей защитить трон? Хотя историк и лишен права рассуждать в сослагательном наклонении (если бы да кабы…), можно высказать несколько соображений, подтверждающих абсолютную бездарность императора и его неспособность адекватно реагировать на сложившуюся ситуацию.
Император мог воспользоваться тремя возможностями противостоять натиску супруги, две из которых являлись силовыми. Речь идет о возможности опереться на кирасирский полк, укомплектованный отборными солдатами. Командиром кирасирского полка был сам император. Полк отличался высокой боеспособностью и, по мнению Позье, мог бы истребить всех солдат, сколько их ни было в городе. Петр III вместо того, чтобы лично прибыть в полк и призвать его подавить выступление гвардейцев, отправил в столицу курьера с предписанием полку прибыть в Ораниенбаум. Получив это повеление, командовавший полком офицер начал его выполнять, но легко поддался уговорам гвардейцев и переметнулся к ним.
Столь же пассивно вел себя император и при попытке овладеть Кронштадтом, то есть основной стоянкой флота России, пушки которого могли серьезно угрожать беззащитной столице. Вместо того, чтобы, получив известие о событиях в Петербурге воспользоваться советом Миниха немедленно отправиться в Кронштадт, Петр III медлил, тратил бесполезно время на совещания, а вместе с тем и надежды на овладение крепостью.
Поделиться книгой: