Химера

– Полночь позади. Мне двадцать пять, и мне боязно. Ты не займешься со мной любовью?

Занялся я; тут же вся занялась и она; в этой истории и в самом деле избыток секса; ничем тут не поможешь; мы часто доходили до черты и не переступали грань. Уже отнюдь не моя развеселая жрица, Каликса торжественно уселась и при свете алтарной лампады принялась наблюдать, как я вытекаю из нее на украшенное спиралью покрывало.

– Мне таки нравится моя жизнь, – проговорила она, словно обращаясь к крохотной лужице. – Прихожу и ухожу когда заблагорассудится. Свободная, независимая жизнь. Не хочу связываться ни с одним из мужчин. Мы с тобой на самом деле ничем не связаны. Я не могу тебя направлять. Возможно, мы свели бы друг друга с ума, если бы остались вместе. Ты не на небесах, Персей. Да и никто из нас.

Одним пальцем дозволено было коснуться ее бедра.

– Хеммис?

Она кивнула.

– И значит, живые.

– Да.

Пауза.

– Я никак не мог понять, как у тебя может быть день рождения.

Пауза. Мы вдвоем наблюдали, как она выгибается, пытаясь остановить мое из себя истечение,-тщетно, несмотря на всю ее замечательную мускулатуру.

– В тот день, когда ты впервые остановился здесь на пути в Иоппу, мне исполнилось пять лет, – сказала она. – Нас выпустили из летнего детского сада, чтобы мы могли полюбоваться на златокожего летающего героя, который отсек голову Горгоне. Ты всего-навсего глотнул воды из общественного фонтана и упорхнул прочь, но из класса в класс мы изучали тебя и остальных греческих героев наравне с Аммоном, Сабазием и местными уроженцами. – Она сидела, скрестив ноги, на спермяном пятне, и из глаз у нее тоже начали струиться слезы. – Я могла бы все это прекратить, если бы сомкнула веки и ноги, – заявила она, но не пошевельнулась. – Поначалу городской совет прикрепил к фонтану маленькую бронзовую табличку; фаворитами в нашей округе были Аммон и Сабазий. Позже, когда я всерьез подумывала, не податься ли в науку, я написала дипломную работу о вас троих – моих героях. – Она улыбнулась, принюхалась, тронула пальцем лужичку. – На самом деле в дипломе я защищала следующий тезис: поскольку из местных героев только Персей с формальной стороны относился к героям, причем первостепенным, тогда как остальные формально являются богами, да к тому же второстепенными, ты в не меньшей степени заслуживаешь храм, чем они. Дурацкое эссе.

– Не знаю.

Она покачала головой:

– Из меня не выйдет ученого. Мне не дано писать, рисовать или еще что-либо в этом роде. Накопила огромный IQ и ничего не могу поделать. Чтобы заработать на свои штудии, я подрабатывала в храмах Аммона и Сабазия, а потом меня отымел Аммон, и мне это понравилось, так что я приняла и Сабазия, и вскоре на моем попечении оказались уже все три храма. Неплохая работа; я встречалась с уймой людей; просто удивляюсь подчас, куда это все меня заведет. Вы все трое женаты, у Аммона и Сабазия толпы подруг. В известном смысле, мне кажется, ты был моей последней надеждой; и когда Медуза тебя сюда доставила, я не могла не захотеть… – Она отрешенно сбросила щелчком семя в пламя лампады. Промах. – И вот все оборачивается так, что и у тебя есть девушка.

– Уже нет, – сказал я.

– Даже меня.

Но у меня, если я был жив, оставалась жена (я разглядывал ее – юную, обнаженную и обворожительную прикованную к рифу на II-F-3), к которой мне бы лучше было вернуться.

– Хотел бы я знать, почему среди этих сцен не хватает Хеммиса. Значит, на завтрашней картине…

– Только пустыня, как ты увидишь, уходя отсюда. Но, Персей… – К моему удивлению, ибо я считал, что она или раздосадована, или жалеет себя, или и то и другое, она подобралась поближе и положила мою голову к себе на колени. – А теперь мне еще и придется смягчить для тебя дурные новости: Андромеда ушла от тебя. Насовсем.

Я наслаждался крупным планом ее освещенного лампадой пупка. При этом известии мое сердце упало, как в плохих стихах, а глаза закрылись, хотя я их не закрывал.

– Так сказала Медуза, когда тебя сюда притащила, – сказала Каликса. – Жена улепетнула от тебя вместе с Данаем в Иоппу.

Я оторвался от ее колен и вновь обрел пропавший было голос:

– Я убью его.

Но Каликса преспокойно заметила, что убийство Даная ничего не изменит: он значил для Андромеды не больше, чем для меня Каликса, – просто развлечение, свежатинка. Андромеда хотела избавиться от меня, только и всего; если я загляну в свое сердце, то наверняка увижу, что и сам уже покончил с ней. Такое бывает. Разве нет?

Я с трудом выдавил ей в живот:

– Наверное.

Теперь и мои глаза были влажны.

– Ты любишь Медузу?

– Не знаю.

Двумя пальчиками Каликса прочерчивала сходящиеся спиралью круги там, где раньше курчавилось золотое руно.

– Если ты захочешь здесь остаться… я имею в виду на сколько захочешь… я буду рада.

Мы с приятностью провели полчаса, после чего она царственно, как ребенок, заснула, я же остался рыскать в ночи по волнам поднятого, словно ветрами с II-B, шторма эмоций. В первый момент меня чуть не вытошнило, когда я представил себе Даная в постели с Андромедой, я покрылся от ярости потом, потом впал в эйфорию оттого, что наконец-то почувствовал себя раскрепощенным в праве быть Персеем, пусть это даже сулит земную или небесную твердь, но предоставленным самому себе. Следом пришла скорбь об утраченном прошлом, о поре возмужания, затем молнией пронзила мучительно острая симпатия к моей уже не моей Андромеде – все еще столь ласковой и лакомой в постели (трепещи, молодой Данай! яркая вспышка ярости), столь же непереносимой, как и я сам, во всех остальных местах. К рассвету я прошел с едва теплящейся лампадкой по кругу, в последний раз разглядывая первый виток, первый цикл моей истории; масла в светильнике, ночь и героическая молодость подошли к концу одновременно; я вернулся к Каликсе, ласками извлек ее из грез, дремотно, но уже здесь, орошенную, и мы с ней впервые прокрутили все на полную катушку. Она вплотную вперилась мне в лицо, пока затихали конвульсивные биения наших тел.

– Я была уверена, что ты ушел.

Я не ответил. Она еще мгновение-другое крепко-накрепко сжимала меня, потом моргнула, всего целиком отпустила и отвернулась.

– Я могу вернуться, – сказал я. И еще: – Спасибо, чертовски большое спасибо, Каликса. За все.

Я чуть было не добавил "ей-богу", но комок в горле избавил ее от этой заключительной бестактности. В проходе за I-A висела прозаически пурпурная туника, я облачился в нее, оставил свою жрицу проливать капли любви и на цыпочках удалился прочь, на миг задержавшись у последнего (еще не врезанного) наброска – второго панно II-F. Поперек него, словно на рекламном щите, она небрежно набросала: ПЕРСЕЙ ЛЮБИТ…– некоторая неточность. Несколько ранних пташек-туристов приблизилось со стороны просторного пустого пространства, которое со временем заполнят II-F от 3 до 7 и II-G. Еще не войдя в мою историю, они не узнали ее героя; а я (узнанный часом позже, когда плыл в нанятом дау вниз по желто-зеленому, как зеленый горошек, Нилу), в свою очередь, поленился прикинуть, выглядел ли кто из них достойным ее искусной хроникерши – и моей спокойной, космической ревности.

– Ты по-прежнему ее ощущаешь?

Так будет вечно; тут ничего не поделаешь. Виноват.

– Я не просила тебя извиняться.

Так будет вечно; тут ничего не поделаешь.

"Иоппа – и точка", – сказал я лодочнику, который предложил остановиться для отдыха в Мемфисе и объехать семь устий реки. В Фаросе на берегу, словно бородатый маяк, возвышался Морской Старец, но мне не требовалась помощь шкипера: ориентируясь по свету падающих звезд, я уверенно держал курс на восток. Две трети моего рассказа были сказаны, все его откуда и где; что же касается куда, я знал только, что мне надо еще раз – и окончательно – встретиться лицом к лицу с Андромедой: чтобы любить или убить, привет-пока, ее как-бишь-его, дабы я знал, когда попаду в II-F-3. Каликса осталась позади; несмотря на то что она еще раз спасла мне жизнь, я предполагал, что лишился и новой Медузы, поскольку тесно сцепленные любовь и благодарность задрапировало кибисисом сомнение. Не говори этого, я отнюдь не извиняюсь, точно так же я убеждаю, что так оно все и было, и самого себя; пусть второй мой рассказ и в самом деле окажется вторым, а не просто разъяснением первого; пусть новому диалогу предшествует отрывок монолога…

– Идет. Я больше ничего не скажу.

По крайней мере до эпилога; скорее бы пришел его час. Мой неряха-лодочник, причаливая на следующее утро в Иоппе, указал на риф, где была накрыта Кету на закуску светлокожая Андромеда, пока не явился могучий Персей, ну и так далее. Не такая уж она была светлокожая, поправил его я. В одиночку наняв все его судно, да еще и безо всякого груза, отвечал он, я заплатил вперед за ночное путешествие: я что, бывал здесь, как и он? Чтобы сохранить анонимность, я предоставил потрепанному морскому волку выболтаться; даже когда он в непристойнейших выражениях описывал наготу моей будущей невесты, пококетничать с которой я, собственно, на его взгляд, и слетел вниз, я не пырнул его ножом, а только дал себе зарок описать Каликсе в письме еще один доселе забытый волосок, вплетенный в мою историю: пока свежий морской бриз не зашевелил ее волосы, я принимал Андромеду за мраморную статую. Моряк ошибочно истолковал мою улыбку как ухмылку и поведал мне то, что, по его словам, было известно на берегу всем и каждому: что та самая Андромеда блядует ныне в Иоппе со своим новым дружком; что пялит ее и некий Галантий, как говорят содержанец Кассиопеи; что старшая царица обезумела от ревности и принесла Аммону гекатомбу, моля бога наслать еще одного Кета, дабы на волне протестов против его нового явления она могла перепринести в жертву свою любвеобильную дочь; что… но это что стало последним, которое он прочтокал: к черту пассивность, я проткнул его кортиком и скормил акулам, после чего в одиночку направил свой дау в гавань.

Весь тот день я пробродил по городу в надежде что-нибудь разведать, скрываясь, как и моя ненаглядная пустынница, под капюшоном, пока, уже ближе к вечеру, не припомнил ее совет. Тогда я отбросил капюшон и отправился прямиком к воротам дворца, где заявил смуглому стражнику, что я – сбившийся с пути царь Персей, прошел во двор и, усевшись на ближайшую же скамью, стал ждать, что будет. И был голос: из-за живой изгороди позади меня, где старый Кефей выращивал овощи, донесся старческий голос, я узнал его:

– Добрый вечер, добрый, надеюсь, вечер. Похоже, тут кто-то есть. Глаза и уши уже не те, ни на что не годятся…

Я перешагнул через изгородь.

– Это я, старче.

С годами совсем усохший, Кефей восседал на грядке с овощами и на самом деле обращался скорее не ко мне, а к рассаде, продолжая рассуждать, словно меня тут и не было:

– Кажется, я был здесь всегда. Я иду, похоже, по тому же кругу, что и наши поля, чередуюсь, как мои посевы, спустя какое-то время одно не отличишь от другого. Ну да, жаль. Застал врас…

Я похлопал его по плечу.

– Я начал было говорить, – сказал он, – что ты застал меня врасплох, как однажды вечером сделает и Персей…

– Сир, я и есть Персей! Персей? – Мои глаза подернулись слезами, его невидяще пялились сквозь меня.

– Но я не спал, просто подремывал. Старикам не нужно много сна, маячащая перед нами ночь заставляет нас бодрствовать. Вот я, я всегда встаю первым, никогда толком не ложусь спать, всю ночь напролет брожу по дому и среди грядок, подремывая да пожевывая. О, я беспокоюсь о жене и детях, о национальном долге, об огороде; говорю сам с собой, брожу по кругу…

Я присел перед ним на корточки.

– Старина, ты слеп и глух?

– Извини, – сказал он. Я схватил его за руку. – Привычка, – сказал он, – Для представления во время приемов у меня есть специальный лакей. Сейчас-то он ни к чему, я могу начать историю где угодно, и она так сама и пойдет, ты увидишь, связанная воедино, словно созвездие, ежели ты поднаторел в звездах и они тебе внятны. Меня зовут Кефей – царь Эфиопии, а? Скоро подойдет и моя жена, Кассиопея, – сейчас она занята, моет волосы. И Андромеда, Персей, все остальные, они тоже подойдут, ты увидишь и их.

Я провел рукой перед его остановившимися глазами.

– Нелегкое, знаешь ли, дело – быть царем Эфиопии; еще труднее быть мужем царицы и отцом принцессы; но труднее всего быть тестем златоволосого героя-победителя. Все, чего когда-либо жаждал я сам, это спокойной жизни: покровительствовать торговле, собирать книги, умиротворять богов, удачно выдать дочку замуж, подстригать кусты, возиться с внуками, оставить после себя Эфиопию не хуже, чем ее получил. Слишком длинный список.

Если не считать, что ее изваяниям не дано слез, можно было подумать, что я взглянул на первую Медузу.

– Но я никогда не был царем, – продолжал Кефей, – только супругом царицы. Ее величество Кассиопея, в ней-то и коренится вся история; вот почему все мы здесь – на радость и горе. Клянусь небесами, она прекрасна! Я могу вспомнить, словно это было вчера, первый раз, когда… забыл. Андромеда? Это была твоя мать! Забыл. – Он нахмурился; казалось, вот-вот в голове у него прояснится.– Нет, помню, помню! Зевс Аммон, все собирается воедино!

– Ты знаешь, Кефей, где ты сейчас?

– Занимаюсь своими делами, – сказал он, но не вполне подходящим к случаю тоном, – В саду, конечно же; лето уже на исходе, виноград и помидоры уродились на славу, а вот бобам не помешал бы дождичек. Меня беспокоит Андромеда, почему после стольких лет между ней и Персеем пробежала кошка? Что затевает Кассиопея? – Теперь уже он взял меня за плечо, все так же незряче поверяя свои секреты словно закадычному сотоварищу-царю: -Дети… клянусь, кажется, что у них все наконец уладилось, и вдруг бац – со своими новыми горестями они отправляются восвояси. Не то чтобы я не рад был увидеть свою девочку, даже с этим ее новым юнцом на буксире…

Я застонал:

– Где они, Кефей?

– Мы всегда ладили, Андромеда и я, несмотря на жену. Мне хотелось, чтобы она прихватила сюда и детишек, им бы понравилось в эту пору на взморье. Не забудь, она – мое единственное чадо: говорю тебе, в нашем доме, когда ее сманил Персей, разверзлась пустота, хоть я и был счастлив видеть, что она спасена. Но тут – только Кассиопея и я во всем этом огромном доме. Не знаю.

Не снимая руки с кинжала, я двинулся было прочь, но Кефей на несколько мгновений удержал меня, схватив за полу, и я успел вновь набраться терпения.

– Я в таком расстройстве отнюдь не из-за расставания, – объявил он.

– Да?

– Они уже не дети, не дети уже даже их дети; я все забываю. А мы с Кассиопеей зачастую жалели, что повстречались… Хотя ведь, на худой-то конец, мы прикипели друг к другу, а брак – что могут о нем знать нонешние юнцы. Фью! Андромеде почти сорок, и это заметно, прежде всего морщинки у глаз, еще бы, все те треволнения, что выпали на ее долю из-за меня. Как раз об этом я и сказал Персею…

– Что ты сказал Персею, отец?

Снова он насупившись уставился мимо меня.

– Ты… ты не можешь иметь двух женщин в одном и том же дворце.

– Согласен.

– И я.

Любимая, прошу, мы еще не добрались до эпилога.

– Так я и сказал Персею, – сказал Кефей, – сразу после свадьбы. Похлопывает меня по плечу, хочет узнать, как все это начинается на самом деле. Я отвел его в сторону и так прямо ему и заявил: "Как всегда бывает? Две женщины под одной крышей. Кася кичится своими волосами, волнистыми и роскошными, как у богини, Андромеде повезло унаследовать такие же – ну и так далее. Сто раз говорил ей: они у тебя вьются от природы, не делай завивки. Конечно, тут как тут оракул, глаголет: нереиды надули губки, кто-то должен расплатиться, а не то Кет останется у нас навсегда, – а ты знаешь, Персей, в местах вроде Иоппы, если рыбный промысел идет под гору, ко дну идет вся экономика". Вот в таком духе.

Я вспомнил этот момент, ухватился за предоставившуюся возможность, процитировал молодого Персея:

– "Тогда почему же вместо своей жены ты зарифил Андромеду?"

– Тут он меня ущучил, – ответил Кефей. – Все, что я мог сказать: "Подобный выбор не должен выпадать никому из смертных, но, как ни крути, приказ есть приказ". Но ты ничем не прошиб бы Персея, да, не в те дни…

Я попробовал снова:

– "Чей приказ, папаша? Аммон сообщил тебе об этом лично или же передала жена?"

Кефей почти улыбнулся:

– Слава Зевсу, что как раз тогда Финей с компанией и ввалились незваными на вечеринку! Ко времени, когда они окаменели, ты забыл, о чем спрашивал.

– Я помню, помню! – Вновь присев на корточки, я схватил его за плечи. – И ты теперь тоже?

Кефей неопределенно покачал головой:

– Спустя двадцать лет я все еще страдаю из-за этого, луща горох нут и проклиная себя за трусость, что позволяю истории повторяться…

– Ты никогда не был трусом, Кефей! Помнишь, I-F-5, Битву в Пиршественном Зале?

– Нет, именем Зевса, – согласился он, я же мертвой хваткой вцепился в его местоимения, – не вполне трусом, просто всецело попавшим под каблук жены, а тут ты…

– Персей! Это Персей!

– А что касается мужских разборок, тут я всегда себя сдерживал. – Он не стал протестовать, когда я помог ему подняться на ноги; мои собственные колени гнулись едва ли лучше, чем у него, – Я себя не извиняю, – сказал он.

– Не извиняйся! Ты теперь меня узнаешь?

– Можешь представить, как я себя чувствовал, когда подошло время; слоняешься тут на бобах от лука до латука, и вдруг опять – хлоп по плечу, – и стоит тут как тут Персей, спрашивает, что там состряпала Кася на сей раз и где Андромеда и что замышляет, словно вместо двадцати лет прошло двадцать минут!

Я стиснул его руку:

– Об этом я, Кефей, и спрашиваю! Взгляни на меня! – Его глаза задвигались – как у испуганного человека, а не как у слепца. Я рассмеялся и хлопнул себя по пузу, по башке. – Понимаешь? Взгляни! Как-никак прошло двадцать лет: я сорокалетнее твоей дочери – отважно обрюзгший и непреклонно окостеневший, наполовину обращенный в камень…

Кефей закрыл глаза.

– Персей… обрюзгший и окостеневший или больной… – Его лицо сморщилось в натужной улыбке. – Все равно отважный и непреклонный Персей. Ночной воздух не подарок для артрита. Пойдем, сынок.

Глаза его совсем прояснились, и, пока мы скорее шатко, чем валко ковыляли по дворцовому подворью, он подтвердил, что Андромеда и юный Данай хорошенько здесь встряхнулись; что Кассиопея, в ярости оттого, что ее собственный Галантий флиртует с ее же дочерью, опять мутит воду, изводит его, Кефея, подсовывая в качестве наживки столь же сомнительные, как и в первый раз, прорицания Аммонова оракула; что (чего я раньше не слыхал) именно она из общей зависти и подговорила Финея сорвать мою свадьбу.

Я застыл на месте.

– Почему ты миришься с ней, Кефей?