Помоги проекту - поделись книгой:
Попытаемся теперь дать Петру Федоровичу, опираясь на свидетельства современников, общую характеристику. Прежде всего, надлежит отметить, что наследник трех престолов не отличался богатырским здоровьем. Первое свидетельство на этот счет исходит от Екатерины II, внешний вид которого ей довелось наблюдать еще в 1739 г. Столь же невзрачным он выглядел и в тринадцатилетнем возрасте, когда в 1742 г. был доставлен в Петербург бароном Корфом: он, как и раньше, выглядел бледным и изможденным.
Слабый организм принца часто подвергался испытаниям на прочность — он несколько раз был смертельно болен. Первый раз он заболел осенью 1743 г. Характер болезни и ее течение подробно описал Штелин. Приведем выдержки из этого описания: «12 октября замечена необыкновенная слабость в его высочестве… Он не имеет сил и почти аппетита и чувствует часто наклонность к обмороку… Спустя несколько дней после занятий с его высочеством, он совершенно ослабел и почти без чувств упал у стола на руки ко мне и сказал: „Я, право, больше не могу“… В конце октября его высочество не подавал никакой надежды на выздоровление. Он ослабел до крайности и потерял охоту ко всему, что нравилось ему во время болезни, даже к музыке, которую до этого любил слушать… Около вечера все потеряли надежду. Великий князь лежал с полуугасшими глазами и едва хрипел. Ее величество, которая несколько дней была нездорова, скорее прибежала, чем пришла к нему при этом известии. Она так испугалась, видя положение великого князя, что не могла произнести ни слова и залилась слезами… Каждые полчаса приходил камер-лакей с рапортом от придворного хирурга Боонда. Все извещали, что великий князь лежит по-прежнему без движения. Около 5 часов пришел он седьмой раз и объявил, что на лбу великого князя показался крупный пот: при этом известии (доктор) Боергаве вскочил со стула и сказал мне: „Слава Богу, великий князь поправится!“ Об этом известили императрицу, которая спала, не раздеваясь. В придворной церкви отслужили молебен, началось выздоровление. Императрица до нового 1744 г. освободила наследника от занятий.
Не менее тяжелые испытания выпали на долю великого князя и в следующем 1744 г., когда тот заболел тяжелой формой лихорадки, летом, во время путешествия в Киев — расстройством желудка, а осенью по возвращении в Москву — воспалением подреберной плевы, „колотьем в боку“, как отметил Штелин. Больной проводил время в полной изоляции, и императрица посылала к нему для развлечения свою камер-юнгферу рассказывать сказки из „Тысячи и одной ночи“. В ноябре 1744 г. Петр Федорович заболел ветряной оспой. Доктора сразу не могли установить точный диагноз, принимая болезнь то за настоящую оспу, то за корь, то за сыпную лихорадку. Больного на всякий случай и на этот раз изолировали, гоф-курьера, посещавшего князя, каждый раз окуривали, а императрица, выходя из комнаты больного, каждый раз мылась, переодевалась и меняла белье. К концу ноября болезнь стала отступать. Елизавета Петровна в церкви головинского дворца отслужила благодарственный молебен, а 28-го ноября великий князь на маскараде уже танцевал со своей невестой.
Самую тяжелую болезнь Петру Федоровичу довелось перенести в декабре 1744 г. и в январе 1745 г. во время переезда двора из Москвы в Петербург. Наследник был еще достаточно слаб, когда на середину декабря был назначен выезд из Москвы. Сани с великим князем и Брюммером достигли Твери 16 декабря, а 19 благополучно выехали из города. Весь день он чувствовал себя нормально, а к вечеру появилась тошнота, поднялась температура. Доктор Боергаве первоначально объяснил невероятным аппетитом великого князя, когда он „ел за четверых“, а также ухабистой дорогою, но к утру температура спала, и они отправились в путь. Когда они достигли Хотиловского яма, расположенного в 400 верстах от Москвы, состояние Петра Федоровича вновь ухудшилось, его стало лихорадить, сильно повысилась температура. Врачи заподозрили настоящую оспу, больного вновь изолировали, о своих подозрениях они известили Елизавету Петровну, в это время уже прибывшую в Петербург. Она немедленно отправилась в Хотилово и пробыла там до выздоровления племянника. Лишь 26 января 1745 г. она с великим князем появилась в Царском Селе, а в первых числах февраля прибыли в Петербург, где жениха впервые после болезни встретила невеста. О впечатлениях от этой встречи Екатерина II поведала в „Записках“: „Как только нас известили о прибытии императрицы, мы выщли к ней и встретили ее в большой зале между четырьмя и пятью часами, почти в потемках. Несмотря на то, я почти испугалась, увидев великого князя, который очень вырос, но стал неузнаваем: черты лица огрубели, все лицо было еще вспухшим и ясно было видно, что на лице останутся заметные следы. Так как ему от(б)резали волосы, то он был в огромном парике, который еще более безобразил его. Он подошел ко мне и спросил, узнала ли я его. Я пробормотала ему обычную любезность насчет его выздоровления, но на самом деле он стал ужасно дурен“.
Оспа была последней опасной болезнью великого князя. Во всяком случае, источники не выдают информацию о его болезнях. Надо полагать, что, повзрослев, великий князь более не обременял тетку заботами о своем здоровье. Штелин объяснял усиленное сопротивление организма Петра Федоровича болезням „упражнениями с голштинскими солдатами“.
Обратимся теперь к характеристике духовного облика Петра Федоровича. Он полнее всего отражен в двух источниках: в мемуарах Екатерины II и записках Якова Штелина. Оба источника посвящены одному сюжету, но освещают его по-разному как по форме, так и по содержанию. Свойства натуры своего воспитанника Штелин изложил в одном месте, в то время как Екатерина II расположила сведения, характеризующие личность супруга, на протяжении своих „Записок“ в хронологической последовательности. „Записки“ Штелина сосредоточили внимание читателя на оценке черт натуры Петра Федоровича, не подтверждая при этом свои оценки конкретными фактами. Екатерина II, напротив, чаще всего уклоняется от оценок поступков супруга, предоставив это право читателю. Она ограничивается описанием его поступков. Штелин, кроме того, сосредоточил свое внимание на положительных свойствах личности Петра Федоровича, в то время как Екатерина II отмечала в поступках супруга отклонения от нормы.
К отзывам Екатерины II о своем супруге историки традиционно относятся с немалой долей скептицизма на том основании, что она сочиняла свои „Записки“ на склоне лет (не ранее 1783 г.) с целью оправдать насильственное лишение супруга трона, показать его несостоятельность как личности и монарха, подчеркнуть наличие у него множества пороков. Штелин, напротив, обнаруживает в нем немало привлекательных черт характера, хотя не умалчивает и об отрицательных. В этом плане характеристика Штелина выглядит более объективной, чем высказывания Екатерины II о своем супруге.
Приведем несколько примеров. Рассуждая о физическом состоянии наследника, Штелин упрекал докторов в том, что они перенасыщали его лекарствами, и это „скорее ослабляет, чем подкрепляет“ его организм. Но в этой же рубрике он сообщает о пристрастии Петра Федоровича к горячительным напиткам: сначала он употреблял их разбавленными водой, а затем стал пить „по несколько бокалов вина без воды“, в результате расстраивал здоровье — „это никогда не проходило ему даром, и на другой день он чувствовал себя дурно и оставался целый день в шлафроке (домашнем халате. —
Оценивая рассудительность наследника, Штелин отметил: „От природы судит довольно хорошо“, но тут же не упустил случая указать на отсутствие широты суждений у своего воспитанника: „привязанность к чувственным удовольствиям более расстраивала, чем развивала его суждения, и потому он не любил глубокого размышления“. Высказывая свое мнение о памяти Петра Федоровича, Штелин на первый план выставлял ее недостатки: „Отличная до крайних мелочей“. После этой оценки сообщал об охоте Карла Петера к чтению книг, правда выборочно, относящихся к путешествиям и военному делу.
Морозов А. В. Каталог моего собрания русских гравированных и литографированных портретов. М., 1913, Т.4. С. CDLXVIII.
Моральный облик Петра Федоровича под пером Штелина тоже выглядит неоднозначным. С одной стороны, он „не был ханжею, но и не любил никаких шуток над верою и словом Божиим“. А с другой, „был несколько невнимателен при внешнем богослужении, часто позабывал при этом обыкновенные поклоны и кресты и разговаривал с окружающими его фрейлинами и другими лицами. У набожной Елизаветы Петровны подобное поведение наследника, разумеется, вызывало резкое осуждение, и она велела „делать великому князю серьезные наставления“.
Не оставил Штелин без внимания и вероисповедание наследника, отметив, что он был „чужд всяких предрассудков и суеверий“ и в то же время „был более протестант, чем русский“, то есть православный.
В отличие от суждений Штелина, отметившего как положительные, так и негативные черты натуры наследника, Екатерина II сообщила историкам лишь факты, способные вызвать у читателя отталкивающее впечатление.
Односторонность отбора фактов Екатериной II о поведении своего супруга является абсолютно бесспорной. Но такой же бесспорной нам представляется и односторонняя оценка некоторыми историками сообщаемых императрицей фактов — вместо того, чтобы установить их достоверность или вымышленность, сознательную фальсификацию описания событий мемуаристкой, они ограничиваются констатацией того, что они односторонни, следовательно, к ним надобно относиться критически. Между тем историки в большинстве случаев располагают возможностью проверить сообщаемые Екатериной II факты свидетельствами других источников, которые, кстати, не подтверждают ее стремление любой ценой опорочить репутацию супруга.
Если бы Екатерина II живописала не реальные, а придуманные ею события, то совершенно очевидно, что генеральная цель мемуаров (оправдать переворот) не была бы достигнута. Эта мысль настолько элементарна, что доступна любой посредственности, не говоря уже о неординарно одаренной императрице — стать на путь фальсификации при описании событий был равнозначен краху всей ее затеи. Попытаемся проверить достоверность сообщаемых Екатериной сведений о поведении супруга.
Под 1745 г. читаем следующий текст в „Записках“ Екатерины: „Военные забавы, которым он до сих пор предавался тайком, производились теперь чуть ли не в их (воспитателей —
Екатерина засвидетельствовала, что ее супруг не прекратил игр в солдатики и куклы и десять лет спустя, когда ему исполнилось 27 лет: „В это время и долго после, главною городскою забавою великого князя было чрезвычайное множество маленьких кукол или солдатиков деревянных, свинцовых, восковых и из труту“. О том, что великий князь не прекращал игр в куклы и в солдатики, свидетельствует инструкция Чоглокову, приставленного для присмотра за князем, которому поручалось наблюдать за тем, чтобы к нему не доставлялись куклы и солдатики.
Екатерина под 1752 г. отметила наличие в ящиках, расположенных в его комнате комодов множество „винных бутылок и водочных штофов“. Через четыре года — новое свидетельство, подтверждающее страсть великого князя к горячительным напиткам: он „все более и более предавался пьянству и бражничеству“. Эти заявления императрицы подтвердили Штелин и Фавье.
Екатерина передает слова Петра Федоровича, высказанные ей о своем положении в России и своей судьбе: „… Он чувствует, что не рожден для России, что ни он годен для русских, ни русские для него, и что ему непременно придется погибнуть в России“. Что эта мысль не была придумана императрицей, явствует из свидетельства Фавье: „Никогда нареченный наследник престола не пользовался менее народною любовью. Иностранец по рождению, он своим слишком явным предпочтением к немцам то и дело оскорбляет самолюбие народа и без того в высшей степени исключительного и ревнивого к своей национальности. Мало набожный в своих приемах, он не сумел приобрести доверия духовенства“.
Екатерина назвала великого князя „отъявленным лгуном“. Он не принадлежал к числу лиц, как говорится, храброго десятка, боялся не только раскатов грома, но, и что удивительно, ружейной и пушечной пальбы. Свой страх и трусость он решил компенсировать придуманным им мифом о своих героических поступках в борьбе с неприятелем. Суть его отважных действий в изложении Екатерины выглядит так: „… отец дал ему начальство над отрядом гвардейцев, и после овладения египетским войском, которое бродило в окрестностях Киля и совершало, по его словам страшные опустошения; он передавал подробности этих опустошений, рассказывал, какие хитрости были употреблены им, чтобы окружить египтян, как он дрался с ними и оказывал в этих сражениях чудеса храбрости и ловкости, и как, наконец, захватил и привел египтян в Киль“. Этот миф великий князь рассказывал множество раз, причем во время рассказа распалялся до такой степени, что и сам стал верить в подлинность событий, о которых шла речь.
Эту байку великого князя запечатлел и Штелин, но в отличие от рассказа, записанного Екатериной, о том, как супруг вступил в схватку с египтянами, по Штелину, наследник сражался с датчанами, которых не пленил, а обратил в бегство. Ни Екатерина, ни Штелин не принимали всерьез этот миф и Екатерина даже осмелилась уличить своего супруга во лжи, за что он „страшно рассердился на меня за это, говоря, что я унижаю его во мнении публики и хочу, чтобы его считали лгуном“.
Наконец, еще одно свойство натуры великого князя, которое тоже невозможно отнести к добродетелям, — жестокость. Она с особенной силой проявилась во время очередного увлечения Петра Федоровича, когда он завел псарню и занялся дрессировкой собак. Екатерина вспоминала: „Что же касается до занятий великого князя, которые ни утром, ни днем, ни поздним вечером не давали нам покою, то они состояли в следующем. Он с удивительным терпением обучал нескольких собак, наказывая их палочными ударами, выкрикивая охотничьи термины и прохаживаясь с одного конца двух своих комнат (у него всего их было две) до другого. Как скоро какая-нибудь собака уставала или убегала, он подвергал ее истязаниям, от чего они выли еще громче“. Истязания супруга назвала чрезвычайно жестокими. Однажды она оказалась свидетельницей того, как калмычонок держал маленькую собаку за хвост и „изо всей силы бил бедное животное толстой палкою“.
Жестокое обращение великого князя с собаками стало известно императрице Елизавете Петровне, и она сделала ему наставление „касательно жестокости и нечувствительности к несчастиям людей и мучениям животных“, — так записал Штелин о мерах, принятых императрицей по поводу жестокого племянника».
Два сюжета, упомянутых Екатериной, не нашли подтверждения другими источниками. В этом нет ничего удивительного, поскольку первый из них касался интимных отношений великого князя. Вскоре после приезда будущей супруги в Россию он поделился с нею своей тайной и «сказал мне, что ему всего более нравится во мне, что я — его двоюродная сестра, и что по родству он может говорить со мной откровенно; вслед за тем он мне открылся в своей любви к одной из фрейлин императрицы, удаленной от двора по случаю несчастья ее матери, госпожи Лопухиной, которая была сослана в Сибирь; он мне объяснил, что желал бы жениться на ней, но что готов жениться на мне, так как этого желает его тетка».
В том-то и дело, что подобные откровенности великий князь позволял себе несколько раз. «Через две недели после свадьбы он опять признался мне в своей страсти к девице Корф, императорской фрейлине». В очередной раз великий князь влюбился во время путешествия двора императрицы в Прибалтику: «В Ревеле великий князь временно влюбился в мадам Цедерпарле и по обыкновению не замедлил открыться мне в этой любви».
Еще одно увлечение супруга Екатерина зарегистрировала в 1756 г., когда он поссорился с графинею Воронцовой и влюбился в девицу Теплову, племянницу Разумовского.
Другой эпизод мог быть отмечен кем-либо из окружения великого князя, но никто из них не оставил ни дневников, ни воспоминаний. Да и сама Екатерина II обнаружила описанный ею факт случайно. «Однажды, — рассказывает она, — я вошла в комнату высочества и была поражена представившимся зрелищем. Посередине кабинета, который он устроил себе, прорубивши стену, была повешена огромная крыса. Я спросила, что это значило, и получила в ответ, что крыса эта совершила уголовное преступление и по военным законам подверглась жесточайшему наказанию, что она забралась на бастион карточной крепости, стоявшей у него на столе в этом кабинете и на одном из бастионов она съела двух поставленных на стражу часовых из крахмала, что за это он приказал судить преступницу военным судом, что его собака-ищейка поймала крысу, которую затем повесили с соблюдением всех правил казни и которая в течение трех суток будет висеть на глазах публики для внушения примера».
Думается, что оба странных события, хотя и не подтверждаются другими источниками, вполне укладываются в рамки ребячливого поведения великого князя и не вызывают сомнения в том, что они действительно имели место. Во-первых, невозможно оспорить общее впечатление, вынесенное ангальтцербтской принцессой от знакомства с голштинским принцем во время первых недель пребывания ее в России. «Уже тогда, в это короткое время, я увидала и поняла, как мало он ценил народ, над которым ему суждено было царствовать, что он держался лютеранства, что не любил своих приближенных, и что был очень ребячлив». Во-вторых, по мере взросления великого князя стали отчетливо проявляться различные негативные свойства его натуры.
Ребячливость, проявлявшаяся во многих его поступках, свидетельствовала о том, что он как бы остановился в своем развитии. Знаменитому мемуаристу А. Т. Болотову довелось наблюдать забавы Петра Федоровича с вельможами, когда он стал императором: уподобившись малолетним ребяткам, после обеда «все первейшие в государстве люди, украшенные орденами и звездами, вышли в сад и стали прыгать на одной ножке, а другие согнутым коленом сзади и друг друга валили наземь… Хохот, крики, биение в ладоши раздавались всюду».
А. Т. Болотов, имевший возможность по долгу своей службы бывать часто при дворе и наблюдать поведение императора, отметил наряду с его увлечением детскими забавами такую непривлекательную черту, как страсть к вину. Она не осталась незамеченною и иностранными наблюдателями. Один из них писал: «Жизнь, которую ведет император, самая постыдная: он проводит свои вечера в том, что курит, пьет пиво, и прекращает эти оба занятия иначе, как только в пять утра или шесть часов утра и всегда мертвецки пьяным». Другой иностранец-современник вторит первому: двор в Петербурге приобрел «вид и тон разгулявшейся казармы». Современник — француз Фавье отметил стремление Петра III подражать Петру Великому, причем избрал для подражания не самую привлекательную его черту, а «страсть к горячительным напиткам и в высшей степени безразборчивую фамильярность в обращении».
Если, однако, иностранцы формулировали свои наблюдения в обобщенном виде, то А. Т. Болотов, их конкретизировал, сообщая, что император «редко бывал в полном уме и разуме». Он был «превеликим охотником до англинского пива, выпивал несколько бутылок до обеда и продолжал пить во время обеда и болтал такой вздор и нескладицы, что слушая их, обливалось даже сердце кровью от стыда пред иностранными министрами». В состоянии опьянения император терял контроль над своими поступками и выражениями, произнося оскорбительные слова в адрес окружающих, в том числе и своей супруги.
Самые обстоятельные сведения о том, как Петр Федорович постепенно становился хроническим алкоголиком, сообщает Екатерина II в своих мемуарах, на страницах которых она не менее восьми раз писала о том, что великий князь проявлял повышенный интерес к горячительным напиткам. Отметим, Екатерина II заканчивает свои мемуары 1759 г., когда Петр Федорович был великим князем и должен был остерегаться появления перед императрицей в пьяном виде.
Первое упоминание великой княгини Екатерины Алексеевны о пьянстве супруга относится к 1745 г., то есть к послесвадебному времени, когда «великий князь так наклюкался, что потерял всякое сознание, не мог связать двух слов». Великий князь считал возможным для себя пьянствовать в компании егерей. В 1740-х годах пристрастие Петра Федоровича к пиву и вину, по-видимому, еще не приобрело хронического характера, хотя великая княгиня и отмечала, что ежедневно по вечерам супруг находился в состоянии алкогольного опьянения, иногда до такой степени, «что не знал, что делал».
В 1750-х гг. великий князь предстает человеком с признаками хронического алкоголика. Под 1753 г. Екатерина II отметила: «От него (великого князя. — Н. П.) начало постоянно нести вином и табачным запахом, так что буквально не было возможности стоять подле него близко», а под 1755 г. записала: «Великий князь все более и более предавался пьянству и бражничеству». В 1758 г. великая княгиня отметила состояние алкогольного опьянения в половине третьего ночи.
С вступлением Петра Федоровича на престол все ограничения отпали, и Петру III ничто не препятствовало напиваться до утраты человеческого облика.
Странности в поведении императора можно было наблюдать и во время публичных и торжественных церемоний. Екатерина II в «Записках» писала, что после присяги Петру III, совершенной в церкви, новгородский митрополит произнес речь, обращенную к императору. Тот «был вне себя от радости и оной нимало не скрывал и имел постыдное поведение, не соответствующее ни сану, ни обстоятельствам». Еще более странно Петр Федорович вел себя во время похорон императрицы Елизаветы Петровны, событие, тоже запечатленное Екатериной II: «нарочно отстанет от везущего тела одра» сажен на 30, «потом изо всей силы добежит», так что немолодые камергеры, державшие шлейф его черной «епанчи», отпускали и «ее раздувало ветром», эту «забаву» он повторил несколько раз, она доставляла ему удовольствие.
Совершенно очевидно, что в совокупности подобные поступки наследника трона, а затем и императора вызывали не только недоумение, но и осуждение, они свидетельствовали то ли о ребячестве императора, то ли о его склонности к озорничеству, то ли об отступлении от поведения нормального человека. Поведение племянника существенно повлияло на отношение к нему Елизаветы Петровны: от прежнего восторга и умиления от общения с наследником не осталось и следа; что отметил Фавье: «Тетка остается по-прежнему холодна и неприступна, может быть, вследствие своей слабости, племянник почтителен, но без малейшей нежности и, может быть, из робости, никогда у нее ничего не просит. Они видятся только ради приличия, и между ними нет ни дружбы, ни доверия».
Самый, на наш взгляд, убедительный и обстоятельный отзыв о наследнике престола дал все тот же Фавье: «Никогда нареченный наследник престола не пользовался менее народною любовью. Иностранец по рождению, он своим слишком явным предпочтением к немцам то и дело оскорбляет самолюбие народа и без того в высшей степени исключительного и ревнивого к своей национальности. Мало набожный в своих приемах, он не сумел приобрести доверия духовенства. Если подозрительный нрав императрицы Елизаветы Петровны, а также министров и фаворитов, отчасти и держит его вдали от государственных дел, то этому, утверждают многие, тем более содействует его собственная беспечность и даже неспособность. Вследствие этого он не пользуется почти никаким значением ни в Сенате, ни в других правительственных учреждениях. Погруженные в роскошь и бездействие придворные страшатся времени, когда ими будет управлять государь, одинаково суровый к самому себе и к другим. Казалось бы, что военные должны его любить, но на деле не так. Они видят в нем чересчур строгого начальника, который стремится их подчинить дисциплине иностранных генералов».
Фавье делился своими впечатлениями о Петре Федоровиче, когда тот стал вполне взрослым человеком, то есть когда ему исполнилось 30 лет. Уместно сравнить мнение Фавье с суждением саксонского посланника Пецольда о Карле Петре — Фридрихе, когда ему исполнилось 13 лет и когда он провел в России всего четыре месяца: «Как ни велики были старания призвать в Россию герцога голштинского и как любезно не относится государыня к г. Брюммеру, влияние которого, тем не менее, не велико, молодой герцог остается все-таки не более как гостем. Его не только не знакомят с народом, но и вообще не замечается ни малейшего старания выставить герцога перед народом в благоприятном свете. Я вполне уверен, что умри государыня теперь, его не замедлили бы выслать домой».
Как видим, за годы пребывания в России Петр Федорович сохранил свойства характера и свое место в обществе России почти в неизменном состоянии: в тридцатилетнем возрасте он оставался таким же гостем, как и в тринадцатилетнем, — чувствовал себя не наследником Российского престола, а голштинским герцогом, исповедовал не православие, а лютеранскую веру, наследником, не прошедшим школы подготовки к управлению колоссальной империей. Он оставался чужеродным телом в русском обществе.
Бесспорно, вина отчужденности от России будущего императора лежит, прежде всего, на самом наследнике, не проявлявшем ни желания, ни заботы, чтобы влиться в правящую элиту России и блюсти интересы народа, которым должен был править. Но велика и вина императрицы Елизаветы Петровны, не проявившей должной заботы ни о развитии интеллекта наследника, ни о его подготовке к занятию трона. Похоже, беспечную императрицу вполне устраивал племянник, увлекавшийся экзерцициями, игрой на скрипке, поглощенный заботами о родной ему Голштинии и вследствие этого не представлявший угрозы сместить ее с трона.
Такой представлялась личность Петра Федоровича в ипостаси наследника Российского престола современникам. Неуравновешенным человеком он представлялся и историкам, как дореволюционным, так и советским.
Глава вторая
Невеста наследника
В то время как наследник Российского престола Петр Федорович, пользовавшийся покровительством императрицы Елизаветы Петровны, жил в роскоши в Петербурге, в крохотном Ангальт-цербтском княжестве прозябала в нужде ничего не подозревавшая о своем счастье принцесса. Владения ее родителя князя Христиана Августа были столь ничтожными, что он должен был зарабатывать деньги на хлеб насущный службой в прусской армии — дослужившись до генеральского звания. Он достиг того, что занимал должность сначала коменданта Штетина, а затем губернатора. В 37 лет князь женился на 16-летней гольштейн-готтортской княжне Иоганне Елизавете. Повзрослев, она проявила интерес к светской жизни, развлечениям, и в то же время стала женщиной властной и честолюбивой, легкомысленной и достаточно самоуверенной.
21 апреля 1729 г. Иоганна Елизавета родила дочь, назвала в честь теток Софией Фредерикой Августой. В детстве дочь звали Фике. Она находилась на попечении няни и гувернантки, мать мало заботилась о воспитании старшей дочери, как и остальных четверых детей. Позже ангальтцербтская принцесса, став императрицей Екатериной II, с теплотой вспоминала о своей гувернантке Кардель, которая «почти все знала, ничему не учившись; она знала как свои пять пальцев все комедии и трагедии, и была очень забавна». Именно госпоже Кардель Фике была обязана тому, что она приучила свою воспитанницу к чтению книг, познакомила с сочинениями французских писателей, среди которых был знаменитый Мольер. Чтение, к которому пристрастилась Фике, восполняло отсутствие квалифицированных учителей и открывало широкие возможности для самообразования. В результате, как отметил один из современников, Фике в юношеские годы была развита не по летам.
Современники оставили множество откликов как о внешнем облике Екатерины Алексеевны, так и об ее интеллекте. Самое раннее из них принадлежит перу ее старшей современницы графине Меслин: «Она была отлично сложена, с младенчества отличалась благородной осанкой и была выше своих лет. Выражение лица ее не было красиво, но очень приятно, причем открытый взгляд и любезная улыбка делали ее фигуру весьма привлекательной. Ее воспитывала сама мать, державшая ее весьма строго и не позволявшая ни малейшего проявления гордости, к чему девочка была довольно склонна. Мать, например, заставляла ее целовать плечо у знатных дам, посещавших их дом».
Наиболее обстоятельную характеристику Екатерины, освещающую все стороны ее натуры, дал М. М. Щербатов. Правда, эта характеристика относилась уже к Екатерине-императрице. Но многое из того, что подметил в ней публицист и историк, относится и к Екатерине — великой княгине: она была «одарена довольной красотою, умна, обходительна, великодушна и сострадательна по системе, славолюбива, трудолюбива по славолюбию, бережлива, предприятельна и некое чтение имеющая. Впрочем, мораль ее состоит на основании новых философов, то есть не утвержденная на твердой камени Закона Божьего, и потому, как на колеблющихся светских главностях есть основана с ними обще колебанию подвержена. Напротив же того, ея пороки суть: любострастна и совсем вверяющаяся своим любимцам, исполнена пышности во всех вещах, самолюбива до бесконечности, и не могущая себя принудить к таким делам, которые ей могут скуку наводить, принимая все на себя, не имея попечения о исполнений и, наконец, толь переменчива, что редко и один месяц одинакая у ней система в рассуждении правления бывает».
Другой современник француз Клод Рюльер, описавший переворот 28 июня 1762 г., отозвался и о внешности Екатерины, подчеркнув ее притягательную силу и умение ее обладательницы использовать свою внешность в собственных интересах: «приятный и благородный стан, гордая поступь, приятные черты лица и осанка, повелительный взгляд — все возвещало в ней великий характер. Возвышенная шея, особенно со стороны, образует отличительную красоту, которую она движением головы тщательно обнаруживала. Большое открытое чело и римский нос, розовые губы, прекрасный ряд зубов, нетучный и несколько раздвоенный подбородок. Волосы каштанового цвета отличной красоты, черные брови и таковые же прелестные глаза, в коих отражения света производило голубые оттенки, и кожа ослепительной белизны.
Гордость составляет отличную черту ее физиономии, замечательные в ней приятность и доброта для пронзительных глаз суть не что иное как действо особенного желания нравиться, и очаровательная речь ее ясно открывала опасные ее намерения. Живописец, желая изобразить сей характер, аллегорически представил ее в образе прелестной нимфы, представляющей одной рукой цветочные цепи, а в другой скрывающей позади себя зажженный факел».
Впрочем, у современников Фике оставила и противоположные впечатления. Баронесса Фон Принстен, камер-фрейлина матери Фике, отзывалась о ее дочери так: «Принцесса София на моих глазах родилась, росла и воспитывалась; я сама помогала ей укладывать ее багаж перед отбытием ее в Россию. Я пользовалась настолько ее доверием, что могла думать будто знаю ее лучше, чем кто-либо другой, а между тем никогда не угадала бы, что ей суждено приобрести знаменитость, какую она стяжала. В пору ее юности я только заметила ум серьезный, расчетливый и холодный, но столь же далекий от всего выдающегося яркого, как и от всего, что считается заблуждением, причудливостью и легкомыслием. Одним словом, я составила понятие о ней, как о женщине обыкновенной; а потому вы можете судить об удивлении моем когда пришлось узнать про необычайные ее приключения».
Графиня Принстен, видимо, не владела способностью проникнуть во внутренний мир Фике, поэтому осталась единственной современницей, считавшей ее «женщиною обыкновенной». Все остальные обнаруживали неординарные свойства ее натуры.
Из воспитательниц Фике в памяти Екатерины осталась лишь Кардель, но ее возможности были ограниченными. О ней будущая императрица вспоминала так: «Она была старая француженка и образовала меня достаточно, чтобы быть в замужестве за кем-нибудь из наших соседей».
Что касается прочих наставников Фике, то в ее памяти они не оставили положительной оценки. Учитель чистописания француз Лоран, по отзыву Екатерины, высказанному в 1775 г., «хотя он был и дурак, но не даром брал деньги за уроки каллиграфии». Преподаватель немецкого языка Вагнер, по мнению Екатерины, тоже был «глупым педантом».
Будучи взрослой, Екатерина вспоминала о свидетельствах графа Гилленберга: «…В Гамбурге, видя, что матушка мало или вовсе не занималась мною, он говорил ей, что она напрасно не обращает на меня внимание, что я дитя выше лет моих и что у меня философское расположение ума. Один каноник, упражнявшийся в предсказаниях и хиромантии, сказал матери Фике в 1742 или 1743 г.: „На лбу вашей дочери венец короны, по крайней мере три“. Моя мать приняла это за шутку».
Во время повторной встречи, состоявшейся в 1744 г. перед отъездом Фике в Россию, граф Гилленберг назвал ее «пятнадцатилетним философом».
Кругозор Фике расширяло не только чтение книг, но и путешествия, к которым мать была большой охотницей. Её сопровождала во время поездок дочь, получившая возможность, помимо Цербста и Штетина, познакомиться с архитектурой и бытом жителей таких городов, как Берлин, Гамбург, Брауншвейг. В 1739 г. Фике с матерью оказалась в Эйтинге, где в это время находился ее будущий супруг, голштинский принц Карл-Питер. Свою встречу с ним Екатерина описала в «Записках»: «Я увидела Петра III в первый раз когда ему было 11 лет в Эйтинге у его опекуна, принца епископа Любского, спустя несколько месяцев по смерти герцога Карла Фридриха его отца… Тут-то я слышала, как собравшиеся родственники говорили между собой, что молодой герцог склонен к пьянству и что приближенные не давали ему напиваться за столом; что он упрям и вспыльчив; что он не любил своих приближенных, особенно же Брюммера; что, впрочем, он довольно живого нрава, но болезненно сложения и слабого здоровья. Действительно, цвет лица его был бледным, он казался худым и нежного телосложения. Этому ребенку приближенные его хотели придать вид взрослого и для этого стесняли его и держали на вытяжке, что должно было сделать его весьма фальшивым, от внешнего вида до характера».
Холст, масло. Государственный музей-заповедник «Гатчина»
Полностью доверять этому свидетельству Екатерины вряд ли следует, ибо в нем, составленным после переворота, было видно естественное для нее стремление опорочить своего будущего супруга, которого она свергла с престола. Во-первых, вряд ли десятилетняя девочка могла столь глубоко постичь характер мальчика на год ее старше. Во-вторых, в свидетельстве Екатерины улавливаются противоречия: с одной стороны, она приписывает ему страсть к вину, а с другой — утверждает, что взрослые «держали его навытяшке». Если последнее утверждение верно, то тогда сомнительно, что взрослые разрешали ему пить, хотя «и не давали ему напиваться за столом».
Итак, София Фредерика Августа представляется личностью неординарной, но ей была уготована участь быть супругой такого же мелкого владетеля, как и ее отец. Судьба, однако, распорядилась по-иному: она стала супругой не владельца захудалого княжества, а наследника трона Российской империи. Нам остается поведать, как такое случилось.
Елизавета Петровна, как выше было сказано, проявила несвойственную ей оперативность в обеспечении трона наследником и позаботилась о немедленной его доставке в Россию. Пришло время позаботиться о выборе наследнику подходящей супруги, тем более что в 1743 г., когда наследнику исполнилось 15 лет, выбор невесты приобрел актуальность.
В те времена, как, впрочем, и в нынешние, в отношениях между государствами с монархической формой правления огромное значение имели родственные связи между дворами, что, однако, не исключало возникновение между ними военных конфликтов. В России утвердился обычай поиска невест и женихов не внутри страны, а за ее пределами. Обычай этот установил Петр Великий.
Правда, Россия при Петре переживала еще тот период своей истории, когда она еще полностью не преодолела репутации захолустной Московии, и не приобрела устойчивого положения общепризнанной в Европе великой державы, какой пользовались Англия, Франция, Австрия. При подобной ситуации царь довольствовался тем, что женил сына Алексея на сестре супруги австрийской императрицы, дочь Анну выдал за голштинского герцога, одну из племянниц Анну — за герцога курляндского, а другую, Екатерину, за герцога мекленбургского. Что касается младшей дочери Петра красавицы Елизаветы, то ей так и не удалось обрести супруга, хотя ее руки и сердца домогалась толпа женихов.
Нельзя утверждать, что Елизавета Петровна при выборе невесты наследнику престола слепо руководствовалась теми же политическими мотивами, что и ее отец — если бы она следовала его заветам и руководствовалась государственными соображениями, то ее выбор остановился бы на красивой дочери польского короля и саксонского курфюста Августа III Марианне, которую прочил в невесты канцлер Бестужев. Однако придворную петербургскую группировку Брюммера — Лестока, противостоявшую Бестужеву, эта кандидатура не устраивала прежде всего потому, что она была рекомендована канцлером, следовательно, укрепляла его влияние.
За выборами Елизаветой Петровной невесты племяннику Петру Федоровичу пристально наблюдали три пары глаз дипломатических представителей заинтересованных европейских держав при Петербургском дворе: резидента Пецольда и двух посланников — французского маркиза Шетарди и прусского барона Мардефельда. Саксонский резидент Пецольд доносил своему министру: «Так как Франция все еще пользуется здесь расположением, то я просил Лестока сказать мне откровенно, существует ли все еще предположение о браке герцога голштинского (Петра Федоровича. —
Пецольд в данном случае глубоко ошибался, сомневаясь в искренности информации Лестока — действительно у Елизаветы Петровны отсутствовало намерение женить племянника на французской принцессе. Против проекта женитьбы Петра на саксонской принцессе решительно выступали не только внутренние силы России, но и прусский король Фридрих II, считавший, что брачные узы между российским и саксонским дворами лишают его возможности отобрать у Саксонии лакомый кусок территории.
Отметим важную деталь, отличавшую выбор женихов и невест Петром Великим от выбора невесты Елизаветой Петровной. Петр сам выбирал женихов и невест, его дочь внимательно прислушивалась к совету посторонних лиц, каждый из которых считал себя главным виновником выбора кандидатуры, на которой остановился выбор императрицы.
Одним из таких советников был Брюммер, приписывавший себе главную роль в выборе невесты Петру Федоровичу. В письме к матери Софии Фредерики Августы он уверял ее, что «думал дни и ночи, нельзя ли сделать что-нибудь блистательное в пользу голштинской фамилии, теперь цель достигнута. В продолжение двух лет, как я нахожусь при этом дворе, я имел часто случай говорить ее императорскому величеству о вашей светлости и о ваших достоинствах. После долгих трудов, наконец, думаю, я успел, нашел именно то, что пополнит и упрочит совершенно счастье герцогского дома. Теперь надобно, чтобы ваша светлость завершила дело счастливо, мною начатое. По приказанию ее императорского величества я должен вам внушить, чтобы ваша светлость, в сопровождении старшей дочери немедленно приехали в Россию… Чтобы ваша светлость не была ничем затруднена, чтоб вы могли сделать для себя и для принцессы, вашей дочери, несколько платьев, чтоб могли предпринять путешествие без потери времени, я имею честь присоединить к своему письму вексель. Правда, сумма умеренна (10 тыс. руб. —
Как видим, оба свата выпячивали свои заслуги в выборе невесты Петру Федоровичу. Не отвергая роли сватов, надлежит отметить, что решающее слово принадлежало императрице. Об этом саксонский резидент Пецольд 1 февраля 1744 г. извещал свой двор: «При этом случае мы не можем не заметить, что и это дело о бракосочетании наследника императрица опять решила без предварительного совещания с министрами, как и при объявлении великого князя наследником, из чего можно заключить, что она придерживается того принципа, что внутренние и фамильные дела не подлежат обсуждению ее министров».
Когда выбор императрицы остановился уже на принцессе цербской, Елизавета сообщила об этом вице-канцлеру Бестужеву под условием строжайшей тайны, причем высказала, что ей много говорили об одной французской принцессе, что она думала и о королевско-польской принцессе, но что так как она в конце концов нашла самым лучшим избрать в невесты великому князю принцессу, которая была бы протестантской религии и хотя из знатного, но столь малого рода, чтоб ни связи, ни свита принцессы не возбуждали бы особенного внимания или зависти здешнего народа, то она полагала, что «более всего удовлетворяет всем этим условиям принцесса цербтская, тем более что она состоит уже в родстве с голштинским домом».
На роль свахи претендовал также и прусский король, причем тоже не бескорыстно. Он считал себя инициатором брачного плана, рассчитывал на благосклонное к нему отношение императрицы Елизаветы Петровны и своей услугой, «не вашим выбором, вашей милости двух принцесс, которые, наверное, окажут себя достойными оной».
В конце 1743 г. принцесса получила из Петербурга приглашение прибыть в российскую столицу. В начале января 1744 г. София в сопровождении своей матери Иоганны Елизаветы отправилась в путь. В конце января 1744 г. путешественницы прибыли в Кенигсберг, где Иоганна Елизавета открыла в письме к своей матери цель их поездки в Петербург. Она писала: «В день Нового Года я получила эстафету из Петербурга с приглашением, по приказанию и от имени всероссийской императрицы, отправиться, не теряя времени, с старшею дочерью в место, где будет находиться императорский двор при моем прибытии в Россию. Письмо было снабжено векселем, многими необходимыми наставлениями, предписанием о непроницаемой тайне и о сохранении инкогнито, под именем графини Рейнбек до Риги, где мне разрешено открыть свое имя, чтоб получить назначенную мне эскорту и приписано говорить, как в Риге, так и по прибытии, что я еду лично благодарить е. и. в. за милости, оказанные моему дому, и лично узнать эту прелестную государыню… Прежде всего мне бросилось в глаза существенное обстоятельство, касающееся моей дочери, относительно которого, как я узнала впоследствии, я не ошиблась».
Рига, которой путешественницы достигли 6 февраля 1744 г., была первым городом, столицей Лифляндии, принадлежавшей России. Встреча путешественниц поразила воображение даже видавшей виды Иоганны Елизаветы. Не доезжая до Риги, они были встречены камергером императрицы С.К Нарышкиным, поздравившим от ее имени со счастливым прибытием в Россию.
Гостям была предоставлена роскошная карета. Едва она пересекла реку Двину, как прозвучал залп из крепостных орудий, путешественникам на каждом шагу оказывали внимание и почет кирасиры, караульные, раздавались звуки труб и литавр. В Риге от имени императрицы матери и дочери преподнесли дорогие подарки — собольи шубы. Мать, пораженная небывало роскошной встречей, так ее описала: «Мне все кажется, что я нахожусь в свите ее императорского величества или какой-нибудь великой монархини. Мне и в голову не приходит, что все это для меня, для бедной, для которой в других местах били в барабаны, а в иных и того не делают. Все происходило здесь с таким величием и почетом, что мне тогда казалось, да теперь еще при виде роскоши, меня окружающей, мне кажется, что все это сон».
В столицу империи путешественницы прибыли в сопровождении роскошного кортежа: впереди ехал эскадрон кирасирского полка наследника, за ним императорские сани, на передке которых восседал камергер Нарышкин, шталмейстер двора, дежурный офицер Измайловского полка, а на запятках два камер-лакея; за санями с дамами следовали отряд Лифляндского полка, вице-губернатор и комендант. Завершали кортеж представители лифляндского дворянства, магистрата, депутаты корпораций. Вокруг саней с княгиней и ее дочерью скакали верхом офицеры. Перед въездом в столицу империи кортеж встретил вице-губернатор князь Репнин с придворными, а также военными и гражданскими чинами. Как только цербтская княгиня и ее дочь вышли из саней, раздался залп из пушек Петропавловской крепости.
В Петербурге путешественницам было разрешено остановиться на два дня для отдыха, а также «для изготовления платьев покроя, какой употребляется в стране», а затем отправиться в Москву, где в то время находился двор. Путешествие в Москву тоже было обставлено такой роскошью, предназначавшейся для лиц царской фамилии: на станции их ожидали заранее заготовленные лошади, дворцовые повара готовили для путешественниц трапезу.
Из Петербурга Иоганна Елизавета писала Фридриху II: «Нужно железное здоровье, чтобы перенести трудности путешествия и утомление придворного этикета. Моя дочь счастливее меня в этом отношении; ее поддерживает молодость. Подобно молодым солдатам, которые презирают опасность, потому что они не сознают ее, она наслаждается величием, которое окружает ее».
Из Петербурга цербтская княгиня с дочерью выехала в ночь с 5 на 6 февраля 1744 г., а уже 9-го находилась в 70 верстах от Москвы. В тот же день, в восьмом часу вечера сани с гостями остановились у Головинского дворца в Москве, где их встретили придворные чины, лейб-кампанцы и гвардейские офицеры.
Петр Федорович отвел мать и дочь в покои императрицы, встретившей гостей из Цербста с нескрываемым восторгом. 10 февраля двор отмечал день рождение жениха, именно к этому дню княгиня спешила прибыть в Москву и в этом преуспела.
В памяти Екатерины первые месяцы пребывания в России оставили благоприятные воспоминания. Будущему супругу было 16 лет, ей на год меньше, оба быстро нашли общий язык и будто бы подружились. София Фредерика Августа в первые два года пребывания не придавала значения ребяческим выходкам будущего супруга. Оба они друг к другу проявляли заботу и внимание, в особенности Екатерина, перед глазами которой маячила императорская корона.
Мать и дочь у современников оставили диаметрально противоположные впечатления. Иоганна Елизавета оказалась женщиной вздорной и недалекой, но, тем не менее, любившей находиться в центре внимания окружающих и привыкшая к тому, чтобы ей все беспрекословно повиновались, и по своему легкомыслию отваживалась вмешиваться во внутреннюю жизнь петербургского двора. По прибытии в Россию она вовлеклась в интриги, не учитывая при этом, что интриги двора Российской империи ни в какие сравнения не шли с интригами крошечного Ангальт-цербского княжества — здесь надо было обладать иными свойствами натуры и уметь соизмерять свои силы и возможности с силами противников.
Иоганна Елизавета, как и все представители мелких германских княжеств, была горячей поклонницей прусского короля, с которым по пути в Россию встретилась в Берлине и от которого узнала, что главным его противником, противодействовавшим сближению Пруссии с Россией был вице-канцлер А. П. Бестужев-Рюмин. Она решила оказать услугу своему кумиру и лишить должности человека, определявшего внешнеполитический курс России. Но Бестужев-Рюмин оказался не по зубам Иоганне Елизавете, силы были неравными, вице-канцлер обладал, согласно характеристике дочери, качествами, которых была лишена ее мать.
По прибытии в Москву София Фредерика Августа поставила перед собой две цели: заслужить уважение и любовь императрицы, а также подданных, и с успехом достигла того и другого. К ней были приставлены три учителя: Симону Тодорскому было поручено обучать ее догматам православия, Василию Ададурову — русскому языку, а балетмейстеру Ланге — танцам. С особым усердием она изучала русский язык, его она постигала не только днем, но и в ночные часы, вставая с постели, раздетая и без обуви повторяла слоги и слова. В результате София настолько сильно простудилась, что от высокой температуры стала терять сознание.
6 марта 1744 г. София почувствовала недомогание. Течение болезни она описала сама: «…лихорадочный жар и боль в боку чрезвычайно меня мучили; я стонала и матушка меня бранила за это, требуя, чтобы я терпеливо переносила страдание». Лишь после возвращения императрицы из Троицы она приказала пустить кровь. «Я была между жизнью и смертью 27 дней. Критический день в ее жизни падает на 19 марта, когда больная „много мокроты выкинула“».
«Императрица часто плачет обо мне», — записала София. «Великий князь был в отчаянии во время болезни принцессы». Этот факт отметила и Екатерина в своих «Записках»: «Великий князь как все принимали во мне большое участие».
Иоганна Елизавета полагала, что критическое состояние дочери может завершиться смертью, но больная в минуты просветления решила пригласить не лютеранского священника, а потребовала Симона Тодорского — ее желание было встречено одобрением окружающих. Оба эпизода: причастие православным священником по требованию больной, как и болезнь принцессы, вызванная ее желанием как можно быстрее овладеть русским языком, усилили к ней добрые чувства императрицы и вызвали благосклонность двора, упрочили ее положение в нем, что она сама отметила: «Это значительно расположило в мою пользу как императрицу, так и весь двор».
В апреле 1744 г. София впервые встала с постели, 21 числа в день своего рождения принимала поздравления и присутствовала по этому случаю на парадном обеде. «Полагали, — вспоминала она в „Записках“, — что любоваться во мне было нечем, я исхудала, как скелет, выросла; лицо мое, все черты стали длиннее, волосы лезли, и я была бледная, как смерть».
Болезнь ангальт-цербтской принцессы, как и ее выздоровление, у окружающих вызвали у одних сострадание, печаль, радость, у других диаметрально противоположные чувства: там, где надлежало печалиться, они радовались, а где выражать радость, они пребывали в глубокой печали. Мардефельд доносил королю, что Бестужев-Рюмин «открыто» радовался болезни принцессы. В ожидании ее смерти ликовала саксонская партия, рассчитывая, что в этом случае повысились бы шансы дочери польского короля и саксонского курфюста Марианны стать супругой наследника российского престола.
Мать Софии в письмах к супругу так описывала болезнь дочери: «Императрица, только что возвратившись из путешествия в близлежащий Троицкий монастырь, приняла большое участие в больной, присоединила к лейб-медику великого князя Боергава, племяннику знаменитого голштинского врача, своего личного медика Санхеса и, вопреки протестам матери, приказала пустить кровь, причем сама держала принцессу в своих объятиях и богато одарила больную за ее терпеливость — рана была прикрыта бриллиантовым ожерельем на шею, а великий князь подарил часы, осыпанные рубинами и брильянтами, стоящие от трех до четырех тысяч рублей. Однако польза от кровопускания была не велика — положение больной все ухудшалось, врачи ожидали появление оспы, но, наконец, было открыто присутствие внутреннего нарыва, который был извлечен самою натурою, так что больная, при хорошем уходе, благодаря своему, здоровому сложению, скоро оправилась от болезни, которую доктора приписывают единственно воспалению крови, вызванному трудным переездом».
Иоганна Елизавета продолжала состоять в переписке с прусским королем и информировала его об обстановке в Петербурге. Она, увлеченная интригами, продолжала сообщать Фридриху II секретные сведения, поддерживала контакты с прусским послом Мардефельдом, не подозревая, что ее письма не только подвергались перлюстрации, но их содержание становилось известным Елизавете Петровне.
В келье Троице-Сергиева монастыря состоялась беседа между императрицей и матерью Софии. О чем велась беседа — в точности неизвестно, но, судя по тому, что императрица вышла из кельи возбужденной, а ее собеседница заплаканной, можно с большой долей вероятности предположить, что Елизавета Петровна выговаривала Иоганне Елизавете о ее непристойном поведении и вмешательстве во внешнеполитические дела, которые ее не касались.
Во всяком случае, после этого разговора отношение Елизаветы Петровны к матери Софии резко изменилось, оно стало холодным, императрица стремилась избегать встреч с нею. Но холодность к матери нисколько не отразилась на отношениях к ее дочери, напротив, они укрепились и стали более доверительными.
Чтобы избавиться от пребывания матери в России, императрица решила форсировать события — ускорить обучение Софии православному закону: вместо занятий по два раза в неделю Симон Тодорский стал заниматься со своей воспитанницей по два часа ежедневно. В результате были достигнуты значительные успехи в изучении православного закона. Не менее значительные успехи были достигнуты и в изучении русского языка — в начале мая она уже понимала русскую речь и могла сама составлять несложные предложения. Принятие православного закона было назначено на 28 июня, а на следующий день, 29 июня 1744 г., — обручение.
Поделиться книгой: