Искусство возможности: Как сыграть свою лучшую партию в карьере и жизни

– Поэтому, – сказал я группе, – когда вы в следующий раз услышите партию второй скрипки, звучащую в вашей голове и напевающую «Я не пойду на лекцию, потому что я очень устал» или «Мне еще так много всего нужно сделать, но это все равно ни на что не повлияет», вспомните о том, что вы – студент-отличник. Студент, получающий А, – это лидер группы, его музыкальная партия всегда существенна, и группа не сможет исполнять свою музыку без него.

Однажды в Испании, проходя мимо небольшого магазинчика, я заметил на нем огромную вывеску со следующей надписью:

АЛЬВАРЕС

Сапожник и уроки игры для второй скрипки

В тот момент я мысленно понадеялся, что скромное основное занятие сеньора Альвареса ничуть не препятствует высоким порывам его учеников.

Однако, когда мне лично выпала честь играть в скрипичном квартете с Робертом Коффом, выдающимся вторым скрипачом из Julliard String Quartet, я пришел к убеждению, что подлинным лидером скрипичного квартета является именно вторая скрипка. Я понял это не потому, что Кофф выделялся на нашем фоне, а потому, что его партия настолько ясно и убедительно задавала внутренний ритм и гармонию произведения, что мы с трепетом внимали его волшебному исполнению и вскоре перестали быть «вторыми». Думаю, что в настоящем квартете все должно происходить именно так.

Роз. Как-то посреди второго семестра Бен попросил меня замещать его на лекциях, пока он будет дирижировать в Европе. Студенты всегда стремились к освоению новых методов, помогающих управлять состояниями нервной системы, и Бену казалось, что я смогу предоставить им достаточно важную информацию по этой теме.

Однако, приехав в консерваторию, я немало огорчилась, обнаружив, что сама оказалась тем человеком, который неожиданно разнервничался. Я с ужасом думала о предстоящей двухчасовой лекции, и мое бурное воображение рисовало довольно мрачную картину: я стою перед студентами, бледнея и дрожа, и при этом мы обсуждаем тему, посвященную волнению исполнителей. Это было невероятно унизительно.

Прежде всего я попыталась совладать со своим страхом и взять себя в руки, но эта затея не дала никаких результатов. Тогда я мысленно отчитала себя за неспособность справиться с собственным волнением.

Надо сказать, что в тот момент я совершенно не думала о том, что мне нужно будет присматриваться к студентам и разбираться, какой оценки они достойны.

Когда я вошла в аудиторию и предстала перед слушателями, сильное беспокойство все еще не покидало меня. Но вот я начала говорить, и тогда все изменилось.

– Я невероятно взволнована тем, что я здесь, – сказала я студентам (эта ложь была не так уж далека от истины), – потому что… (тут я запнулась, не зная, что говорить дальше)… потому что вы – творческие люди… А я не могу представить себе более подходящую аудиторию для обсуждения сегодняшней темы, к которой я испытываю особую любовь. Я говорю о творчестве.

И вдруг все, о чем я говорила, стало правдой. В одно мгновение я поставила своим слушателям оценку А и разглядела в них коллег. Они были именно теми людьми, с которыми я хотела общаться. А я находилась в точности там, где хотела быть. Получается весьма странно: у нас всегда есть возможность изменить к лучшему свое мнение о группе, которую мы обучаем, или об оркестре, которым дирижируем, или о коллективе, которым руководим, но почему-то мы чаще всего исходим из того, что с этими людьми все равно не получится работать легко, радостно и эффективно!

Лекция незаметно приближалась к концу, но студенты все продолжали увлеченно придумывать истории о том, какой они хотели бы видеть свою жизнь и свою работу, истории о неувядающей любви к искусству и об успешной реализации творческих способностей. А ответ на вопрос о таинственной природе сценических волнений совпал с секретом жизни: что придумаем, то и будет.

Оценка А, поставленная окружающим нас людям и нашим с ними отношениям, – это существенный, убедительный шаг в сторону воплощения всего придуманного нами. Оценка А – всего лишь плод воображения, число 68 – тоже, и мы выбираем из них то, что нам больше подходит. Некоторые читатели наверняка могут прийти к заключению, что мы предлагаем им «направлять в позитивную сторону» негативное мнение, думать о других «только самое хорошее», или «позволять прошлому быть прошлым». Но это не совсем так. Отметка А вовсе не означает попытки обелить других людей. И эта оценка не значит ровным счетом ничего, если за ней вы не видите личность, с которой искренне хочется общаться. Даже убийце можно поставить оценку А и рассматривать его как человека, осознающего, что он унизил свое человеческое достоинство и утратил над собой контроль. Можно подарить эту отметку и угрюмой, скрытной, ленивой девочке-подростку, которая встает лишь к обеду. Ведь она наконец проснется, и ваш разговор пройдет иначе, чем прежде. Потому что она станет для вас человеком, чья истинная природа стремится быть полезной. И вы будете осознавать важность вашего с ней общения, даже несмотря на то, что в тот момент она растеряется и не сможет найти нужных слов в ответ.

Когда вы ставите оценку А, приготовьтесь услышать мнение, которое может не совпадать с вашим собственным. Речь идет о взглядах того человека, которого вы удостоили отметки А, особенно если вам предстоит с ним общаться. В этом случае стоит помнить о том, что вам выпала редкая возможность выслушать и понять чью-то свежую мысль.

В нашем повседневном Мире измерений те оценки, которые мы раздаем другим, всецело зависят от нашего настроения или от взглядов и принципов. Мы можем не сойтись с кем-то во мнении по тому или иному вопросу, занизить оценку этого человека и, не выслушав его до конца, так и не узнать о том, что же он хотел сказать на самом деле. В Мире измерений оценка, поставленная нами кому-то из наших знакомых, неизбежно меняется в разных ситуациях, и каждый раз она обозначает новые рамки, ограничивающие и сдерживающие те реальные отношения, которые возможны между нами.

Малер и Катрин

Бен. Скрипачке из моего оркестра удалось однажды обнаружить одну нехитрую штуку: если отбросить общепринятое мнение об ограниченности детских интересов и недостаточном уровне детского понимания, т. е. не принимать на веру никаких подобных предположений, может произойти чудо.

Бостонская филармония запланировала на осень выступление нашего оркестра с Девятой симфонией Малера. А поскольку эта музыка чрезвычайно сложна, я разослал кассеты с записью произведения каждому музыканту оркестра, чтобы за лето они поближе с ним познакомились. Одна из наших скрипачек, Анна Гупер, увезла с собой кассету на остров у побережья штата Мэн, где она отдыхала вместе с родственниками.

Как-то во время прослушивания кассеты пятилетняя Катрин, племянница Анны, спросила: «Тетя, а о чем эта музыка?» В ответ Анна принялась сочинять для маленькой девочки историю о грозном огнедышащем драконе и о прекрасной принцессе, томящейся в заколдованном замке. Сказка о принцессе и спасшем ее благородном рыцаре, придуманная и рассказанная Анной, уложилась ровно в 19 минут звучания симфонии.

Прошел день, и маленькой Катрин снова захотелось послушать музыку о прекрасной принцессе. Анна поставила кассету и, напоминая Катрин лишь ключевые моменты сюжетной линии, предоставила девочке возможность фантазировать самой.

Когда по просьбе Катрин симфония Малера зазвучала в третий раз, то, дослушав ее примерно до середины, девочка неожиданно спросила: «Тетя Анна, а о чем эта музыка на самом деле?»

Немало удивившись вопросу своей пятилетней племянницы, Анна принялась рассказывать ей подлинную историю композитора Густава Малера. Она поведала девочке о том, какой печальной была его жизнь, что семеро его братьев и сестер умерли в детстве от болезней, и потому гроб стал в их доме едва ли не предметом мебели. Анна рассказала об отце Малера, который много пил, был жесток со своим сыном и постоянно угрожал жене-калеке. Узнала Катрин и о том, что маленькая дочь Густава Малера умерла в четыре года и до конца своих дней он так и не смог смириться с этой потерей; что Малера вынудили оставить важную для него работу в Венском оперном театре из-за того, что он был евреем.

– И вот незадолго до написания этой симфонии, – продолжала свой рассказ Анна, – Малер узнал от врача, что у него слишком слабое сердце и что ему осталось жить совсем недолго. Тогда Малер решил проститься со всем на свете и оглянуться на свою жизнь. Вот почему его музыка столь грустна и финал произведения уходит в никуда. Это Малер изображает свою смерть, свой последний вздох – такими, какими он их увидел.

Анна попыталась объяснить Катрин, что Малер далеко не всегда был таким печальным; он любил природу, был отличным пловцом, ему очень нравилось ходить пешком. Он умел заразительно смеяться и страстно любил жизнь, и все это тоже слышно в его музыке наряду с печалью и гневом на свою неизлечимую болезнь, жестокость отца и беспомощность матери. Малер хотел, чтобы в симфонии нашла отражение вся его жизнь, и внимательный слушатель способен уловить все многообразие ее звучания. На следующий день Катрин подошла к Анне и сказала: «Тетя Анна, тетя Анна, давай послушаем сегодня музыку о том человеке». Разумеется, они послушали симфонию в тот день. И на следующий день тоже. Родители Катрин рассказывали, что в то лето их дочь слушала Девятую симфонию Малера около сотни раз. А в октябре они всей семьей отправились в Бостон, который находился в четырех часах езды от них, чтобы послушать Девятую симфонию Малера в исполнении нашего оркестра. Все наше выступление Катрин сидела с широко раскрытыми глазами. А позже она написала мне благодарственную открытку, смысл которой, в переводе на «взрослый» язык, состоял в следующем: «Бенджамину – с любовью от Катрин. Спасибо за Девятую Малера. Она мне очень понравилась».

Я повсюду ношу с собой эту открытку. Она напоминает мне о том, что мы редко замечаем неординарность наших детей и не постигаем их истинные интересы. Как редко мы ставим детям оценку А!

После того как судья Верховного суда Тургуд Маршалл ушел в отставку, его однажды спросили, каким из своих достижений он больше всего гордится. Его ответ был прост: «Наилучшим образом я поступал тогда, когда делал все, что было в моих силах». Разве бывает ответ достойнее? Судья Маршалл поставил себе оценку A, и в этой системе координат был волен рассуждать о своих ошибках, допущенных и при работе в суде, и в других делах, которые могли бы обстоять совершенно иначе, имей он доступ к иным точкам зрения.

Оценка А, поставленная самому себе, не имеет ничего общего ни с хвастовством, ни с возросшим самолюбием. Ее назначение не в том, чтобы вести счет вашим личным достижениям. Оценка А снимает вас с того пьедестала, на котором лишь две ступеньки – «успех» и «поражение»; она похищает вас из Мира измерений и переносит во Вселенную возможности. Эта система координат позволяет вам разглядеть в себе истинного человека и быть тем, кто вы есть, не сопротивляясь вашим склонностям и не отрекаясь от них.

Пересмотр событий прошлого

Приняв безусловную и неизменную оценку А, мы открываем перед собой безграничные возможности изменения личной истории. Это позволяет пересмотреть те отметки, которые мы ставили другим, когда были детьми, и те отметки, которые влияют на нас сейчас, превращая нашу жизнь в полуправдивую легенду. Как часто мы возносим до неоспоримой истины выводы, сделанные нами в раннем возрасте, совершенно забывая о том, что оценку ставил ребенок. Грустные моменты из прошлого, ставшие для нас тяжелыми воспоминаниями, мы вполне способны заменить более мудрыми историями, без детских страхов, и тем самым устранить психологические преграды, которые до сих пор мешают нам развиваться.

Толчком для пересмотра собственного прошлого служит обычно ощущение безнадежности, испытываемое в настоящем, и отчаяние при очередном повторении какого-то печального опыта. Нам кажется, что наше аналитическое мышление бессильно помочь в этой ситуации, и тем не менее некоторые из нас постоянно анализируют события своей жизни и никогда от этого не устают. Взгляды людей, с которыми мы взаимодействуем, кажутся нам столь устойчивыми. Разве можно изменить их? Мы не понимаем собственной роли в этой непростой ситуации и редко занимаем активную позицию. Может, нам следует относиться повнимательнее к тем оценкам, которые мы выставляем?

Роз и ее отец

Роз. Я поняла это несколько лет назад, после неприятной размолвки с мужем, которая больно задела и его, и меня, отдалила нас друг от друга. Оставшись наедине с собой, я попыталась вернуться к оценке А, обходя стороной проторенный путь упреков и обвинений. Я оглянулась назад в поисках причины, которая привела меня к текущим событиям. И в тот момент я задала себе вопрос: а какую оценку я поставила тому самому первому мужчине в своей жизни, моему отцу? Отец умер 12 лет назад, но вместе с воспоминаниями о нем всплыли и оценки, которые я ему выставляла.

Мои родители расстались почти сразу после моего рождения, и я виделась с отцом редко и нерегулярно. Он жил со своей новой женой и ребенком по соседству с нами до тех пор, пока мне не исполнилось шесть или семь лет. Мы с моей старшей сестрой могли навещать его едва ли не каждую неделю, но когда он переехал с семьей в другой конец страны, наше общение почти прекратилось. Правда, моя сестра как-то раз отдыхала по приглашению отца во Флориде, занимаясь вместе с ним подводной рыбной ловлей. Тогда мне было уже восемь, и я попросила отца, чтобы он и мне организовал самостоятельную поездку к нему в гости. Но он отказал мне. Подростком я по-прежнему стремилась повидаться с ним, но мои попытки привели к плачевному результату: отец перестал встречаться даже с моей сестрой. К 18 годам я потеряла всякую надежду увидеться с ним.

Когда мне было за 20, я могла встретиться с ним несколько раз, когда он был проездом в Нью-Йорке. Но его жизнь сложилась совсем не так, как ему хотелось. Он с нетерпением ждал выхода на пенсию, чтобы отправиться во Флориду и предаться заслуженному отдыху. Но мечтам отца не суждено было сбыться. Мы были потрясены, узнав, что в 65 лет он наложил на себя руки.

Спустя несколько лет после его смерти я пыталась ответить на важные для меня вопросы. Любил ли он меня? Нет. Но, если посмотреть правде в глаза, то о какой любви может идти речь, если он совершенно меня не знал? Проблема, на мой взгляд, состояла в том, что мы с ним так никогда и не общались. И какую оценку я могу ему поставить? Может, В– или даже С. Но на каком основании? Потому что он не предпринял никаких усилий для того, чтобы узнать получше свою собственную дочь. Он совершенно не знал меня и потому не любил. Если бы он знал меня, если бы он выкроил время и познакомился со мной поближе, он полюбил бы меня.

Размышляя надо всем этим, я пришла к выводу, что на всю мою жизнь наложила тяжелый отпечаток моя убежденность в том, что отец не любил меня. Я задумалась над тем, сказывалось ли это на моих отношениях с другими людьми, и ответ оказался положительным. По правде говоря, это были те рамки, в которые я так или иначе помещала все свои отношения с близкими. Пыталась ли я, чувствуя себя нелюбимой, сделать все возможное, чтобы другие люди узнали, поняли и приняли меня такой, какой я есть? Абсолютно во всех случаях. И каждый раз я уходила, ощущая себя невероятно одинокой.

А могла ли помочь оценка А моим отношениям с отцом? Можем ли мы вырваться из созданных нами самими рамок? Видимо, мне следовало бы начать с предположения о том, что он любил меня, по крайней мере отчасти. Но куда двигаться дальше? И как объяснять известные мне факты?

И вот я поставила отцу отметку А. Я сказала:

Он любил меня.

– Допустим, – продолжила я. – Но раз я внушаю себе, что он меня любил, значит, я могу предположить, что он знал меня хотя бы чуточку.

Он любил меня.

Он знал меня.

– Но тогда почему он не хотел встречаться со мной? Почему мы утратили с ним контакт?

Ответ последовал из моих новых предположений:

Он любил меня.

Он знал меня.

Он думал, что ему нечего мне предложить.

Именно так. Мой отец был недоволен собой. А кто еще может так отчаянно порвать с миром, кроме человека, полагающего, что он не способен дать другим ничего существенного?

И впервые в жизни из моих глаз брызнули слезы… Я и сама не поняла, что оплакивала – то ли отца, то ли наши с ним отношения. Я не нахожу объяснения этим слезам, но их причиной была вовсе не жалость к себе. Мое прошлое обрело новый смысл, который был более убедителен и более созвучен мудрой половине моей души, нежели та история, в которую я верила прежде. Я оглянулась на другие отношения и обнаружила, до чего абсурдно полагать, что люди, предлагавшие мне партнерство, не любили и не знали меня. Более того, что за странная это идея – верить, будто ты сам сделал все возможное для того, чтобы другие тебя поняли и приняли!

Я продолжила свои рассуждения и подумала о том, что на самом деле мой муж знает и любит меня, что он всегда отдавал мне все, что только мог предложить. Позже, разговаривая с ним, я вела свою беседу с точки зрения оценки А и видела в нем человека, который может и хочет слышать меня. Когда я находилась в таком состоянии, мне в голову пришла мысль о том, что все разговоры на свете станут полезными лишь при общении, вдохновляемом оценкой А. Я никогда не думала об этом прежде.

Спустя несколько дней после пересмотра моих отношений с отцом я разбирала стопки старых книг, которые обнаружила у нас в подвале. Вдруг откуда-то выскользнуло письмо и решительно приземлилось прямо у моих ног. Оно было написано рукой моего отца больше 20 лет назад. Я смотрела на письмо так, словно увидела его впервые. Я могла поклясться, что не получала от отца ни единого письма за всю свою жизнь.

Дорогая Розамунда!

Мне было очень приятно видеть тебя. Надеюсь, что ты выбрала профессию, которая позволяет работать с другими людьми и оказывать им помощь. Потому что мне кажется, что ты в этом по-настоящему талантлива.

С любовью, твой отец

Он знал меня именно такой, какой я хотела быть в его глазах.

Так всегда происходит в жизни. Как только вы начинаете ставить людям оценку А, все самое значительное, что скрывалось от вас многие годы, словно за вуалью, начинает проявляться одно за другим. Неожиданно находятся письма, всплывают воспоминания. Происходят новые открытия. И когда подлинная суть отношений уже не подлежит сомнению, мы спрашиваем самих себя: а что же делать теперь?

Многие люди страдают, поняв, что в свое время их родители сознательно отказывались ставить им оценку А. Неужели спустя годы ничего нельзя изменить? Мы так часто слышим искренний и печальный совет: «Ты не в состоянии изменить других». И тем не менее большинство из нас не оставляют попыток до конца жизни. Разумеется, это изречение истинно, но только в Мире измерений, где люди и предметы обладают постоянными свойствами. Однако во Вселенной возможности вы, несомненно, сумеете преобразить людей. Они меняются во время разговора с вами. Тут вы можете спросить: «А кто, собственно, проводит все эти изменения?» И ответ будет таким: отношения, поскольку на арене возможности все происходит именно в этом контексте.

Мы познакомим вас с письмом человека, узнавшего об экспериментах с оценкой А и изменившего свою жизнь благодаря волшебной силе музыки. Все это произошло с ним за один день.

Дорогой мой Бенджамин Зандер!

Только что Вы закончили свое выступление перед руководством Еврейской здравоохранительной системы Северного побережья и острова Лонг-Айленд. И теперь мне предстоит вернуться к моим обязанностям одного из вице-президентов этой организации (весьма надуманное звание, не правда ли?). Так все и произойдет. Но сперва я сяду за стол и кратко изложу Вам свои мысли по поводу того, какое влияние оказали на меня сегодня Ваши слова, энергия и юмор.

Я – тот человек, который подходил к Вам и рассказывал о том, что во время Вашего выступления с ним произошло волнующее событие – он помирился со своим отцом. В моем отце текла немецкая и шведская кровь. И всю свою взрослую жизнь я изо всех сил пытался понять, почему за те 25 лет, которые мы провели с ним под одной крышей, он никогда, ни разу не сказал мне: «Я люблю тебя». О, мы проделали немало работы, ощущая себя одной семьей. И я полагаю, что «воспитательный процесс», проводившийся им в форме замечаний, навсегда оставил след в моей душе. Тем более что этот опыт весьма смягчается тем обстоятельством, что я и сам имею счастье быть отцом пяти замечательных детей.

Перед тем как исполнять Шопена, Вы сказали нам, что всегда следует выкраивать время для воспоминаний о тех людях, которых уже нет в нашей жизни. Я подумал тогда о своем отце, и в моей голове снова возник все тот же назойливый вопрос, по-прежнему остающийся без ответа: почему он так никогда и не сказал мне «Я люблю тебя»?

И затем, подобно вспышке молнии, меня посетило воспоминание об одном событии, произошедшем с нами по меньшей мере лет 45 назад. В детстве я болел астмой и частенько не мог встать с кровати и подбежать к двери (как того требовала мать), чтобы поздороваться с отцом, обнять и поцеловать его, когда поздними вечерами он возвращался домой после работы на гостиничной кухне. Мне очень хотелось тогда, чтобы все было наоборот, чтобы он сам поднялся ко мне, прикованному к постели, тяжело дышащему и с таким нетерпением ждущему его, чтобы обнял меня, поздоровался и, может быть, – о, всего лишь может быть! – ласково сказал бы: «Привет, Джонни, я люблю тебя». Но эти слова так никогда и не прозвучали.

Слушая Вашу музыку, я вдруг вспомнил о вечере 45-летней давности, когда я снова болел. Но в тот раз все было по-другому. Отец сидел рядом и, как только я начинал бороться за очередной свой вздох, нежно гладил меня по волосам. Мне очень хотелось тогда, чтобы этот миг длился вечно.

Сегодня, когда Вы исполняли Шопена, слезы подступали к моему горлу. Внезапно я понял, что, хотя мой отец так и не произнес вслух слова «Я люблю тебя», однажды он сообщил мне о своих чувствах еще более отчетливо – в тот вечер, когда нежно гладил меня по голове своей сильной отцовской рукой.

Я совершенно забыл об этом случае. Видимо, из-за моего желания сохранять дистанцию между собой и отцом. А может, мне хотелось доказать самому себе, что я рос без любви или что мой отец был бездушным человеком, который только и знал, что работал, работал и работал. Но я ошибался. Мой отец много раз показывал мне свою любовь.

Всю жизнь мы проводим в ожидании какого-то «особенного послания», оставаясь слепыми к тому, что это послание уже получено и находится где-то внутри нас. Просто не надо требовать от него, чтобы оно было написано именно на НАШЕМ языке и в точности соответствовало НАШИМ стандартам. Когда человек открыт для новых возможностей, он начинает понимать, что предмет его поисков может все время пребывать прямо перед ним.

Спасибо!Джон Имхоф

Единственная благодать, которую вы можете получить, – это та благодать, которую вы можете себе представить. Оценка А излучает новые возможности и в семье, и на работе, и в обществе, придавая силы, принося ощущение радости и полноты, способствуя расцвету таланта и подъему деятельности. Кто знает, есть ли всему этому предел?

Cтарая притча добавит еще один важный штрих к рассказу об оценке А.

История о монахах

Некий монастырь пришел в упадок и переживал тяжелые времена. Когда-то в его стенах обитал великий орден, но из-за религиозных гонений в XVII и XVIII вв. монастырь лишился былой славы и распрощался со своими владениями. Разрушение, достигло такой степени, что в главном здании монастыря осталось только четыре монаха и аббат-настоятель, и всем им было уже далеко за 70. Ясно, что это был вымирающий орден.

Посреди густого леса, окружавшего монастырь, стояла лачуга, в которой любил уединяться раввин, живший в близлежащем городке. Как-то настоятель решил навестить раввина в его лесной хижине, чтобы тот посоветовал, как спасти монастырь от упадка. Радушно встретив аббата, раввин выразил ему свое сочувствие.

– Я хорошо понимаю вас, – сказал он. – Люди утратили духовность. Уже почти никто не ходит в синагогу.

Старый раввин и старый настоятель плакались друг другу, читали Тору и Библию, тихо беседовали о серьезных вещах.

Вскоре аббат собрался уходить. Они обнялись на прощание.

– Я замечательно провел время, – сказал напоследок аббат, – но не справился с тем заданием, которое привело меня сюда. Не посоветуете ли вы мне, равви, как спасти наш монастырь?

– Нет, к сожалению, я не знаю, чем помочь вам, – ответил раввин. – Мне нечего посоветовать вам. Но одно могу сказать наверняка: один из вас – Мессия.

Когда об этих словах раввина узнали остальные монахи, они немало удивились, какой значительный человек кроется среди них. «Мессия среди нас? Он живет здесь, в нашем монастыре? Может, раввин имел в виду самого аббата? Разумеется, Мессия – это наш аббат, который на протяжении столь долгих лет возглавляет наш монастырь. С другой стороны, может, раввин говорил о брате Томасе, воистину святом человеке. А может, это брат Элрод, который отличается особым благонравием? К тому же Элрод очень мудр. Конечно же, раввин не имел в виду брата Филиппа, потому что тот слишком пассивен. Тем не менее он каким-то непостижимым образом всегда оказывается рядом в нужную минуту. И разумеется, раввин вряд ли говорил обо мне. Или я ошибаюсь? О Боже, только не я! Я не могу значить для Тебя так много! А может, я не прав?»

Размышляя в таком духе, старые монахи стали относиться друг к другу с необычайным почтением, так как не исключали возможность того, что кто-то из них – Мессия. А поскольку каждый из них понимал, что и сам он также может оказаться Мессией, у монахов появилось глубочайшее уважение и к самим себе.

А поскольку лес вокруг монастыря был на редкость красивым, то время от времени в обитель приходили люди, проводившие свой досуг на природе и путешествовавшие по живописным старинным тропам, которые чаще всего вели к монастырю. Попадая в обитель, люди окунались в атмосферу необычайного уважения, окружавшую пятерых монахов, и проникались ею до глубины души. Они стали посещать монастырь чаще, приводя с собой знакомых и близких, которые, в свою очередь, приводили туда и своих друзей. Некоторые из молодых людей заводили беседы с монахами. Спустя некоторое время один из юношей попросил монахов, чтобы его приняли в орден. Затем к ним присоединился еще один парень, а затем еще один. Через несколько лет монастырь снова стал обителью преуспевающего ордена и благодаря мудрости и дальновидности раввина превратился в удивительное и подлинное сообщество света, добра и любви ко всему сущему.

Занятие 4

Человек как вклад

Прогуливаясь по кромке прибоя, мужчина замечает молодую женщину, движения которой напоминают ритуальный танец. Женщина то наклоняется, то выпрямляется во весь рост, занося руку над головой. Подойдя ближе, мужчина видит, что побережье сплошь усеяно морскими звездами, и женщина швыряет их одну за другой обратно в море. Мужчина подшучивает над женщиной: «Куда ни глянь, по всему побережью разбросаны морские звезды. От того, что вы вернете парочку назад в море, ничего не изменится». Улыбаясь, женщина наклоняется, поднимает с земли очередную морскую звезду, бросает ее в воду и спокойно отвечает: «Конкретно для этой – непременно изменится».

С самых ранних лет мы понимаем, что впереди нас ждут конкретные задачи, требующие решения, и рубежи, которые необходимо преодолеть. Наша жизнь часто походит на полосу препятствий. И чтобы улучшить успехи, мы затрачиваем очень много времени на изучение преград на нашем пути. Мужчина из приведенной выше истории, рассуждая о неисчислимости морских звезд на берегу, обращает внимание лишь на препятствия. Он предупреждает молодую женщину о том, что все ее усилия тщетны. Слишком много морских звезд выброшено на берег, а времени мало. К тому же не хватает людей и ресурсов, да и результаты проделанной работы трудно оценить.

В этой истории, однако, ничего не говорится ни об «успехе», ни о «провале» подобной спасательной миссии, ни о том, сколько морских звезд выжило и сколько погибло. В ней нет сведений о прошлом и прогнозов на будущее. Мы узнали лишь, что молодая женщина улыбчива и спокойна, а ее движения напоминают танец. Мы привыкли судить о прогрессе по отсутствию того или иного. И все-таки жизнь требует от нас, чтобы мы вносили в нее свой посильный вклад и совершали полезные дела. Не потому, что количество наших добродетелей можно измерить, а потому, что жизнь станет историей, которую мы пишем и рассказываем.

Игра за ужином

Бен. Я вырос в традиционной еврейской семье, отличающейся, помимо теплой домашней атмосферы и куриного супа, твердым убеждением, что дети должны быть «успешными». Оно никогда не произносилось вслух, но подразумевалось во многих совместных поступках.

Например, каждый вечер за ужином, как только родители занимали свои места на противоположных концах стола, а мы, четверо детей, рассаживались между ними, отец поворачивался к самому старшему из нас и спрашивал: «Что тебе сегодня удалось сделать?» Мой брат начинал описывать все свои достижения за день, и этот его рассказ казался мне невероятно длинным. Затем тот же вопрос адресовался моему второму брату, а потом и моей сестре. К тому времени, когда наступал мой черед, я уже превращался в комок нервов, потому что обычно не знал, какие из своих занятий считать значительными, а какие нет. Кроме того, меня спрашивали не о том, чем я сегодня занимался, а о том, чего я достиг. А мне казалось, что по сравнению с моими совершенными братьями и сестрой я не сделал ровным счетом ничего достойного. Потому мое взросление сопровождалось постоянным чувством скрытой тревоги, не покидавшим меня до среднего возраста.

Стремление быть успешным и страх перед неудачами неотделимы друг от друга, как две стороны медали. Оба этих чувства требовали от меня невероятных усилий и заставляли страдать и меня самого, и тех, кто был рядом. Разумеется, весьма неожиданным оказалось то, что даже при возрастании моих успехов напряжение почти не уменьшалось.

И так было до тех пор, пока на меня не вылили ушат холодной воды: моя вторая жена заявила, что ее не устраивает наша совместная жизнь.

При этом она утверждала – хотя на первых порах я ее и не слушал, – что мы могли бы поддерживать наши отношения, выбрав для них подходящую форму. Несомненно, наша семья не была бы благополучной при сохранении прежних условий. «Давай придумаем для наших отношений такую форму, – сказала она, – которая помогала бы нам оставаться полезными друг другу. И давай установим такую дистанцию между нами, которая позволила бы каждому из нас оставаться самим собой». Потерпев неудачу в отношениях во второй раз, я понял, в чем дело, и ухватился за эту идею. Я осознал, что все мои цели были весьма надуманными и что погоня за успехом была всего лишь игрой. Я пришел к выводу, что мне необходимо изобрести какую-то другую игру.

Мой выбор остановился на игре с названием «Я – вклад». В отличие от успеха и неудачи у вклада нет обратной стороны. У него нет двух полюсов. Внезапно я обнаружил, что страшный вопрос «Достаточно ли я сделал?» и еще пострашнее «Меня любят за то, какой я есть, или за мои достижения?» можно заменить более веселым вопросом: «Каким вкладом я буду сегодня?»

Когда я был мальчиком, отчитывающимся о своих успехах за семейным столом, а потом взрослым, который играл в успех и неудачу, я непрерывно примерял на себя стандарты, придуманные другими. И при этом мне казалось, что все идет не так, как следует. Я все время чувствовал, что, кроме того оркестра, которым я дирижировал, существует какой-то другой оркестр, в котором я достиг бы большего успеха. Потому каждый раз, поднимаясь за дирижерский пульт, я не мог отдаться своему делу полностью. Отправляясь на свидание, я всегда поглядывал по сторонам в поисках более подходящих кандидатур. Слишком многое из проделанного я измерял с точки зрения большего успеха и поэтому редко испытывал удовлетворение и в личном, и в профессиональном плане.

Работая дирижером, я зачастую подчинял своим амбициям музыкантов и администрацию и независимо от их поддержки относился к ним с прежним недоверием. Игра, в которой я участвовал, предполагала соревнование; в этой игре вы заключаете союз с теми, кто находится на вашей стороне и чьи цели совпадают с вашими; но вы не можете всецело полагаться на тех, кто стремится к чему-то другому, особенно если их желания не совпадают с вашими.

Приняв игру под названием «Вклад», я неожиданно для себя обнаружил, что нет на свете более замечательного оркестра, чем тот, которым я дирижирую в настоящий момент, и нет человека лучше, чем тот, что рядом. И что вообще нет такого слова – «лучше». Играя во «Вклад», вы просыпаетесь утром и радуете себя мыслью, что станете подарком для других.

В этой новой игре вопросы о том, что вы за человек, какое место занимаете или как много денег надеетесь заработать, не то чтобы исчезают – нет, они просто оказываются совершенно в другом месте, где жизнь подчиняется совершенно другим законам.

Употребляя на страницах этой книги понятие «игра», мы вовсе не хотим сказать, что наши действия не имеют никакого значения и ни на что не влияют. Мы лишь подчеркиваем, что избранная нами модель действий предполагает некий набор правил и что эти правила определяют наше поведение подобно тому, как футбольные правила определяют действия игроков на поле.

Участвуя в той или иной игре, мы соглашаемся принять ряд ограничений, что и позволяет нам играть в нее и выигрывать. В футболе гол засчитывается только в определенных случаях, например когда мяч не ударяли рукой. А в известной игре «Эрудит» каждый из игроков пытается составить из имеющихся букв такое новое слово, которое принесло бы ему максимальное количество очков, но в его распоряжении всего лишь семь букв и нельзя предлагать несуществующие слова.

Половина удовольствия, доставляемого такими играми, где жестко прописаны правила, состоит в том, что они заставляют нас приспосабливаться и побеждать в особых условиях, исчезающих с окончанием игры. Завершив игру, участники пожимают друг другу руки, договариваются о реванше или расходятся по своим делам. Такова природа игр, которые представляют альтернативную систему координат для нашего самовыражения и роста и отвлекают нас от мрачноватого контекста повседневной жизни.

Представление своей профессиональной или семейной жизни в виде игры дает вам двойное преимущество. Во-первых, фокус внимания смещается с выживания на возможность роста. Во-вторых, вы начинаете видеть и другие игры, в которые можете играть в сложившихся обстоятельствах. Назовите свою деятельность в той или иной области игрой, и теперь не вы подчиняетесь ей, а она вам.

Внимательно прочитайте правила игры, в которую собираетесь играть. Если они не подходят вам, откажитесь от этой игры и выберите другую, которая вам больше по душе. И сыграйте в новую игру со всей отдачей, не забывая о том, что «Все это придумано».

Упражнение

В качестве упражнения к этой главе мы предлагаем вам рассмотреть в качестве вклада самого себя, а также других людей. Вот что вам нужно сделать.

1. Присвойте самому себе звание Вклад.

2. Живите так, как будто вы способны что-то изменить, пусть даже не всегда понимая, как и почему.

Вы увидите, что игра «Вклад» наделяет удивительной силой, преобразующей конфликты в полезный и ценный опыт.

Две стороны щедрости

Роз. Супруги, обратившиеся ко мне за советом, годами участвовали в одной печальной игре, пока не открыли для себя игру «Вклад». И Роберт, и Марианна занимались научной деятельностью, и деньги – точнее, их отсутствие – были источником постоянной головной боли. У них было двое детей: старшая дочь уже жила самостоятельно, а младший ребенок учился в колледже. Но даже отказывая себе во всем, очередную выплату налогов супруги всегда встречали с пустыми карманами.

Мать Марианны была состоятельной женщиной, однако придерживалась принципов кальвинизма, особенно в отношении бережливости и трудолюбия. Ежегодно с наступлением апреля Марианне приходилось идти к матери и просить в долг недостающую сумму. И каждый раз, прежде чем выдать деньги, мать читала дочери длинную лекцию о преимуществах планирования.

К наступлению очередной выплаты налогов мы занимались с Марианной уже около шести месяцев. Она пришла ко мне на встречу в страхе перед традиционным визитом к матери, у которой собиралась попросить $2000. Это была минимальная сумма, которой, по подсчетам Марианны и ее мужа, должно было хватить для выплаты налогов. Марианна злилась на себя за то, что оказалась не в состоянии обеспечить семью, и сердилась на мать, которая, хоть никогда и не отказывала, однако не могла обойтись без нотаций. Марианне казалось несправедливым, что ее мать живет припеваючи в достатке, а ее дочери едва сводят концы с концами. Я обдумала ее положение с точки зрения игры «Вклад».