Химера

– Конечно, видит! – Энио, а Дино:

– Не молчи, глупыш!

– Вижу, – сказал я. – Но не хочу нырять за ним, покуда вы не скажете, где находятся нимфы.

Увы, я все поставил на этот отчаянный обман и халатно отнесся к маскировке своего голоса. "Зубной вор!" – вскричала Пемфредо; "Глазной рвач!" – присовокупила Энио; а Дино: "Пустить его ко дну!" Не успел я и глазом моргнуть, как они спустили меня на воду. Как рыба в воде я чувствовал себя среди воздушных – коротких и длинных – волн, но среди морских был ни рыба ни мясо; я камнем пошел ко дну – и ясно увидел, что за наваждение, как на меня с заросшего тиной и водорослями дна жутко пялятся целых три глаза, один из которых – бесполезное чудо! – был лишен телесной оболочки – самой что ни на есть граин. Падший из апогея моего высокомерия, теперь он подмигивал из глубин. Я ухватил его, зажмурился и сам, оставив всякую надежду, не зная, что моя жизнь…

– Продолжение в следующем выпуске, – вставила Каликса. – Теперь ты вспомнил, что тогда произошло?

– Три дня назад, – сказал я, – я сказал бы, что меня доставили сюда утонувшим на Два-D, если бы сумел это припомнить. Но Один-Е наводит на мысль, что это не так. Теперь ответь на мой вопрос: как далеко заходит эта стенопись? – Ибо я с запозданием увидел, как каждая сцена второго витка вторит своему двойнику из первого, позади которого она расположена, – но, как я ни изучал последние картины первой серии, в голову мне не приходило ничего относящегося к конечному периоду моего смертного существования. Каликса, однако, уклонилась от ответа: я проспал со своей гипотезой целую ночь, и она требует такого же времени.

И она действительно заснула или по крайней мере притворилась спящей, но я заснуть не мог: подобно складывающему свои вирши барду, который каждую ночь прокручивает в уме сочиненное за день, с тем чтобы продолжить его назавтра, я во все глаза всматривался во тьме в свои воспоминания о I-Е (выдача мне обмундирования пахучими нимфами) и воображал, какое соответствие этой сцене ждет меня поутру.

Мы степенно постояли перед II-E, столь же обширным и почти пустым рельефом, как и изображенная на нем пустыня и пустынный берег озера. Благодаря большому размаху спирали, тринадцать метров I-Е развернулись здесь почти в две сотни; и на всей этой стадии глаз, даже мой, хотя я и выхватил глаз у грай, выхватывал всего две вещи: в левом верхнем углу – улетающего Пегаса с Пемфредо верхом у него на шее, по-дамски примостившейся сбоку скалозубой Энио и злорадно косящейся назад через его круп Дино; а далеко внизу, справа, на берегу озера,– меня самого, мрачно глядящего им вслед, по соседству с просушивающей прямо у себя на голове промокший капюшон дамой.

– Та же, что в храме? – спросила Каликса. – Или нимфа со Стикса?

Я гадал, как ей ответить. "Об этом же гадал и я, когда она меня спасла, – сказал я. – Но не забывай о нашем правиле". Мы поглазели еще немного, пока Каликса не выпустила мою руку, пробормотав почти без всякого выражения: "Рисовать эту картину было совсем просто", и снова отправилась внутрь. Забегая вперед, я украдкой бросил через плечо косой взгляд на II-F-1, что подстегнуло некоторые мои робкие воспоминания и подняло со дна другие, и, поспешив следом за ней, обнаружил ее не, как обычно, пупом моего храма, а скрестив ноги примостившейся на ложе с шахматной доской на коленях.

– Мне наскучило без конца трахаться, – заявила она. – Давай играть в шахматы.

– Ты ревнуешь, Каликса?

– К чему бы это?

Но она в момент четырежды кряду меня заматовала, часто, честно и четко поясняя мне, сколь глупы мои ходы и нелепы планы, вскрывая мою позицию тяжелыми фигурами, в хвост и в гриву разнося ее конями; покуда я наконец не отложил доску с шахматами в сторону и, покрепче обхватив ее за плечи, на ней не отыгрался – уже своей, достаточно тяжелой фигурой. В этой позиции она послушно раскрылась, но смотрела, отказавшись от своих обычных откровенных обозрений наших рокирующихся органов, по большей части куда-то в сторону. Быть может, поэтому я проделал все как следует, разве что чуть быстровато, и даже извлек из нее под конец негромкий стон удовольствия. Когда мы, все еще не размыкаясь, перекатились, чтобы обсушить пот, на бок, она, накручивая на палец волосы у меня на груди, проговорила:

– Ты вроде бы говорил, что стигийские нимфы смердят.

– С другой стороны, – парировал я, – морские нимфы в ответ на каждое движение тебя орошают. Наверное, помнишь, как это было с Аммоном в Ниле?

В ответ она извинилась за свое дурное настроение и спросила, не была ли, как она предполагает, моя спасительница, в объятиях которой меня занесет на следующем панно, самой Медузой.

– Что за неуместная формулировка!

Виноват – слова мои, не ее, но мы знали, что она имеет в виду. Не было никакого смысла и дальше поддерживать уклончивую неопределенность; я рассказал Каликсе, что так оно и было, она оказалась той, которую я и разыскивал.

– Поначалу я только и знал, что она была морской нимфой, обладательницей той пары зеленых глаз, что глядели со дна рядом с серым граиным. Она, должно быть, вытащила меня на пляж и принялась вдувать в легкие воздух; когда я пришел в себя, наши рты под ее капюшоном были тесно прижаты друг к другу. Я ничего не мог разглядеть; когда я открыл глаза, она заслоняла их рукой, пока наконец не отодвинулась и не прикрыла лицо. Не набросила на него полупрозрачное покрывало по моде кое-каких жеманниц из Иоппы, не думай, – а натянула самый настоящий мешок, нахлобучив поверх него свой куколь.

– Хм-м.

– В ответ на мои благодарности она напомнила, что я пренебрег указаниями Афины, – немудрено, что меня изрядно искупали,– и посоветовала немедленно и безоговорочно вернуть глаз Седым Дамам, к тому времени сбившимся в косяк у самого мелководья дальше по берегу. Я так и сделал, прикидывая при этом, уж не амфибией ли была моя спасательница на водах, возможно та самая, у которой я проходил инструктаж перед вылетом в храме Афины, а потом был ею во дворе и обуздан.

– Твоя лошадиная метафора перевернута задом наперед, – сухо сказала Каликса. – В седле-то был ты.

Я не поэт, напомнил я ей, всего лишь человек, у которого есть для рассказа рассказ. Не продолжить ли его? О том, как, представившись Пемфредо в качестве сына Зевса Персея, я пропихнул ей в пригоршню глаз, моля всех троих о триангуляции; как, прозрев и обозрев меня, она хлопнула Дино, чтобы та дала ей зуб, прорычала: "Ничего!" – и в тот же миг вместе со своими неразлучными злючками повела Пегаса на взлет, направляясь в сторону горы Атлас.

– Ну вот, мудрость моей сестры себя и исчерпала, – сказал я девушке в капоре, извинился и побрел в озеро, уговаривая ее не прерывать на сей раз ради всего святого мое утопление. Без карты нет стигийских нимф, без нимф нет сумы, без сумы нет Медузы, без Медузы нет спасения от заизвесткования.

Она брела позади. "Почему ты хочешь омолодиться, Персей? Ты и в самом деле считаешь, что вновь покоришь Андромеду?" Я шел ко дну, мне было не до правильных ответов. "Или все это ради того, чтобы вновь сгодиться на должность героя?" – "Это тоже – главным образом". – "Тогда подожди!" И она вцепилась сзади в еще остававшийся над доходившей мне уже до плеч водой край туники.

– Недоумеваю и я, – сказала Каликса. – Как могло стать твоей задачей снова стать Персеем, если ты, чтобы этого добиться, должен Персеем быть?

Я был ошарашен дважды, и заклобученной девой, и вопросом Каликсы, к которому мне ранее не приходило в голову присмотреться. Я соскочил с ложа и присмотрелся к ней. "Когда ты была смертной, Каликса, не ты ли написала те самые семь писем?" Прикушенная губа неоспоримо свидетельствовала об ее авторстве; я едва мог говорить, столько нахлынуло на меня эпистолярных деталей. Я повторил совет Афины, повторенный мне тою, из-под покрова: "С некоторого момента не сдавайся, не сопротивляйся, замри – пусть будет то, что будет". Не серчай из-за Пегаса, советовала она: Афина отозвала его для юного Беллерофона, которому пришла пора начать свою карьеру. Мне следовало расположиться лагерем прямо на берегу, по крайней мере на ближайшую ночь; поскольку девиц со Стикса на карте не было, да я и сам, похоже, не очень-то понимал, где нахожусь, они, вполне возможно, были не так уж и далеки. И, чего доброго, меня даже разыскивали. И уж она-то во всяком случае вернется к утру меня проведать; почему бы не довериться своему чутью на новости и немного не покимарить?

Я был уверен, что она – прислужница Афины, та самая, за которой я приволокнулся на Самосе. Укрывшись плащом прямо на берегу, я наблюдал за круговращением звезд (тогда их сверкало на небе меньше, чем сейчас) и складывал из их безмолвных знаков и соответствий истории. Ночь выдалась холодной; я окоченел еще сильнее, чем обычно.

– Не тяни, – сказала Каликса, – она же не тянула.

– Да, она пришла. В походе случается очнуться от грез на влажном ложе; освещаемая звездами, она украдкой выбралась из озера и проскользнула ко мне под плащ – в своем насквозь промокшем. Ее всю трясло; я помог ей разоблачиться – кроме покрывала и капюшона, которых она не снимала. Но я не ошибся: я уже знал откуда-то это тело.

– "Просторное, нежное, широкобедрое, нешибкогрудое", бу-бу-бу…

– Ты совсем как Андромеда, – цыкнул я на Каликсу. – "Прости". – "Не извиняйся. Она созналась, что она – стигийская нимфа, а ее покров и есть кибисис, который она не прочь сохранить, если я не возражаю, до утра. Мы не слишком преуспели". – "Ты сказал, кажется, что она стигийка?" – "Прекрати. Она была невинна, у нее до тех пор был всего один мужчина, Посейдон, он не прошел для нее без следа, зато всяко без оргазма", – "Я испытывала оргазмы задолго до того, как познала мужчину". – "На горе и радость, она была не такая, как ты, но такая нежная, милая, моя спасительница; меня переполняла признательность, она оказалась одновременно и пылкой, и застенчивой, это льстило мне, но она была со мной напряжена – по неопытности, а я с ней мягок…" – "С непривычки". – "Ты и в самом деле написала те письма! Как бы там ни было, она – помощница Афины, напомнил я себе, а не Афродиты. Я жаждал увидеть ее лицо, и она обещала сбросить с него вуаль, когда настанет подходящий момент; если ее шея, которая особенно нравилась мне, хоть в чем-то подсказывала…"

Каликса уселась и потребовала сменить тему. Она уже не дулась, скорее меня поддразнивала, но ее не тронет мое возвращающееся возбухание, навеянное, как нетрудно понять, не только ею.

– Мы все знаем, что это была Новая Медуза, – сказала она. – Потому-то она и кутала свою голову в мешок?

– Не задавай неоправданных вопросов. Разве я спрашиваю тебя, в чем смысл рогов Аммона и кто их ему наставил?

Она помрачнела:

– Я боюсь завтрашнего дня, Персей.

Я был поражен и объяснил, что моя Стиксова нимфа ближе к рассвету заявила мне в точности то же самое, что я и объясню поутру. Я ободрил обеих: заверил океаниду, что страхи пристали скорее мне, а не ей, поскольку без Пегаса, который должен был отнести меня к Медузе в Гиперборею, не нужен мне и кибисис; постарался в случае Каликсы сменить тему, свернув на ее эпистолярную Персеиду, каковая, собственно говоря, могла сойти за виновницу настоящего повествования, послужив ему источником и пуповиной. Умерла ли она в египетском Хеммисе – утонув во время глубоководных погружений с Аммоном в Ниле или, быть может, попав в пучине страсти на прием к крокодилу – и вознесена посмертно? Или же ее вознебешение было своего рода наградой за авторство, наподобие Дельфина, вызвезженного за его убедительные речи Посейдоном? Что же касается Хеммиса…

Но она хранила молчание, только все теснее прижимаясь в ту ночь ко мне, точно так же прижималась – все еще под своей мантией – на берегу ко мне и Медуза на утренней росписи. II-F, как и ее прообраз, оказалась семичленкой, но настолько превосходила его размахом, что каждая из ее панелей была много масштабнее самой большой сцены внутренней серии, и разглядывать их можно было только порознь. Я спросил у Каликсы, можем ли мы, придерживаясь Зевсова графика, осмотреть их все в один день или же должны уделить многочисленным клеймам целую неделю.

– Ты так спешишь?

– Нет, нет, нет, – заверил я ее, – хотя, да. Во-первых, я так и не могу ничего вспомнить о том, что было после недели, проведенной мною с Медузой на озере Тритон, а мне хочется знать в точности, как и когда я умер. Но что и в самом деле интересует меня, так это как раскручивается мой храм. – Я имел в виду, как объяснил ей, когда мы вернулись в постель, что, учитывая, с одной стороны, нынешнюю скорость осмотра мною выставки – одно панно в день, – а с другой – существенное ускорение времени между сценами, мы за шесть дней перешерстили мою жизнь с момента златокапельного зачатия почти до конца моих воспоминаний. Следовательно, скоро – буквально в любой день – мраморная история должна достичь момента моей смерти и переброситься на нынешнее преображение. Что она рисует нынче, спросил я у Каликсы, если не саму себя вместе со мною в спиралевидных небесах – в процессе осмотра как раз нарисованных ею росписей?

Немного помолчав, она ответила: "Этой ночью я еще не готова ответить на твой вопрос". Но она настоятельно посоветовала мне учесть следующие два соображения: во-первых, коли бессмертие не имеет конца, нельзя ли заключить, что это относится и к храму, бесконечно разворачивающемуся от нашего ложа по небесам; с другой стороны, нужно заметить, что параллельно с возрастанием длины рельефов промежуток времени между изображаемыми на них сценами укорачивается: от крохотного I-B, например (Диктис вылавливает сетью принесенный прибоем сундук), до его соседа I-C (мой первый визит к Афине на Самое) за колонной сокрыт интервал почти в два десятилетия; между их пространными подобиями во второй серии – немногим более дней, a II-E отделяет от II-F-1 примерно столько же часов, сколько проспали и мы между их созерцанием. Не может ли в таком случае статься, что, подобно закручиванию спирали к центру, моя история будет вечно приближаться к настоящему моменту, но никогда его не достигнет? Так или иначе, ей казалось, что историю можно предполагать бесконечной.

– Но это же только выставка! А где реальная драма в реальном времени? Где ее кульминация?

Каликса серьезно улыбнулась:

– Думаю, что очень скоро кульминации достигнем мы оба. На сей раз одновременно.

– Хм-м.

Ты звучишь совсем как она; пожалуйста, не будь критична. Тот вечер, как я почувствовал, как раз таким и был: первым делом Каликса тогда объявила, поначалу весьма величественно, что наступает девятый день, с тех пор как солнце вступило в знак Льва, и день этот станет двадцать пятой годовщиной ее рождения, а также и двадцатой годовщиной другой красной даты в календаре ее жизни, но об этом она расскажет завтра. Чтобы отпраздновать юбилей, она предложила, поскольку, по ее подсчетам, до полуночи оставалось еще около часа, перевернуть наш обычный распорядок и насладиться рассказом до совокупления – с тем чтобы она смогла достичь четвертьвековой отметки в моих объятиях. Я был очень тронут – и встревожен косвенным значением ее новостей, – но заметил на это, что глосса на II-F-1 весьма в данных обстоятельствах неуместна и уж всяко не сыграет роль любовного зелья, поскольку, как ей известно, на этой утренней сцене представлено мое свидание с Медузой. Может, нам стоит просто перескочить через нее? Партию в трик-трак? Часок вздремнуть?

– Нет, – отрезала Каликса. – Со мной теперь все в порядке. Я хочу об этом послушать.

– Порядок, я и так догадываюсь, что с ней все в порядке. Я все еще ревную, но больше не хочу быть критичной.

Ладно. С ней, конечно же, в ту ночь, когда я рассказывал свою историю, все было в порядке. Надеюсь, с ней все в порядке и сейчас.

– Дело было утром, – сказал я ей. – Медуза сказала мне, что она и есть Медуза. Мы попробовали еще разок, больших сдвигов не намечалось; она замерла, повернувшись ко мне спиной – пожалуйста, не переворачивайся, – по-прежнему в одном кибисисе, и упросив меня ее не переворачивать, пока она не доскажет до конца свой рассказ. Сначала шла история ее жизни, часть которой она уже раскрыла мне на Самосе: ее распрекрасное девичество, насилие Посейдона, кара Афины, ее неведение касательно собственного горгонства и, наконец, ошибка, по которой она приняла меня за своего возлюбленного, а не истребителя.

Очень трудно рассказывать эту часть, особенно когда слушаешь ее ты.

– Но, пожалуйста, продолжай. Ты мне ее должен. Ну хорошо.

– Глаза ее открылись, поведала она, когда мой меч коснулся ее шеи, и последнее, что она увидела, было ее же отражение в моем щите – том самом, перед которым она некогда поправляла волосы в храме Афины. Зрелище столь ее подавило, что она была рада умереть; дальше она ни о чем знать не знала, пока Афина не сняла с нее скальп, оснастила новым телом и оживила; вот почему первое, что она потребовала, – вновь умертвить ее, если она все еще остается Горгоной. Тут имелась и некая странность: придя однажды в себя, она могла теперь вспоминать все деяния мертвой своей головы и делала это со смешанными чувствами. Если быть совершенно откровенным, она, несмотря на то что я ее убил, все еще меня любила и жила, будучи мертвой, ради тех моментов, когда я поднимал ее за волосы и она своим взглядом иссушала моих врагов. Ее заявление взволновало меня; я упрашивал ее сбросить мешок и позволить поцеловать прелестную головку, – она же ведь сказала, что прелестна? – с которой я так неправильно – с такими удачными результатами – поступил в ее предыдущем состоянии.

– Но она остановила мою руку, перечислив те тяжкие условия, на которых Афина вынесла ей амнистию: во-первых, стоит ей показать кому-нибудь свое лицо, и она немедленно вернется к своему горгоническому существованию.

– Это нечестно, – сказала Каликса. – При всем, что она рассказала…

– Вот именно. Но вдобавок предусматривалось одно вознаграждение и одна-единственная сулящая спасение оговорка. Афина даровала ей силу омолодить или раскрепостить – только единожды – либо того, на кого она взглянет, сбросив капюшон, либо того, кто, сбросив с нее капюшон, взглянет на нее сам; но даровать это благодеяние зрителю она должна была за свой собственный счет, ибо, по вышеперечисленным условиям, ей тут же предстояло вновь стать Горгоной.

– М-да, – сказала Каликса. – Твоя сестрица ничего не дает задаром.

– Она же не богиня справедливости. Я спросил у Медузы, что же за оговорка сулила ей спасение, но до поры до времени она не собиралась мне отвечать. Мне кажется, я упоминал, что она была застенчива и робка; на то, чтобы уговорами и лаской вытянуть из нее изложенное мною тут на двух страницах, у меня ушел не один день. В промежутках между признаниями – к которым я подталкивал ее, поверяя свои собственные затруднения на основе обменного курса семь к одному, – мы бродили по пляжу, купались и удили рыбу, судачили на общежитейские темы.

– И занимались любовью, – сказала Каликса.

– И пытались заниматься любовью. Ей это весьма нравилось; Посейдон – тогда, в храме – был с нею груб, ты ведь знаешь, как это бывает у богов.

– Ага.

– Никто никогда не учил ее предлюбовным играм и не показывал, что, собственно, с собой делать…

– Обещаю без критики, – сказала Каликса. – Я сама теперь вроде Медузы. Но я думала, что все это по большей части инстинктивно.

– Отнюдь,

– Ну ладно… она что, ничего не читала? Этакого, ты меня понимаешь.

– Как раз чтению она-то больше всего и предавалась, – отвечал я, – особенно чтению древних мифов и легенд; о них в основном и беседовали. Однако, как ты могла заметить, миф далеко не реальность: было приятно учить ее, как заниматься любовью, но от ее обескураживающей неопытности так же по-своему опускались руки, как и от твоей компетенции. К тому же меня, естественно, беспокоили условия Афины; в поведанной мне форме…

– Короче, ты оказался бессилен – как и со мною несколько дней назад.

– Да.

– Не все время, надеюсь. Сейчас я на стороне Медузы.

– Она, Персей, в самом деле так и сказала?

В самом деле.

– Только несколько первых раз, – ответил я. – С каждой ночью мы, совсем как и с тобой, продвигались чуть дальше. Оказывается, она боялась, что я не захочу ее, когда узнаю, что она была Горгоной и ее изнасиловал Посейдон, от которого она и родила Пегаса.

– Я разве что-то сказала?

– Но я честно ей признался, что все это меня не ничуть не волнует. Суть дела была в том – иначе от первого лица это не скажешь, – что Медуза в самом деле меня любила, впервые столкнувшись с этим чувством, и я осознал, что в последний раз меня в стародавние дни любила Андромеда. К тому же мы с ней оказались родственными душами и так восхитительно беседовали…

– Хватит ходить вокруг да около, – сказала Каликса. – Любил ты ее или нет?

Я ответил, прости меня, меня осаждали сомнения касательно нас обоих.

– Как я мог быть уверен, что скрывается за ее покровом? – ответил я. – И не притягивало ли меня к ней в первую очередь самое заурядное облегчение после всех моих треволнений, а то и просто-напросто тщеславие быть любимым?

– На самом деле, – сказала Каликса, – ты всего-то и хотел получить назад свои двадцать лет и Андромеду. Не пора ли перейти к спасительной оговорке?

Меня поразила ее проницательность.

– К ней мы и перешли на пятую ночь. Нам наконец все удалось как следует, она чуть-чуть научилась давать себе волю и даже ощутила первые всплески оргазма; было ясно, что очень и очень скоро все у нас образуется, достаточно было просто продолжать все как есть; пока мы отдыхали, прильнув друг к другу, я объявил, что люблю ее, и спросил, каково было последнее условие Афины, ибо я сгорал от желания увидеть лицо, говорившее таким нежным голосом и венчавшее столь прелестную шейку, прости меня.

Прости меня.

– Наконец я выпытал и это: если человек, который сбросит с нее завесу и на которого она обратит свою однозарядную милость, окажется ее истинным возлюбленным, оба они избавятся от времени, как звезды, и пребудут вместе навечно. Но так как она раньше не знала, что является Горгоной, и не могла теперь на себя посмотреть, при всем, что нам с нею было известно. Медуза, не исключено, по-прежнему оставалась Горгоной, а проведенная Афиной реставрация, может статься, – не более чем грязный трюк. Короче, тот, кто снимет с нее покров и поцелует ее, должен делать это с открытыми глазами, рискуя, что на веки вечные окаменеет в Горгоньих объятиях. "Я готова пойти на это, Персей, – сказала она мне в конце, – но тебе лучше еще разок все обдумать".

Каликса покачала головой:

– Не припоминаю никаких аналогов этому мотиву.

– Я тоже. На следующий день она была спокойнее обычного и вечером очень мягко сказала мне как раз то, что совсем недавно говорила и ты: на самом деле я любил ее меньше, чем она меня, и все еще половиной своего сердца оставался прикипевшим к Андромеде. В тот миг я хотел, чтобы и у меня был свой кибисис – спрятаться от стыда; я поклялся, что люблю ее, если вообще кого-нибудь, так сильно, как только на то способен, ее в действительности не познав и вообще…

– Правда, Персей?

– Ну да. Она, слушая меня, немного всплакнула; сердце мое разрывалось на части, и в то же время я был крайне возбужден; в этой истории бездна пола; я тронул ее, и она тут же, как в высшей степени зрелая женщина, оросилась; справился я почти так же справно, как с Андромедой. Медузу прорвало; говорю это не из тщеславия…

– Я знаю, почему ты это говоришь, – сказала Каликса. – Ну а что с тобой, Персей? Тебя не прорвало? Я думаю о нас – прошлой ночью, на самой грани…

Я объяснил ей, и это было истинно и для того, и для другого случая, что был все еще слишком озабочен, чтобы меня прорвало так, как я к тому привык с Андромедой в наши лучшие денечки. Удовольствие – да, и немалое удовлетворение, но все еще не прорыв безудержно восхищающего свойства, которому, скорее всего, не унести меня, пока мы не сможем ничем не стесненными подняться до тех же высот.

– Если когда-нибудь.

Я пожал плечами:

– В любом случае Медуза наконец кончила; пришел момент ее раскрыть.

– Да.

– Да.

Да.

– Но я этого не сделал, а просто крепко-накрепко обнимал ее, пока не заснул. На следующее утро она исчезла, я пробудился в одиночестве…

– Персей?

– Да?